Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница5/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37
16 Отец Николай думал: «Обновленцы говорят: не нужен Патриарх. Не нужен церковный феодализм. Нужна церковная демократия. Вроде звучит привлекательно». Но что-то чуждое таилось в слове «демократия». «Демократию» прочувствовал в одна тысяча девятьсот пятом. В выстрелах в ректора. В товарища губернатора. В гражданскую. Душа лежала к реформам и не лежала. Обновленцы изменяли молитвы. Меняли церковный устав. Епископы обновленцев женились. Монашество отрицалось. Все эти нововведения душой священника с многолетним стажем как-то отвергались. Он привык служить и держаться вековых устоев, для него примером святости и беспорочия являлось монашество. А тут поступали, кому как заблагорассудится. Это не могло не сказаться на чувствах отца Николая и верующих. А когда большевики принялись разорять храмы, выносить оттуда ценности, и такую власть поддержали обновленцы, в сердце благочинного всё перевернулось. Страсти накалялись. – Дароносицу и оклады изъяли из собора, – рассказал отец Михаил Орфеев, заехав по пути из Борисоглебска. – Добрались до нас, – чувствовал неладное благочинный. – Куклу священника сожгли на площади… – Какое святотатство! – В газетах пишут: «Патриарх низложен, лишен сана монашества, отныне он простой мирянин». – А приезжали богомольцы из столицы и говорили: «Патриарх служит в храмах. Предал анафеме живистскую церковь». Ну, полная неразбериха. Благочинный объезжал приходы и говорил с прихожанами. – Один отец живистской церкви вынес престол из алтаря и поставил в середине храма. Что это – Кощунство! – отвечали. – Епископ женился… Тут уж смеялись прихожанки: – А, говорит, монах… – Женился второй раз, – произносил благочинный. – Блудник! Былые ценности размывались. Отец Николай: – Обновленцы разлагают церковь… В приходах 4-го округа епархии обновленческая церковь затрещала по швам. Прихожане запросились назад в старую, благословенную, отеческую церковь, хранившую чистоту веры. С ними был их благочинный отец Николай Троепольский, он объезжал села и собирал у батюшек подписки, что они возвращаются в «тихоновщину». В жизни отца Николая мало что проходило бесследно. Бесследно не прошел и уход к обновленцам: неожиданно ушла из жизни дочь Лена. Родители убивались. Отец Николай винил себя: – Это мне за раскол… За обновленцев… Матушка Елена: – За то, что я слабо любила своё чадо… Гавриил удерживал мать у могилы сестренки и успокаивал: – Мамочка! Ты любила. Любила. Но за любовь не всегда платят любовью… – Галечка, как, как ты сказал – мать повернула к сыну мокрое от слёз лицо. – Любимая, – в порыве обняла её Зоя. – Мы у тебя есть. И ты у нас. Мы очень, очень любим тебя… – Да, детка, – сказала, и вдруг прорвалась: – Мне нужна Лена! Ле-на! Ле-ноч-ка… Дети повели мать домой, а рядом с крестом с табличкой «Николай…» появился крест с табличкой «Елена…» Отец Николай теперь с особым рвением ездил по приходам и принимал покаяние, возвращал людей и священников в старую церковь. Его подгоняла тень дочери, которая словно вопрошала: «Папочка! Ты согрешил Скорее замоли грех!» Он обращался к прихожанам: – Ну что, хватит нам расколов. Есть тело церкви. Нечего его терзать… Приходы подписывались: возвращаемся к былой «тихоновской» церкви, и гнали с порога проезжавших обновленческих епископов. А оставшись один, отец Николай уходил в угол, будь то в храме или дома: – Твоё имя носил малыш Николенька. Он уже на небе. Имя матушки носила Леночка. Она тоже там. А мы здесь. На земле. И сколько ещё нам здесь сносить бед… Господи, спаси и помоги! Господи! Ему хотелось ослаблений. Перемен, которые облегчили бы ношу. Он рисковал надорваться, когда уже не поможет ничто. И чем тяжелее становилось ему, тем отчетливее