Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница7/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   37
– Я – «Святой Адам»… – Видели мы святых… – Мои кресты бесценны. Этот, – тронул деревянный, – черничка подарила… – Как звать черничку – А зачем вам – улыбнулся. – Не думай, я с ней не буду… Раз спрашиваю, отвечай! – Ариша, – как по команде выдал. – Этот, – Петров ткнул ручкой в медный. Сережа для пущей важности расцвёл: – Батюшка Николай… – Какой еще батюшка – Вы, чё, благочинный… Из Новоспасовки… Петров быстро записал. – А третий – ткнул в красный. – Это мне батюшка Михаил, – погладил распятие и поцеловал. – Какой еще Михаил – Из Липовки… Знаете – И впрямь, ты «святой». Давай, рассказывай, как звать-величать И не спеши, я записываю. Макнул перо в чернильницу. Стал писать дальше. – По-мирскому, Сергей Яковлевич… – Фамилия у тебя какая, Сергей Яковлевич – Зайченков…– еще больше расплылся. Большой начальник в гимнастерке обратился по имени и отчеству. – Зайцем по полям скачешь… – Ну, зачем вы так, – поморщился. – У меня послушание… – Где ж ты, Сергей Яклич, родился – В Сукмановке… – Есть такое село… Чем занимаешься Сергей Яклич.. – Побираюсь… – Во! Все заводы строят, в колхозы идут, а ты побираешься… Контрреволюцию разносишь… – Что вы, какая контрреволюция! Мы бедные. К тому же я недоразвит. Вот мать и послала милостыню просить… Петров положил ручку, прошел к печке, бросил в топку поленья. Она загудела сильнее. Заходил детина в шинели с винтовкой за спиной и бросал на пол охапку дров. Можно было подумать, что не скоро окончится разговор человека в гимнастерке и молодого человека с крестами на груди. – А что это за девка была с тобой – спрашивал Петров, снова макая перо в чернильницу. – Это Палага… Её мать упросила меня взять странствовать… Её «Святой Еленой» зовут, – сказал внушительно Сергей, утерев мокрый нос рукавом. – Долго странствуете – Несколько лет… Петров посмотрел на рваные одежды собеседника, на сбитые ботинки с торчащими из них гвоздями: – Где бывали – О, сначала здесь. У старца. Он на Новый Афон ходил. Знаете, вериги носит… – Это где ж такой – засунул кончик ручки в рот. – В Туголоково… – А про колхозы говорил – Говорил, – ответил Серега, а потом вдруг замолчал. – Что – как вперился. – Да, плохо… – Что плохо… Говори, как на духу! – Говорил, – сказал и заплакал: – Он говорил идти в колхоз. Всё равно задавят налогами и хлебозаготовкой. Дяденька, отпустите меня… «Есть наживочка на старца», – подумал чекист и сказал: – Отпущу… – А не обманете – протёр глаза Сергей. – Вот тебе слово чекиста… – А обманете, это ж грех! – поднял указательный палец. – Сам-то старец в колхоз пошёл – Да ему восьмой десяток, – вдруг подавился смехом с кашлем подросток. – Он в келье живёт… Петров пометил и: – Где ещё был – Ой, много где… – Куда из Туголуково ходил – В Липовку… – А что там чудненького Серега закатил глаза: – Николушка в пещерке. Мы с ним вместе молились. Я у него шутов из кельи изгонял… Петров не понял удовольствия Сергея: – Что еще за шутов – Бесов… Из всех углов… А черничка Ариша пещерку выкопала, мы и там молились, – снова как будто хвастался. «Еще наводочка», – подумал Петров и поёжился: – Это там поп Михаил – А вы откуда знаете.. – Я всё знаю. Он что о колхозах говорил – Чтобы благословлял не идти, отгонял от колхозного омута… – Во как! Отгонял… От омута… А в сёлах ты подолгу бывал – Да не так чтоб подолгу. Ну, пока накормят. Пока обсохнешь, если промок. Пока согреют, если замёрз, – посмотрел на качавшиеся от ветра ветки за окном, с которых сыпались снежные хлопья. – Выходит, ты целый поп! Благословлял… – Да, благословлял, – Сережа