Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница6/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37
Отец Андрей не ответил, а пристально посмотрел на благочинного: – А вы молитесь Отец Николай помолчал, а потом сказал: – Я не только молюсь… Батюшки обнялись и разъехались. Завершая объезд, отец Николай добрался до Питима. Он хотел поговорить с сыном, сказать, как он дорог ему, как хочет ему счастья, как волнуется, неуверенный в своем завтрашнем дне, не отразится ли на сыне его неугодное властям служение… И поразился, как прохладно встретила его невестка Валентина Иосифовна. Она сухо пригласила в комнату, которую молодые снимали при школе, и даже не предложила сесть. Отец Николай оглядел стены, на которых не заметил ни одного образка, и понял причину такого охлаждения. Деревня снова делилась: на тех, кто шёл в колхоз, – с ними были новые власти, – и тех, кто противился, – с ними были сторонники прежней жизни, священники. А учителя как бы в одной упряжке со сторонниками нового. Разговор отца с сыном состоялся на крыльце. Он не был таким душевным, о чем мечтал все эти дни, мотаясь по ухабистым дорогам, отец Николай, но скупым на чувства. – Сынок… Тебе лучше перебраться отсюда… – Что ты, папа… – Видишь ли, не за горами новые скорби. И я не знаю, останемся ли мы целыми и невредимыми… – Я понимаю… – Поэтому, уезжай сынок… Я навёл справки, нужны учителя во многих местах… В Махровке. Это ближе к Борисоглебску… Там подойдешь к батюшке. Он хороший. Сошлёшься на меня, и он тебя отведёт… И тебя устроят… У священника подкатило к горлу: разве это всё, что он хотел сказать сыну… – Держись, сынок… Твой отец сколько выдержал. И ты выдержишь… Хотел добавить: «Наш род крепкий… А ты – мостик в будущее», но не смог выговорить. – Я понимаю, понимаю, – Гавриил хотел броситься в объятия отца, хотел прижать к себе, но что-то не позволяло. То ли близость жены за стенкой, то ли посторонние взгляды, которые невольно ловил на себе. – Ты правильно сделал, что убрал иконы, – сказал вдруг отец Николай, спускаясь со ступенек к коляске. – Только не подумай, что я забыл Бога! Я верю в добро… – шагнул за ним Гавриил. – И верь! – отец резко развернулся, взял сына за плечи, трижды прижал его лоб к своим губам. – Хорошо, я на выходные поеду… Борисоглебск в самый раз. Туда Федю переводят… – Ну вот, и будете вместе с сестрой. И прошу, Вале помогай. Мы её тоже в учителя направили… Отец с сыном стояли около коляски, сжимали друг другу то кисть, то локоть, то брались за плечи и молчали. Молчали, когда каждому хотелось говорить и говорить. – Стрелка, пшла! – отец Николай запрыгнул в коляску, потянул вожжи. – Пшла, – ударил прутиком по пятнистому крупу лошади Гавриил. Только одна степь знает, сколько выплакал слёз отец Николай, пока по полям, по холмам, вдоль оврагов, где мелькали лисы и всякое другое зверьё, добрался до Новоспасовки. – Что-то случилось – спросила матушка, увидев воспалённые глаза мужа. – Да ничего… – Понятно, Галя… – Да, Гаврюша… Он поедет учительствовать в Махровку… – Вот и хорошо, – поняла мужа матушка. 20 Отец Николай успокаивался: дети разъехались подальше от родительского гнезда. Сын Гавриил переехал в село Махровку, дочь Валентина тоже уехала учительствовать. А что Зоя Эскадрилию Фёдора из Липецка в 1929-ом году направили на Китайско-Восточную железную дорогу. В это время началась события в Маньчжурии. Но тут умер отец Фёдора, он съездил к командующему, рассказал, что у него осиротели братья и сестры, и его отпустили в Борисоглебск. Погрешаевы поселились в квартире на улице Сенной напротив Собора, но вскоре переехали поближе к авиашколе в большой дом, который называли Домом авиаторов. Военному летчику дали три комнаты с канализацией, водопроводом, что было