осознавал, что за ошибки приходится отвечать. За качания души. От тихоновцев к обновленцам. От царя к демократам. Когда со всеми батюшками могли стать единой стеной и не допустить краха монархии, прихода к власти большевиков. Видя терзания мужа, матушка переживала: – Не волнуйся. У тебя болит сердце. Тебе не двадцать лет… – Вот именно, не двадцать. А придётся держать ответ за всё! И за себя! И за вас! И за приходы. А сердце Только Всевышний знает, сколько оно выдержит… – Хочу к Коленьке. К Леночке, – у матушки капали слезы. В ответ молчали стены, молчали иконы, молчали день и ночь за окном. Отец Николай, невзирая на сердечную боль, шёл на службу в храм, ехал в объезд по благочинию, а матушка молилась о здравии, отдавалась хлопотам по дому. В семье забывались горечи, затягивались рубцы от ран. Жизнь словно говорила: «Впряжетесь, и уже Бог не выпустит!» Дети взрослели. Федя Погрешаев уговорил Гавриила поступать в лётную школу. Сначала нужно было пройти медицинскую комиссию. Но Гавриил не прошел: то ли давление прыгнуло, то ли пульс скакнул, то ли забраковали по зрению. В армии к приёму относились строго. А Фёдор комиссию прошёл и собирался ехать в Москву. Поступить помог красный командир, который часто приезжал в Новогольское, и мальчишки с ним познакомились. Он был начальником военных авиационных учебных заведений. А почему приезжал В Новогольском крепостное право не помнили: живший здесь барин оказался либеральным и загодя раздал землю крестьянам. У него был сын штурман дальнего плавания, у штурмана был свояк по жене, у свояка сестра вышла замуж как раз за начальника учебных заведений. Летному делу он5 учился в Англии и относился с душой ко всем, кто мечтал о небе. А Федя бредил небом! Собрался в столицу, где базировалась летная школа. – Что ж, Гаврюш, бывай! – прощался с другом на станции. – Смотри за Зоей. Помогай моим. Семья у Феди была большая: на руках отца и матери осталось несколько сыновей и дочерей. – Что ты, не волнуйся, – успокоил Гавриил. Федя поцеловал Зою: – Я приеду… – Буду ждать, – ответила девушка. Федя первый раз ехал по железной дороге. Деньги быстро закончились, в Грязях парня высадили. Он не знал, что делать: ехать дальше или возвращаться. Но в это время шёл поезд на Москву, в котором везли лошадей на выставку. Фёдор подрядился ухаживать за лошадьми и доехал до столицы. Приехал и пошёл пешком, и всю дорогу спрашивал: – Как на трамвае доехать А понятия не имел, что такое трамвай. Знал, что нужно в район нынешнего стадиона «Динамо». И дошёл. Начальник учебных заведений принял мальчишку по-отечески, и Федя поступил в летную школу. Условно школа считалась в одном месте, а фактически располагалась в Егорьевске Московской области. Это километров восемьдесят от Москвы. В то время не хватало самолетов, инструкторов, и в школе занимались в основном теорией. В Егорьевске Фёдор пробыл месяца два-три, и его с курсантами перевели в Киев, где они прожили зиму. Молодые парни радовались: благодать, в театр ходили. А весной их отправили в Ленинград. Он переписывался с Гавриилом, вкладывал весточки Зое. Хотелось домой, но оказался он дома только летом 1924-го года, когда умерла мать. Хозяйки не стало, на руках отца остались младшие дети. Видя такое, Федя с Зоей решили пожениться, чтобы жена стала полноправной помощницей в доме. Свадьбу упростили до предела. Гавриил взял отцов наган, усадил молодых с собой на лошадь, они поскакали втроём. Разогнались посильнее, Гавриил три раза выстрелил, на этом торжественная часть свадьбы и закончилась. Никакого гуляния, никакого пиршества. Отказались от венчания. Отец Николай не настаивал, видел, как отошла молодежь от религии. Считал, что когда-нибудь возникнет желание, и они сами придут к вере. Да и Фёдор вряд ли согласился бы венчаться, он воспринимал православные обряды как пережиток прошлого. Тогда упрощенно регистрировались: пришли, поставили подписи – и все. Зоя стала хозяйкой в доме, мамкой Фединым братьям и сестрам. А они по одному уходили из жизни. Село Новогольское стояло на реке, местность сырая, способствовала легочным заболеваниям. Жизнь шла своей чередой: родился, пожил и умер, как говорили: «Бог дал, Бог и забрал». 