аж засветился. – Молился с ними… – А где молился В церкви – сощурился. – Зачем в церкви, на дому… – А как на дому – чекист откинулся на спинку стула. – Ну как С Палагой заходим в сени. Говорим: «Простите, нас грешных». Нам отвечают: «Бог вас простит». Палага начинает плакать, а я со всеми целоваться. После этого в комнате поем песни. Потом я беседую… – Ну, агитатор! – А что! – О чём беседа-то – О том, как тяжело живется, – сказал, замолчал. – Продолжай, Сергей Яковлевич! – Как раскулачивают. Как в колхозы сгоняют. Как на север высылают, – говорил скороговоркой, стараясь быстрее произнести и забыть. А потом резко: – У вас матушка жива Она что, в колхоз пошла А ваш дядюшка – Не трогай мою матушку! Моего дядюшку! – понизил голос чекист: – Говоришь, отец Николай крест подарил… – Вот этот… – показал медный. – А что он чудненького говорил – Чудненького.. Говорил: «Вы будете первые люди от Бога… Идите к православным и проповедуйте….» – Ну! – «… чтобы шли за Христом, а не в колхозы…»… Отпустите… – Не зуди! Так и запишем. – А зачем пишете.. Меня сколько раз цапали, ничего не писали… Подержат и отпустят… Петров водил пером по бумаге, Сережа перебил его: – Запишите. Я перед вами винюсь за то, что незаконные дела творил. Мне известно, за первую вину прощают. Простите… Петров еще писал и протянул лист: – Распишись… – А я писать не умею… – Какой же ты «Адам», невежа, – капнул чернила на тряпицу, взялся за большой палец парня. – Жми сюда и ставь сюда… – Это чё – Это твоя подпись, – придавил палец внизу листа. – Я пошёл – Обожди, – сказал и крикнул в коридор: – Конвойный! Присмотри за зайцем, а-то ускачет… 24 Когда конвойный расселся на скамье у дверей, Петров вышел. О том, что он идёт по коридору, говорили удары ботинок по дощатому полу. В конце коридора горела лампочка. На двери висела табличка: «Начальник Борисоглебского оперсектора ОГПУ Лутков» Петров остановился, расправил гимнастёрку под ремнём, потянул за ручку двери. – Яков Ильич, разрешите – Петруха… – раздалось в ответ. Петров вошёл. Чернявый мужчина в кожаной куртке перебирал бумаги за столом, из-под которого торчали его ноги в начищенных сапогах. – Я насчёт юродивого, – сказал Петров. – Допросил. Теперь что с ним – положил на стол сложенный вдвое листок протокола. Чернявый отложил бумаги, взял лист, поднёс к настольной лампе: – Святой Адам… Кресты, – вылетали слова. – Попы. Против колхозов. Сборища… Вдруг его кулак ударил по столешнице: – Второго Коршева не будет! Мы эту гниду раздавим на корню! Петров вздрогнул. – Коршево!.. Если мы всех этих с хоругвями… Как в продотряде: чик-чик… Слабинку дашь, и мешка не отдадут. А к стенке поставишь, сразу! Петров слушал, а потом спросил: – Так что мне с ним делать Отпускать – В Домзак! Петров от неожиданности вздрогнул: – Есть! Вернулся в кабинет и протянул руку к крестам: – Сымай! – Не сыму… Это не ты дарил… – Сымай, тебе говорю! Сережа снял кресты. Они с гулом полетели в ящик стола. – А Палага как – спросил Сережа, ничего не понимая. – Пусть катится ко всем чертям, – сказал чекист и бросил военному в шинели. – В Домзак. – Пшли! – детина ткнул Серегу ружьём. Тот заплакал: – Грех, обманывать. Грех… Отдайте кресты… – Они тебе ни к чему… Ты теперь – безбожник, – полетело вслед парню. Серега мял треух и, ещё на что-то надеясь, крестился, оглядывался, крестился. Начальник оперативного сектора Яков Ильич Лутков обрадовался: в сети угодила ценная «рыбёха». Теперь он мог завести дело против священников. Но всё равно сразу не удалось развернуться. Мешали чуждые силы. Какой-то Левантовский из Тамбова требовал сначала арестовать