диковинкой в то время. «Детки собираются в одном месте», – радовался отец Николай. Боли в груди, которые испытывал, казалось, оставляли его. Радости радостями, но их сменяли печали. Вот какие строки в ту пору сложились у Гавриила: «Лунная ночь. Трескучий мороз. Спит всё под снежной одеждой. Где-то далёко залает лишь пёс, Да скрипнут полозья сторожко». Он чувствовал приближение чего-то страшного, с чем не соглашалась природа. «Снова ни звука… Снежок серебристый – С просинью блеск с переливами. Белые избы с крышами чистыми В ночь эту стали красивыми. Как я люблю эти ночи безгласные – Родного селенья молчанье люблю. Не потому ль в эту ноченьку ясную Пою про морозную юность свою». А юность искала тепла. «В селе я родился, в деревне я вырос. И тут же каким-то сынком наречён, Как будто с рожденья отметину вынес И в чем-то позорном теперь уличён». Бедный отец Николай! Мог ли он предполагать, что превратится в «отметину» для сына. «Я тем утешаюсь, что чист перед Светом, – Мне школа мила и ребячьи заботы… Эх, взять бы в охапку деревню со снегом, Расцеловать бы!.. И снова работать». И всё равно из молодого учителя ключом била жизнь, она ему мила, он ею наслаждался, он чист перед всем миром. Метелями кончался 1929-ый год. Власти сгоняли людей в колхозы. Туда шли бедняки. Те, кто ничего не имел. А других вызывали в Совет: «Вступишь в колхоз» Тот: «Да я не прочь, жена, да батя уперлись» – «А ты что, не хозяин Если через час не подашь заявление, выселим. Из вещей разрешим взять только тулуп, а остальное оставишь. Самого в сани и – на станцию». И выселяли непокорных. Перепадало батюшкам, которых облагали непомерными налогами. Отцу Николаю сказали: «Сдай излишки хлеба». Но он: «Откуда они у меня. У меня ни хлеба, ни, тем более, излишков». Приходскую землю забрали, а сам сеять и убирать уже не мог. Время не позволяло, здоровье. Ему шел шестой десяток. И на него наложили штраф тысячу рублей. Встал вопрос: как его платить Но тут на помощь пришли прихожане. Узнав о беде, ввалились в дом батюшки: – Отец Николай! Мы соберём… Когда к нему приехал священник из Чакировки отец Иван, он его сразу принял. – Отче! Что мне делать Мне нечем платить штраф, – чуть не возопил отец Иван. Благочинный подумал: «Такой большой, а нюни распустил», но утешил: – А ты обратись к сельчанам… Тогда узнаешь, нужен ты им или нет, благочестивый ты отец или… Громила замолчал, поскреб бороду, насупился: – Да, это вы, отче, точно. Тогда узнаю… А потом добавил: – Что же творится, отче! – А помнишь, в ректора стреляли… – напомнил давнюю историю отец Николай и предложил: – Попьём чайку… За чаем разговор продолжился. – Как мы тогда были недовольны властью. Потом эта грязь: царь, Распутин, – отпивал по глотку отец Николай. – А нынешняя власть какой оказалась Без разбору ставит к стенке… Отец Иван пил, сопел и вздыхал: – Да, отче… Да… Прощаясь, благочинный заметил: – Что-то я сегодня разговорился… Ну, с Богом! Отец Иван уехал в ночь, чтобы поспеть к утренней. – Дорогие мои братья и сестры! Помогите… – говорил он на службе. – На меня наложили штраф… Мне надо его заплатить… Видя, что не пронял прихожан, добавил: – Если я не заплачу, меня вышлют. А церковь закроют… Последнее подействовало. Никто не хотел ездить в другое село крестить детей, венчать молодых, отпевать стариков. Прихожане скинулись и штраф заплатили. 