17 После неудачи с лётным училищем Гавриил уехал заканчивать среднюю школу в Новохоперск. А окончив, долго не колебался и поступил в сельскохозяйственное училище в Алешках, что находились недалеко от Новоспасовки. Слова отца о земле, услышанные в гимназическую пору, давали свои плоды. Федя номинально числился в Ленинграде, а на все лето его отпускали на уборку хлеба домой. И вот, в год его женитьбы, лётную школу из Ленинграда перевели в Борисоглебск. В Борисоглебске во время первой мировой войны располагался кавалерийский ремонтный полк. Здесь объезжали лошадей в зависимости от того, куда посылать: кавалерийские лошади одним образом, артиллерийские – другим. Были большие мастера. А лошадей привозили даже из-за границы. И было большое поле, которое теперь пригодилось под аэродром. Вот на это подходящее место и переехала лётная школа. Начались полёты. Буквально 1 мая 1925-го года. Федя поднимался в воздух. Пролетит над Новогольским, крыльями помашет. А девки Зое: – Смотри, Федька! – А почём ты знаешь – спросит Зоя. – Как почём Крыльями-то как! Сейчас вывалится! Так продолжалось до той поры, пока Фёдор не окончил училище и с семьей не уехал служить в Липецк. Уезжал уже членом партии, в которую сына бедняка приняли без проволочек. А оставшиеся живыми братья и сестры остались на попечении отца. Так от семьи священника Николая Троепольского отделилась первой семья старшей дочери. Родители радовались: Зоя вышла замуж. И переживали: сложилась бы удачно жизнь жены военного. Но вселял уверенность Фёдор – крепкий, рано возмужавший юноша. Хотя Гавриил окончил сельскохозяйственное училище, но устроиться агрономом сразу не удалось, и он пошёл учительствовать в селе Питим, которое входило в благочинный округ отца. Село, как и Новоспасовка, лежало на реке Елани, выше Козловки и ниже Липовки и Пичаево. Трудоустройству помог отец Андрей, подсказавший отцу Николаю: – В соседней деревне нужен учитель… – Какой еще деревне – В Питиме. Молодому учителю с одной стороны льстило, в случае чего, на помощь могли прийти отец, местный батюшка, а с другой уже ощущал неудобство от неугодной властям родни. Первое время это не отражалось на Гаврииле, который с головой ушёл в школьные дела, почувствовал вкус к учению, грамоте, общению с учениками, взрослыми и детьми, которые зауважали его за доброту и знания. После занятий он уходил на берег Елани и поверял плёсам и камышам рождавшиеся строки: – … А дни летят, летят недели. Как на стремнине жизнь моя – Бурлит река, скрывая мели, Молод я. Силы казались неисчерпаемыми. Мир – светлым. – Бесстрашно я смотрю вперед, Куда влечет меня призванье: Настал теперь и мой черёд – Долой стенанья! Слова летели во все стороны. – В разлив река всегда вольна В степной России и лесной. Ведь вся Земля чрез край полна Весной! В нем бурлили жизненные соки, они выплескивались в словах, в эту пору и проявился в молодом учителе художник. Учительствуя, Гавриил съездил в Лебедянь на курсы педагогов и познакомился с учительницей Валентиной Иосифовной Шелудковской. Мать у Валентины была фельдшерицей, они часто ездили в родные места в городок при впадении Унжи в Волгу. Городок с множеством церквей и разливов. Это обстоятельство сыграло определенную роль в знакомстве сына священника с дочерью фельдшера. Оба испытывали привязанность к красотам провинции. Чтобы проторить дорожку к Гавриилу, Валентине пришлось поездить за молодым