епископа, а потом попов, но это в полномочия Луткова не входило. Его лапы были еще коротки, чтобы дотянуться до владык. Пока получал добро на открытие дела, прошло пол месяца. Отец Николай узнал, что взяли Сережу. Весть об этом разнесла Палага. Он снова ругал себя, что не ушёл с мамонтовцами. Но то, что с белыми случилось потом, как обжигало. В лучшем случае, мог оказаться за границей, а в худшем – в безымянном рву на бескрайних российских просторах. Предчувствие очередной грозы овладело им, он призывал батюшек и прихожан стойко снести грядущие испытания. Хотел проститься с сыном Гавриилом, дочерью Зой, дочерью Валей, внуками, но боялся расстроить детей, и не подавал виду о раздиравших его тяжёлых думах, даже матушке Елене, которую видел наездами в Новоспасовку, и прихожанам. Молился, молился… Начальник оперсектора даром время не терял. Он носился по уезду и склонял к сотрудничеству новых священников: отцу Михаилу Михайлову после вербовки дали кличку «Филимонов», отцу Ивану из Чакировки – «Григорьев». Собирал компрометирующий материал на клириков и прихожан, пока из центра не получил отмашку действовать. – Степанов! Хромай-ка ко мне, – Лутков увидел в коридоре оперсектора сутуловатого сотрудника. – Слушаю, Яков Ильич! – тот, подволакивая ногу, зашёл в кабинет. – Вот бумаги. Бери и шуруй! Чтоб завтра Домзак был полный… Степанов взял папку, посмотрел: – Это ж протокол Петрова. Начал, пускай заканчивает… – Ты что, не знаешь Петруху – искривился Лутков. – Он с попом из Пичаево сколько возился – С отцом Андреем – Ну да… Что к офицерам мотался… – Ах, Петя, Петя… – Ты что, на вилы захотел – вдруг взвизгнул Лутков – В Коршево весь актив, четырнадцать душ, и всех – на вилы! – выставил короной пятерню. – Уж тебя-то они точно не пожалеют… – О чём вы! – возмутился Степанов. – Я смерти не боюсь. Сколько за бандами Антонова гонялся! – помял больную ногу. – Давай, жми! И каждый шаг докладывай… Степанов вышел. Проходя комнату Петрова, заглянул внутрь: – У, Петя, Петя… После словесной перебранки с коллегой, вышел, размахивая крестами. Свернул в свою комнату. Бросил кресты в ящик стола, сел. Раскрыл бумаги, сказал: – Куй железо, пока горячо! Пододвинул печатную машинку и одним пальцем давя на клавиши, произносил вслух: – «По-ста-но-в-ле-ни-е о при-ня-ти-и … к пра»… Нет, «прои»… Печатал: – «про-из-вод-ст-ву… 1-9-3-1 я-н-ва-ря 14 д-н-я… у-пол-но-мо-чен-ный Бо-ри-со-глеб-с-ко-го о-пер-сек-то-ра Г-П-У» – посмотрел в окно, за которым мело, поерзал, потянулся и бросил пару поленьев в печку, продолжил: – «по Ц-Ч-О С-те-па-нов…» Одним словом Степа! «ра-с-мот-рев ма-те-ри-ал на…» Как его там А вот. «Зай-чен-ко-ва Сер-гея….» Бродяжке двадцать четыре года, а уже «Святой Адам»… Печатал, произнося: – … «ю-ро-ди-вы-е, чер-ни-ч-ки… по-д ру-ко-вод-с-т-вом свя-ще-н-и-ков…», – прерывался, думал, снова печатал, – «под ви-дом от-ры-тия пе-щер… у-с-тра-и-ва-ли чи-т-ку… ве-ли кон-т-р-ре-во-лю-ци-он-ную ра-бо-ту… да-ка-зы-ва-ли в кол-хоз ид-ти не на-до…» «Что получается – спросил и воскликнул: – 58-я, ходовая! – и привычно застучал: – «по ст. 58-10 ч.2 и 58-11…» «Кто замешан А вот, отец Михаил из Липовки… Отец Николай из Новоспасовки… Уж не тот ли, что меня спас..» Он вспомнил бой у Хомутовки, когда антоновцы разнесли отряд чекистов в пух и прах. Тех, кто сопротивлялся, порубили. А он, Степанов, уполз в яр. Но пуля задела ногу. Когда пришёл в себя, выбрался в камыши, вдоль Елани дополз до Новоспасовки. Постучал в избу на взгорке. Она стояла напротив церкви. Открыл батюшка – понял по рясе и кресту на груди – стоял с наганом. Но не прогнал. Спрятал в сарае. Его матушка перевязывала ногу, доила корову и тут же давала молоко. Слышал, как приезжали ухари, что-то спрашивали, но священник не выдал. Одним словом, батюшке был обязан по гроб. А вот имени отца не запомнил. Тот разговоров избегал… «Не отец ли Николай А кто такой отец Михаил из Липовки Надо сначала разузнать у Луткова». 