21 Еще лежал снег, когда в новоспасовский храм вошли двое в оборванных одеждах, перевязанные платками, прижались в бессилии к стене. На груди одного из них висели деревянный и медный кресты. Отец Николай обернулся на кашель. – Кто это – подошёл к путникам. – О, «Святой Адам», – узнал странника, потрогал у него на груди медный крест: – Это я подарил. Со «Святой Евой»… Они еле держались на ногах. Батюшка подозвал бабушек: – Отведите ко мне. Согрейте. Отваром напоите… Когда служба кончилась, он поспешил домой. – Уд-дарил-ли н-набат-т-т! Н-набат-т-т! – стуча зубами, извергал Сережа. Он лежал под тулупом на кушетке. За занавеской кашляла Палага. – Что за набат.. Что!. – не мог понять отец Николай. Бабуля подавала кружку с настоем из трав, а Сережа, обжигаясь, отпивал. И: – Н-набат-т-т… Н-набат-т… Малость согрелся, зубы перестали стучать. – Ты же в Киев собирался… – сказал отец Николай. – Да мы пока по церквам, по черничкам, вот, деревянный крест подарили, – показал. – Пока в Анну зашли, пока там заарестовали, отпустили… «Анна на пути к Воронежу, и там к Киеву», – подумал отец Николай. – Шли вдоль реки… – Вдоль Битюга, – отец Николай представил дорогу. – Из села спозаранку. Идем, идем. Слышим, колокола. Ну, мы и на них. А як иначе… Из-за занавески раздался надрывный кашель. Отец Николай заглянул туда. Палага лежала в жару. Матушка давала ей горячее молоко. Отец Николай вопросительно посмотрел на матушку. – Ничего, оклемается, – сказала она. Отец Николай повернулся к Сереже. – Если Палага умрёт, то и мне пора, – по очереди целовал кресты «Святой Адам». Отец Николай отёр рукавом мокрый лоб Сережи. – Вошли в село… А оно большо-е… Идём, а со всех сторон люди. Бабы, мужики. Кто с вилами. Кто с топорами. Сначала подумал: «Пожар». Ведь набат, – перекрестился: – Спаси, Господи! Но огня не видно. Вы слухаете, отче – Да, – кивнул отец Николай. – А идут и всех из домов зазывают. Чуть не вытаскивают силком. «Выходи, Евгений Григорьич! Хватит прятаться! Вылазь, Виктор Викторович! Евсей! Что, хочешь отсидеться…» Отпил отвар, и, целуя кресты, продолжил: – Вижу, колокольня. Хоругви. Толпа. Мы к домине. Видно, купчины. Галдят, толком не пойму. Народ как хлынул к амбарам. Кто мешки тащит. Кто коня тянет. Кто телегу с бороной везёт… Я Палаге: «Что это». Она вся трясётся: «Колхозно добро разбирають». Тут дошло: колхоз разбежался. Отец Николай замер. – Я от радости петь! Поклоны бить прямо тут: «Боженька услышал!» А потом как – т-трах! Т-трах! Вокруг народу нема. А у домины – из окна на вилы выкидывают… – Ой, страсть! – раздалось из-за занавески не то голосом Палаги, не то матушки. – Я Палагу за руку тащу… Уже не помню, в сторожку. А сторож, смурной, но кресты увидел, пустил. Мы с Палагой посидели, и от греха подальше, через реку. А там полыньи – лёд тонкий. Назад. А по улице конники в будёновках. Как на антоновцев… – Рассказывай, рассказывай… – А чего рассказывать Сторож спрятал. Я к окну, а там людей, баб, мужиков гонют. Сторож весь ходуном ходит: «Отряд Луткова прискакал… Всех тягают…» – Кого, кого – Какого-то Луткова. Говорят, в Усмани с продотрядом отличился… «Что это за Лутков» – отец Николай вспомнил рассказ об усманских продотрядовцах и вытер пот со лба. – Мы с Палагой по берегу – по берегу. По селу нельзя, схватят… – А село-то какое – Хоршево… – Коршево, – с кашлем из-за занавески раздался голос Палаги. – А хоругви Священники – Батюшек не видел. Сторож сказал: хоругви отец дал, а сам не пошёл. «Вот вам и батюшки, – подумал отец Николай. – Надо быть с народом, а он. Так бы от расправы уберег». Отец Николай хотел отругать Серегу: «Что суётесь, шли в Лавру и шли бы», но не стал. А подумал: «Видимо с властью Антихриста придётся побороться. А иначе никогда не закончится». Сережа с Палагой поправились. Прощаясь с ними, отец Николай напутствовал: – Вы будете первые люди от Бога. Идите к православным и проповедуйте, чтобы шли за Христом, а не в колхозы… Вскоре услышал подробности, что произошло в Коршево. Говорили, что накануне появился нищий и взбудоражил народ. «Уж не старец ли – подумал отец Николай. – Но Серега не говорил». Сначала шли с хоругвями, с добрыми намерениями. Просить