учителем. Приезжала она и в Липецк к Погрешаевым, у которых к тому времени родился сын Вова. Он появился на свет 22 июня 1927 года и отчетливо запомнил, как нянчила его тетя Валя. Знакомство с Погрешаевыми принесло свои плоды. Валентина и Гавриил, или по-семейному, Галя, поженились. Венчания не было. Может, и переживал отец Николай, но в душе радовался: у двоих детей образовались семьи, оставалось надеяться и молиться, чтобы ничто не омрачило их жизнь. Радость за детей благотворно действовала на благочинного и притупляла остроту болей в груди. А счастливой жизнь благочинного 4-го округа Тамбовской епархии назвать можно было с натяжкой. Понеслись раскулачивания, людей высылали целыми семьями, на священников накладывали непомерный налог, лишали гражданства, страна окунулась в очередной виток насилия. Богоборческая власть ещё больше косилась на остатки порушенной монархии, к которым относила церковь. Снова нищие заполонили дороги. Снова стучали в окна и просили: – Христа ради, подайте… А газеты писали о новом деле, которым большевики хотели всех уравнять на земле – о колхозах. В это время на отца Николая и свалилось новое послушание. В один из солнечных дней августа 1929 года его пригласил к себе владыка. – Ты вселяешь в меня надежду, – говорил одетый во всё чёрное сухощавый старик. Отец Николай смотрел на владыку: «Как высох. Как осунулся». – Ты удачно вернул приходы в лоно «тихоновской» церкви, – продолжал старик, теребя на своей груди панагию. – Погнал обновленцев. Тебя любят прихожане. А вот у твоего соседа благочинного 3-го округа отца Михаила Михайлова не все ладно… Отец Николай задумался: «Еще бы… Он даже полез в Советы». – Он подустал… «Мягко сказано». – А ты знаешь, стоит только попустить, как уже не удержишь. Да и… Одним словом, я обеспокоен приходами 3-го округа. Поручаю и их тебе… Отец Николай чуть не воскликнул: «За что это мне! Дайте со своими управиться!» Но владыка говорил: – Сейчас есть батюшки, вместо приближения к Богу, от него удаляются… Бери бразды правления в 3-ом округе, – не обращая внимания на отца Николая, хотевшего что-то сказать, взял листок: – Вот мой указ… Отныне тебе наблюдать ещё и за приходами в селах Русановка, Козловка, Сукмановка, Терновка, Дубовицкое, Алешки… Отец Николай замер: «Всё, что вокруг Савалы. Самый разворошенный угол». – … Туголуково… «Оттуда старец…» – … Семеновка… «Там формировался повстанческий полк», – в груди сдавило, под ложечкой резануло. – И будь осторожней. Время тяжёлое. Видишь, как озлились большевики. Лучше что-то не сказать, чем сказать. Слово не воробей, вылетит, не поймаешь. Божье дело делай… – Владыка! Я… – Ты мне без «я». Всё, благословляю! – подал листок и перекрестил морщинистой рукой. – Да поможет тебе Господь! Отец Николай хотел спросить о многом: как ему вести себя с колхозами, со штрафами на батюшек, как с тем, что священники стали пропадать, но владыка словно заснул. Отец Николай вышел из покоев. Он удивился: в груди отпустило, под ложечкой не резало. «Выходит, это мне свыше», – шептали его губы. Он заглянул в листок: – …«временно исполняющим». Меня назначили временно! Хоть за это благодарю, – поклонился назад в сторону закрывшихся дверей. 18 На этот раз матушка блины не пекла, а сокрушалась: – Валят и валят на тех, кто везёт… – Мам, а мам, – сказала дочь Валя. – А если папу ещё в епархию переведут. Как это: «Тамбов на карте генеральной Кружком означен не всегда…» – Валентина Николаевна, не нужно нам Тамбова, – обратилась к дочери по имени-отчеству матушка и снова посетовала. – Что ж владыка, другого не нашёл «Оскудела земля», – подумал отец Николай и сказал: – Матушка, священство не осуждают… – Грех, батюшка, грех. Но я тебя дома и так мало видела. Все по округу, округу, а теперь совсем видеть перестану… – Помоги, Господи! – проникновенно произнёс батюшка и перекрестился. 