25 Яков Ильич достал длинный исписанный каллиграфическим почерком лист, нашёл: – Вот. Отец Николай… Фамилия Троепольский. Благочинный. В Новоспасовке служит больше двадцати лет… «Двадцать лет… Неужели он» – насторожился Степанов. Хотел сказать: «Заберите у меня дело. Я его вести не буду». Но подумал: «Придётся рассказать про бой, как бежал, как прятался… Начнётся разбирательство, и неизвестно, чем для меня кончится». Промолчал. – А отец Михаил из Липовки, – говорил Лутков. – Михаил Орфеев. Видишь, Орфей. Певец. – Ангелок. – Какой ангелок! Певец Орфей и нимфа Эвридика, понимаешь, шуры-муры, – засмеялся начальник и резко смолк. «Грамотей ты наш», – Степанова как покоробило. – Ты постановление напечатал – Какое – Об обыске… – Только принял дело, а вы – обыск… – Слушай сюда, тетеря! В революции мы почему победили, знаешь – Почему – Потому что раньше других оказались в нужном месте! Давай, хромай и живей! Степанов вернулся в кабинет: «Нет, это не отец Николай… » Снова застучал пальцем по клавиатуре. – По… Па…. Или нет: «По-с-та-но-в-ле-ни-е о...» Пра… Про… «про-из-вод-с-т-ве о-бы-с-ка…. 1-9-3-1 я-н-ва-ря 1-4 д-н-я… Свя-ще-н-ик Тра-е…» Нет. «Тро-е…» На троих… «Тро-е-пол…» Мягкий знак. Где он чёрт А вот, – нашёл и щелкнул по кнопке с «ь», продолжил: – «с-кий…» Кто там ещё «С-вя-ще-ник О-р-фе-ев…» Певец. «…о-быс-к и а-рест про-из-вес-ти на ос-но-ва-ни-и…»… – поглядывал на летавшие за окном снежные мушки… – «… мо-же-т х-ра-нить-ся ан-ти-со-вет-с-ка-я ли-те-ра-ту-ра… пе-ре-пи-с-ка… а так-же у-чи-ты-ва-я не-об-хо-ди-мость лич-но-го за-дер-жа-ния…»… Печатал, пыхтел и тер ногу в месте ранения. Из Борисоглебска в разные концы, Жердевский, Алешковский, Верхнекарачанский, Русановский, Токаревский районы, полетели телеграммы об обысках и арестах. Ещё вечером 14 января 1931 года в селе Липовке заскрипели полозья. На санях приехали чекисты из Жердевки. Постучали в ставни дома у церкви: – Поп! Открывай… Отец Михаил увидел в окне вооруженных людей. Кинулся к жене, которая лежала на кровати, обнял её. Та сразу поняла, в чём дело. Они долго не открывали, сидели, прижавшись друг к другу. А когда дверь вышибли, ворвался горбоносый детина в шапке и тулупе. Он с размаху ударил батюшку кулаком: – Ты чё, контру прячешь! Отец Михаил упал. – Что ты! Как ты…! – вырвалось у него. Отполз к стене. Полез по ней спиной, зажимая разбитую губу: – Почему врываетесь… – А мы вот, – рявкнул горбоносый и сунул бумажку. – «Дежурному Жердевского ОГПУ Туплунову…» – прочитал Орфеев. – Это вы Туплунов – подслеповато глянул на обидчика. – А чё, не видишь! – чекист постучал по кобуре с револьвером. – «… на основании ордера… обыск…», – прочитал священник и глянул на прижавшуюся к дужке кровати матушку. Та в ужасе сжимала в кулак руки. – Давай за понятыми! Чтоб у нас усё по закону, – горбоносый рыкнул одному из солдат. Снял шапку: – У, жарко… Когда привели двух бабуль, которые тряслись, как осиновый лист, чекист сказал: – Стоять! Принялся переворачивать вещи кверху дном. – Во, книги… А это что – Дароносица, – сказал отец Михаил. – Её заберём… – писал карандашом на листе, то держа его на ладони, то кладя на стол. – Учтите, она серебряная… – Крест, – чекист взял. – Какой тяжелый! А это что – потянулся рукой к ушам матушки. – Сережки… – Сымай… Нечего барствовать… Матушка