прекратить загонять в колхоз, отбирать инвентарь, скот. Активисты в сельсовете испугались, решили отдать всё, что забрали. Среди толпы оказались ершистые: вздумали заодно власть скинуть. И пошло-поехало: актив на вилы. И всей оравой на Чесменку, где был конный завод. Хотели конюшни открыть, коней оседлать и – на Москву. Но тут прискакал Лутков с отрядом. – Сотни людей угнали, и их больше никто не видел, – рассказывал за чаем новый гость отец Михаил Орфеев. – У народа сил уже нет. Видимо, прав отец… – благочинный не назвал имени священника из Пичаево. – Большевиков может скинуть только интервенция… – Знаете, у нас колхозники идут на работу, а их камнями забрасывают. И поют: «Колхозники-лодыри, Царя, Бога продали. Не боюсь я мороза, Не боюсь я холода, А боюсь я колхоза, Уморят с голода». Священники рассмеялись до слёз. Смех-смехом, но отец Николай вечером достал из-под кровати чемодан, перебрал книги, пролистал бумаги, вытащил листовки Союза Русского народа, которые пылились ещё с дореволюционной поры. Под руки попала записка: «…Жизнь стала трудная. В кооперации ничего не дают. Ни товара, ни спичек нет. Гонят в колхозы… Мои сватья в колхозе и воют воем. Спаситель – тоже коммунист, но он не велел так делать…» – пробежал текст и: – Дельно пишет… Потом жёг бумаги в печке. Матушка Елена звала: – Скоро ляжешь почивать – Спите, лапушка… Он жёг и жёг. А потом вытащил из комода наган: – Надо спрятать… А-то найдут и пришьют контрреволюцию… Завернул в клеенку, вышел во двор и за углом дома закопал. Шёл 1930 год. В конце лета у отца Николая появился второй внук. 25 августа невестка Валентина Иосифовна родила мальчика. Его назвали Сашей. Сын Зои, Володя, помнил, как его родители пошли в родильный дом с дядей Галей (Гавриилом) за «Сашкой», а его оставили у соседей на подоконнике. Ему сказали: «Будешь сидеть на окне и смотреть». Он три часа просидел, ожидая, когда принесут Сашку. Сидел и вот увидел: несут. Младенец часто попадался ему на глаза: Валентина Иосифовна с Сашей первое время оставались у Погрешаевых. Сюда и приехал посмотреть на внука отец Николай. Поднял на руки кроху, держал, пока не почувствовал слабое головокружение, а потом отдал матушке Елене. – Радости тебе, Сашенька, – поцеловал и перекрестил малыша, а про себя попросил: «Господи! Береги мальчика. Чтобы обошли его напасти…» 22 Отец Николай собирался заехать в Борисоглебске в ОГПУ. Накануне прискакал староста из Пичаево: – Батюшку Андрея забрали… А за что, не сказал. Благочинный не знал, где находится ОГПУ. Выйдя из Дома авиаторов, увидел прилично одетую даму: – Скажите, а где находится ЧК Ну, чрезвычайка Дама сначала охнула, потом смерила батюшку презрительным взглядом: что, в доносчики собрался, но потом, как спохватилась: – Это ехать по улице… Почти в самый конец… За домом откупщика скотом и будет ГПУ… Батюшка сел в коляску, хлестнул Стрелку. Ехать пришлось через весь город. «За что его взяли» – спрашивал себя, погоняя лошадь. Коляска гремела по булыжникам. «За то, что встретил мамонтовцев крестным ходом Что ездил в Воронеж Ведь говорил: офицеров хватают». Сзади остался базар. Коляска проезжала Дом заключенных. «Вот там, наверно», – окинул взглядом огороженный короб здания, на фасад которого так и просился крест. Вдруг как прорезало: «Станешь выяснять что да как, как бы тебя самого за решётку. И останутся внучки без деда, один и другой». Последнее прозвучало откровением. Обделить только что родившегося внука никак не хотел. Беспомощного малыша. Потянул вожжи, остановил Стрелку. Еще минуту стоял, решая – ехать вперед или повернуть, и дернул ремень на разворот. – Ну что – спросила жена, когда они собрались в Новоспасовку. – Был у чекистов – Буду молиться за отца Андрея, – скупо ответил отец