3-ий округ оказался протяженнее 4-го округа, он как бы охватывал железную дорогу «Грязи-Борисоглебск», огромные степные, лесные, болотистые пространства. Собираясь в объезд нового округа, отец Николай решил на обратном пути проведать сына в Питиме. Но сначала заехал в Русаново, где когда-то при царе крестьяне отбили у казаков учителя. Поинтересоваться о том событии, но никто толком ничего не вспомнил. «Забыли, – с горечью подумал отец Николай, поворачивая коляску на большак. – Какая короткая память у людей. Вот так вот и не вспомнят о нас». Заехал в Алешки, где кончал училище Гавриил, и повернул к отцу Михаилу Михайлову. Хотел поговорить с прежним благочинным, чьи обязанности временно исполнял. Но посещение не доставило радости. Отец Михаил со льстивой улыбкой, как издевался, хлопал отца Николая по плечу и дышал перегаром: – А, выцыганил мой округ… А я же вырастил старцев. Пустил странников. И всё тебе… Отец Николай хотел возразить: «Вырастил. А глянь на себя, на кого ты похож, пропойца». Расстались, как чужие. Отец Николай долго не мог приглушить брезгливое чувство: «Эх,ты… Рвался в Советы, не вышло. Пролез в благочинные, пристрастился к стакану. А теперь «я», да «я». Одна гордыня! Правильно владыка поступил, что убрал, сколько бы ты еще вреда принес». Неприятные ощущения от встречи сгладил в селе Дубовицкое местный батюшка отец Владимир. Благочинный оглядел худющего священника в потёртой рясе и подумал: «Небось, бессребренник». Спросил: – С коих пор служите – Да я же из монашествующих. А как монастырь закрыли, я взял приход… Отец Николай расположился к отцу Владимиру. Тот вел монашеский образ жизни: жил в маленькой пристройке, в которой кроме икон, свечей и койки с периной, ничего не было. Он-то и посоветовал: – Непременно посетите Сукмановку. Может, застанете Серёжу и Палагу… – А кто они такие – Ходят, божье слово несут… Отец Николай последовал совету. Во дворе одной из богомолок в Сукмановке произошло знакомство. Он увидел юношу и девицу, одетых, несмотря на раннюю осень, в легкие одежки, за спинами у них висели котомки. Отец Николай подозвал подростка: – Как тебя зовут – Святой Адам, – улыбнулся юноша, оглядывая священника. – Ну, уж и Адам… – Сережа, – смутился подросток, а потом вздернул головой: – А чернички величают «Святой Адам». А она, – показал на девицу: – «Святая Ева». Девица так низко склонила голову, что коса свесилась до земли, а потом произнесла: – Палага я. Это нас чернички... – Ну, раз чернички, так оно и пусть «Святой Адам» и «Святая Ева», – произнес отец Николай и повернулся к Сереже. – А как ваши дела – Да вот, побираемся, – ответил Сережа. – Надо ходить и побираться. Этим вы кормитесь. Люди дают хлеб, а Бог даст веры, – сказал благочинный и подумал: «Вот, проповедники…» Достал медный крест из кармана: – Вот тебе… Сережа взял, рассмотрел распятие, поцеловал и повесил себе на шею. – А где вас искать – спросил благочинного. – Будете идти, заглядывайте ко мне в Новоспасовку, – сказал тот. – Знаете, где она – Спасовка! Как хо-ро-шо, – протянул «Святой Адам». – На Елани – На Елани… Между Козловкой и Хомутовкой… – Заглянем… Но мы сначала – в Киев… – Куда замахнулись! – А что, с Божьей помощью до Лавры доберемся… – Ну, если с Божьей помощью, – сказал отец Николай и перекрестил подростков на дорогу. Благочинный заехал в Туголуково: – Вот где стреляли дедов… Здесь живет старец… Нашёл в саду келью. Приоткрыл дверцу, заглянул в комнатку, обставленную иконами, лампадами и священными книгами. В глубине на досках в белой рубашке лежал заросший старик. – Как у афонских братьев! – Старцы молятся за всех нас православных! – старик тяжело поднялся. Человек шагнул навстречу: – О, отец Николай! Благослови, отче! – Бог благословит, – показал на выпирающие