трясущимися пальцами пыталась снять сережки, но не могла. – Дай я! – горбоносый хотел сорвать. Но тут сережки снялись. Горбоносый сунул их в карман. – А ну, брысь! – согнал матушку с кровати. Заглянул под перину. – Нема… Полез на чердак. – Во, какая малява! – принес плакат с названием: «Воззвание к духовенству, церковным советам и мирянам». – Какая компра! Это нам сгодится… Спустился в погреб, вылез оттуда и успокоился. Что-то дописал, сказал бабулям: – Расписывайтесь… Те пожали плечами. Горбоносый по очереди совал карандаш в руку каждой: – Рисуй крест… Вот так… И ты… Это твоя подпися… А ты за мной, – показал пальцем на отца Михаила. Матушка помогала мужу натянуть тулуп. Руки батюшки в рукава не попадали. Горбоносый нервничал, а матушка, со слезами на глазах всё толкала и толкала. Наконец, утолкала. И отпустила его, как отпускают людей в неизвестное плавание. Усадив батюшку в сани, чекисты погнали лошадей ко двору, где жил Николушка. Николушка расставлял свечки у образа в светелке. Услышал скрип, глянул в окно: «Солдаты!», и кинулся из дому в поле. Но увяз в снегу. Его, как кутёнка, притащили и кинули рядом с отцом Михаилом, забрали и отца паренька. Нашли черничку Аришу. Переполненные сани повезли задержанных в Жердевку, а оттуда первым поездом отправили в Борисоглебск. Не успели они ступить на перрон вокзала, как их утолкали в короб на полозьях. Отца Михаила ссадили у дома откупщика скотом. На пороге оперсектора его ждал Лутков. Он стоял, подняв воротник куртки, поедал глазами батюшку. А когда тот поднимался, хлопнул священнику по плечу: – Давай! Шуруй! Толкнул в сумрак коридора. Распахнул перед Орфеевым дверь: – Вот первый стервятник… – бросил Степанову. Тот вскочил, припал на одну ногу, показал на скамью. – А что случилось – спрашивал священник, нервно расстегивая пуговицы одежды. – А ничего, – пнул его Лутков и вышел. – Какие у вас невоспитанные сотрудники, – вырвалось из священника. – Ты договоришься! Степанов сел на стул, отчего тот скрипнул, нажал выключатель: на потолке загорелась лампа, и начал: – Фамилия Ему на стол бросили конверт. Он надорвал, вывалил бумаги. Разглядывал и спрашивал. – Год рождения – Одна тысяча восемьсот шестидесятый, – отвечал отец Михаил. – «Святого Адама» знаешь – Сережу с Палагой Заходили в село… Вопросы сыпались монотонно, настраивая батюшку на долгий разговор. – А что-нибудь им дарил – Не помню… – А вот, – Степанов вытащил из стола горсть крестов. – Мало ли кому… Может, за благочестивую жизнь… Он же веру несёт… – А про колхозы что ему говорил – как воткнулся взглядом. – Ни-че-го… – А про «колхозный омут» – повысил голос. – Нет… Не припоминаю… – сделался серьезным батюшка. – Ну ладно… А расскажи, у тебя в селе пещеры нема – Тоже Сережа рассказал – спросил. – Сказал-сказал… – Ну, бывает… – как выдохнул Орфеев. – А зачем они – Ну, хозяйственные нужды… – А Николушку знаешь – Да, вот он в пещерке… Там его отец ягнят держал… – Не гони, – макнул ручку в чернила и стал писать на листе. – Я же должен запротоколировать… – Что – Твою контрреволюционную работу… – Не веду такой… Писал, не слыша ответа, а потом резко спросил: – А Николушка где молился – Как где – В пещерке Отец Михаил кивнул. – «Молится в пещерке…», – записал чекист. 