Николай. Жена всё поняла и поцеловала: – Ты у меня поумнел… Отец Николай неловко повёл плечами. В Новоспасовке его ждала ещё одна печальная весть: нашли убитым батюшку из другого села его благочиния – Александровки. Как выяснилось, он ехал со службы, на него напали грабители, он узнал их, и они порешили ненужного свидетеля. – Какое-то бедствие! Один приход оголился, – благочинный вспомнил Питим и отца Андрея. – Теперь в Александровке… На месте гибели батюшки обязательно посажу, – задумался. – Черемуху, – сказала матушка. Дерево на могиле их детей Николеньки и Леночки часто всплывало в сознании. – Да… После исчезновения отца Андрея верующие Пичаево собирались на дому, куда захаживали странники «Святой Адам» со «Святой Евой», ходили в Липовку к отцу Михаилу, верующие же Александровки после гибели их батюшки оказались в более затруднительном положении. Приход находился в стороне и здесь странники не появлялись. Отцу Николаю пришлось ездить в Александровку на службу самому. Легко добирался в погожую погоду, гнал Стрелку по полям на Козловку, далее на Копыл и уже на Александровку. А в распутицу несколько верст от Новоспасовки до Козловки превращались в непреодолимое препятствие. Да и зимой лошадь утопала в снегу и Александровку, как отрезало. Все это приводило к тому, что отец Николай часто задерживался в Александровке на недели, а матушка оставалась в Новоспасовке. Однажды в Новоспасовку приехал отец Владимир. Он тихо вошел в хату, отряхнул тулуп от снега. – Какие люди из Дубовицкого! – отец Николай увидел гостя. Отбросил книжку, снял очки. «Ещё больше осунулся». – Отче! Мы можем с вами… – А понял, понял. Матушка Елена Гавриловна! – позвал, а когда та не отозвалась. – Она за каноником пошла… – Я не могу от вас скрывать… – Садись, отче! Садись, – присел за столик, на котором в тарелке блестели поджаристые блины с оладьями, а рядом на печке бурлила вода. – Давай по чашечке чаю… Гость сбросил тулуп. Сел на скамью. Налили по кружке, зашумели водой, отпивая. – Грех, грех! – отец Владимир перекрестился. – Что-то тебя тяготит... Гость огляделся и сказал: – Я теперь… осед-дом… Дубовицкий… Кружка замерла в руках отца Николая. Он понял, о чём идёт речь. – Осведомитель по кличке «Дубовицкий». Обязан раз в неделю ездить на встречу… – Подожди, давай по порядку… Почему осведом.. – Меня позвали на поминки чернички. Я задержался. А как ехать назад, дорогу преградили… – Как преградили – А вот так. Вышли. Тип, у него что-то татарское во внешности, глаза узкие, накось. Он: «А, монашек!» Знал, что я еду. Револьвер приставил: «Вот этой штукой продырявлю, – показал пятерню. – Про Коршево слыхал»… – Коршево – Да… Сказал… И: «А в Усмани…» – еще пятерня, пятерня, пятерня… – Знакомый… – произнес отец Николай и подумал: «Снова Лутков». – Я смалодушничал… Теперь – осведом… Отец Николай замолчал: «Что он мне Ведь разглашает… Страшную тайну. Уж не таится ли здесь подвох..» – Вот приехал… – говорил батюшка из Дубовицкого. – Вы, отче, не то, что Михайлов… Тот за бутылку самогонки, кого угодно продаст… – Что им от тебя нужно – отец Николай поставил кружку. – Кто за царя.. Кто против колхозов.. – Вот оно… В Коршево чуть не прогорели, так здесь… – Что мне делать.. Когда допили чай, отец Николай сказал: – А ты можешь не грешить… – Как это! – Ничего не сообщать… – Такое невозможно! – Ну тогда всякую напраслину неси. Что им ни к селу, ни к городу… Батюшка такой-то запил… Отец такой-то продал скотину… Ну, ни о чём… Что им не в масть… – А так можно – засветились глаза у отца Владимира. – А почему нельзя… – Я так и буду… Ни о чем… Так, трала-бала… После такого разговора блинчики и оладьи остались нетронутыми. Батюшка из Дубовицкого уехал в сумерки, а отец Николай погрузился в тяжелые мысли: «Копают под