углы рубахи. – Все вериги носишь Старик приподнял рубаху, и батюшка увидел обруч вокруг туловища и крестообразно на плечах цепи. – Плоть смиряешь – А як же… – Давно, небось… – Вот как с Афона пришёл и одел… Ведь страсти-напасти… Я вам рассказывал… Помните, дедов антихристы побили… – Да, помню… – Скорби, скорби… Не счесть… Отец Николай покинул Туголуково. Он боялся слушать тяжелые рассказы старца, после которых мог надолго задержаться. Сидел в коляске, закрывшись от ветра полотняной холстиной, и погонял: – Стрелка! Стрелка! Думал: «Какие же люди! Какой веры. Простые. Незамутненные. Сами путь к Богу ищут. Вот такими и жила благочестивая Русь». Священники округа показались приличнее бывшего благочинного. Они, как и большинство батюшек, несли свою ношу и не роптали. И видно было, как они воспряли духом при благочестивом наставнике. Останавливаясь в приходах, отец Николай спрашивал о свободных учительских местах в школах. Он думал о сыне, которого хотел перевести подальше от себя. Так поступали многие священники и отдаляли детей. 19 Попав в свой кровный округ, задержался в Липовке. Отец Михаил подвёл к нему белобрысого мальчугана: – Помните, он листовку обновленцев читал – А, припоминаю. Как вытянулся! – оглядел подростка. – Батюшка! Благословите в псаломщики! Нету мочи, хочу Богу петь! – взмолился тот. – Ну, если нету мочи, – расплылся в улыбке отец Николай и перекрестил. – Благословляю… Мальчуган поцеловал руку благочинного и не отпускал: – Пойдёмте! Пойдёмте к Николушке… – А кто это такой – Я покажу! Я покажу! Он пещерку вырыл! Пришествия Христа ждёт! Отец Николай взглянул на отца Михаила: – Я что-то раньше не слышал про Николушку…. Тот только улыбнулся: – Вот, как люди к Богу хотят… Затянул отца Николая во двор. У калитки их встретил конопатый мужик в сапогах. – Это отец Николушки, – сказал мальчуган. Тот тоже поцеловал руку благочинного, а потом: – Вы к Николушке Он тама! Тама… Пока шли по двору, продолжал: – Я землянку для ягнят вырыл, а как отелились, я её бросил… Её Николушка и прибрал… Отец Николай на дощатой двери в землянку увидел распятие. – Николушка! Николушка… – позвал мужик. Дверца скрипнула, и из-за нее выглянул паренек лет тринадцати, потом взбежал, облобызался с новоиспеченным псаломщиком, и: – Да это я себе конурку… Полезайте за мной… У меня там такая благодать!.. Отец Николай спустился, заглянул в землянку: – Да мы там не поместимся… Вытащил из кармана рясы образок и протянул пареньку: – Носи его! Он тебе поможет… Когда вышли со двора, благочинный отозвал отца Михаила: – Надо быть осмотрительней... Ведь за это по головке не погладят… А мальчишки прелесть! – и в сердцах произнёс: – И они думают, что задушат веру в народе! Да никогда! Заночевав у отца Михаила, снова вкусил гостеприимства его матушки, а наутро собрался дальше. В Пичаево хотел увидеться с отцом Андреем, но тот оказался в отъезде. А встретился с ним в поле. Отец Андрей соскочил с тележки, подошёл, запрыгнул на облучок коляски: – Спаси, Господи! – Спаси, Господи! – Еду из Воронежа, – сказал отец Андрей. – Что нового в Воронеже – Бывших офицеров хватают… – Почему – посерьезнел благочинный. – Боятся: в тылу контрреволюция… – Вот тебе и новая напасть! – Говорил же я, надо за вилы браться… – Нашел о чем…, – вспомнил давний разговор благочинный. – Выбрось это из головы! Оглянись по сторонам… – Тогда бы не довели до такого… – в сердцах говорил отец Андрей. – Как сказать, как сказать… – Теперь без интервенции большевиков не скинуть. – Брат мой, отец Андрей! – взял рукой за плечо. – Давай не будем об интервенции. Ты можешь молиться за неё. Но не надо так. Может, и дождемся. Но кто сказал, что с ними будет лучше Тогда ведь иноверцы хлынут. Прольется кровь православных…
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37