26 Время шло, копая задержанным яму, а чекистов готовя к награде. Степанов не был исключением и мечтал о том дне, когда его отметят и вручат орден, медаль или именное оружие. – А Ариша – спрашивал Орфеева. – Молится… А что тут плохого.. – Это кружковая работа. В пещере. Подпольшики. Отца Николая Троепольского знаешь – Знаю, очень давно… – Что можешь сказать – Хороший благочинный… Не в пример другим… – А чем же он хорош – Ну как Вот, обновленцы. Сначала все впали в раскол. А он быстро разобрался. И настоял, чтобы приходы порвали с «живоцерковниками»… – Это вот это – Степанов развернул плакат «Воззвание к духовенству…» – Да, обновленцев… Отец Николай лично ездил и отбирал у батюшек подписки. – Какие – Что с приходом возвращаются в тихоновщину…. – А почему – Ну как же! Обновленцы уходили далеко от веры… – Как это далеко – Хотели угодить властям, – сказал и прикусил язык. – А отец Николай – Не только отец Николай, мы все с ними согласиться не могли. Мы признали апостольскую веру без изменений… – Как по-старому – Да… – За царя Отец Михаил промолчал. – За монархический строй! – повысил голос. Отец Михаил не ответил. – Чего тут худого: угодить властям – спросил Степанов. – Я не согласен, – стал вдруг резок отец Михаил. – Потому, что большевики ведут борьбу против религии. На духовенство накладывает налог. Раскулачивают. – Так и запишем. – Пишите! Когда отца Михаила увели, Степанов потёр руки: – Ну что, батюшка Орфей: разогнали обновленцев. Большевиков поносите. Чистяк, 58-я! Сам себя… – показал большим пальцем в пол. Посыпались допросы. – Это твой сын – Николушка – Степанов спрашивал скрючившегося от страха мужика. – Да, моя кровинушка… – В церковь ходишь – По воскресным дням к обедне, и к вечеру… – А что с пещерой – Да какая пещера! Для ягнят яму вырыл. А как их не стало, сын прибрал… – Сколько человек влезет в пещерку – спросил как можно мягче. – Ну, если стоя, и впритык – человек пять… – А в пещерке что – Как что, иконы… – Вот, а отец Орфеев темнит: не ведаю. По пять человек два раза в день – десять человек получается! Пропаганда. Кружковая работа. Мужик еще более согнулся. На месте отца сидел его сын. – Николушка, говоришь, – мял ногу ниже коленки Степанов. – Он самый, раб божий Николай… – С какого ты году, раб божий – А с одна тысяча девятьсот семнадцатого… – Тебе… Тринадцать годков, – посчитал загибая и разгибая пальцы, – а уже пещерка, молишься… – Молюсь, молюсь, и вас призываю молиться. А то придет Господь, и вы в ад попадёте! Степанов заерзал. – Всё это опиум, – сказал, чихнул. – Брехня… – Верьте, будет суд! И там кому на небо, кому на угли… – Заткнись! – замахнулся рукой. – Что тебе говорил поп – Батюшка О, многое… Отец Михаил ладан давал… Отец Николай образок подарил… Вот, у меня, – достал из шубки. – А кто это – отец Николай – Наш, благочинный… «Троепольский», – жирно вывел Степанов. Николушка продолжал: – Он молится за нас… И мы за него молимся… – Не надо, молимся, – Степанов посмотрел в угол и поймал себя на мысли, что ищет икону. – Конвойный! – Надо, надо, – говорил, пятясь за солдатом в шинели, Николушка. И кланялся. – Ты чё! Я те что, икона А ну! – топнул Степанов раненной ногой и скривился от боли. Конвойный заехал по голове Николушке, и потащил, как щенка. На второй допрос Орфеева пожаловал Лутков. «Дьявол», – испуганно смотрел на чернявого начальника оперсектора священник. – Что ты нам, отче, ни «а» и ни «б», – сказал обиженно Лутков. – Пока мы будем с тобой цацкаться, контра по уезду расползается! Выхватил из кобуры револьвер. – Хошь, слух проверю.. Поднёс к голове отца Михаила. Тот увидел, что барабан заполнен патронами, побледнел. Лутков взвел курок. – Ты монархист Шёлкнул. Лицо отца Орфеева передёрнуло. – Ещё раз Теперь боевым… – Да, я – монархист… – А Троепольский – спросил и стукнул рукояткой по щеке священника. – У-у-у, – батюшка схватился за лицо. – Да, да, – провыл. – Он был в Союзе Русского народа… – За царя, значит…
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   37