нас… Всех, кто против колхозов… Кто за царя… Обостряется… Надо предупредить всех священников, чтобы были предельно осторожны… А как предупредить» Он знал многое из того, что произносят с амвона батюшки, что передают друг другу прихожане, что разносят богомольцы. «Святой Адам» со «Святой Еленой» несли по селам: «В 31-ом году власть колхозная не удержится… Будет восстание… Иначе погибать…» Прихожане: «В колхозы идут одни алкоголики… Пойдете – и пропадёте…» Одни батюшки ничего не боялись: «Пусть забирают! Пусть расстреливают! А мы пренебрегаем этим, ездим, служим, и знаем, что служить недолго. Колхозники не думают над тем, что с ними будет на том свете!» Другие батюшки: «Надо всем организоваться и сказать: «Коммунисты, прочь от нас, нечистая сила!»» Третьи: «Смотри, не ходи в колхоз. Скоро будет всемирная война и всех коммунистов и колхозников повесят!» Как предупредить, когда зашло дальше некуда. Он надел тулуп, вышел на крыльцо. В черной вышине гроздями висели «фонарики», вдали провыл волк. Подумал: «Как там отец Владимир, не нападут ли» Голову сдавило: «Неужели дойдет до пуль. До этих страшных «игрушек». Неужели не напилась кровью земля. Ведь предназначена для другого. Растить хлеб. Чтоб жизнь множилась. А не прятать черные дела. Неужели!.» От мороза занемело лицо, окаменели плечи. Сдавило в груди и трудно было определить, от переживаний, холода это или болезни. 23 Отец Николай свёл поездки по округам до минимума. Предпочитал приглашать батюшек к себе, и теперь при появлении каждого невольно спрашивал себя: «Не оседдом ли Не завербован ли чекистами» Жизнь благочинного осложнялась и делалась скрытной. «Ну и что, что покаялся отец Владимир, осведом «Дубовицкий» Не смалодушничает ли в очередной раз» – терзало отца Николая. К благочинному зачастил отец Михаил Михайлов. Вызывал на откровенные разговоры. Отец Николай смотрел в отечное лицо своего предшественника по 3-му округу и думал: «Может, и ты, отец Михаил, осведом Интересно, какая у тебя тогда кличка» Отец Михаил Орфеев приехал и хвастался: – Я подарил «Святому Адаму» красный крест! Пусть идет и благословляет не идти в колхозы, отгоняет от колхозного омута! Благочинный представил парня с котомкой и красным крестом на груди и замахал руками: – Не надо… Не надо… Какое, еще благословлять… Он что, священник…Сейчас уже не то время… Его мучило: «А вдруг отец Михаил Орфеев на крючке у чекистов Вдруг, отец Иван из Чакировки Старец из Туголуково Не подкарауливает ли сейчас кого-нибудь из батюшек продотрядовец, душитель крестьян Коршево, вездесущий Лутков» Он всё больше осознавал, насколько важную миссию возложил на него владыка, порой сам искал и не находил ответа, а тут приходилось держать ответ за тысячи прихожан, за десятки деревень. Всё чаше шептал: «Эх, Гавриил, знал бы ты, как тяжело отцу». Часами, ночами напролёт, молился, прося Бога дать сил, оградить паству от происков Антихриста. Как не пытался уберечь от беды отец Николай, как не пытались батюшки, как не пытались прихожане, как не пыталась сама природа, стараясь выморозить чуждые ростки, началось… Вечером 27 декабря 1930 года в здании ГПУ в Борисоглебске горел свет. В комнате гудела печь. Напротив скуластого блондина в гимнастерке покачивался на табурете «Святой Адам». С шеи на дерюгу свисали деревянный, красный и медный кресты. В руках он сжимал треух. – Товарищ! Отпустите меня, – с испугом смотрел на малиновые петлицы чекиста. – Я тебе не товарищ, а уполномоченный, – тот крутил ручку. – Товарищ уполномоченный, ну, отпустите… – Вот, балбес! Кличь меня товарищ Петров. – Тарищ Петров, я на волю хочу… Видно было, что парню неуютно в помещении. – Хватит! – рявкнул Петров и: – Чего обвесился, как ёлка
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37