Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница4/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37
Матушка зажала кулаком рот. – А знаешь, кто в Новотроицком погром устроил – продолжал батюшка. – Кто, не томи… – Помнишь, «Аняксияс», «Аняксияс», – передразнил кривлявшегося когда-то семинариста. – Что стрелял в ректора – Да, Левантовский… – Вышел с каторги.. – Теперь командир. Вмешалась уездная власть. Поднялся большой шум на заседании уездного исполкома. Левантовского посадили под арест в Домзак, где он пытался поднять бучу. Ему грозило суровое наказание. Но узнало тамбовское начальство и продотрядовца через неделю выпустили. Продразверстка «по-левантовски» продолжилась, выметая хлеб у крестьян подчистую. Отец Николай не находил покоя, видя, как бесчинствуют экспроприаторы. Всё чаще подскакивал к окну с наганом. Всё настойчивее допекали мысли: «Не уехать ли Но куда» И не удивился, когда поползли слухи о «партизанах», которые нападают на продотряды, возвращают конфискованное зерно крестьянам, от которых большевикам пощады нет. За ними гонялись отряды красных, потом эти отряды куда-то исчезали и за их остатками гонялись отряды «партизан», потом по уезду поползло имя бывшего начальника кирсановской милиции Антонова. «Он защищает крестьян», – говорили всюду. Недовольные собирались в полки, и многие волости забывали, что такое продразверстка и большевистская власть. – Что творят! Что творят, – новоспасовцы собрались у церкви на сход. – До чего дошли! – Бороды мужикам поджигают! В колодцы бросают, – рассказывал прибежавший из другого села крестьянин. – А одному налили воды в сапоги и заставили стоять на морозе, – рассказывал другой. – Вон, в Ростоши создали отряд самообороны. И не пустили продотряд, – сказал кто-то крестьян. – Это в Ростоши! А у нас народ другой, – возразили ему. – Да, трусы! – засмеялись бабы. – И мы создадим, – зашумели мужики. – Как, отец Николай Отец Николай оказался рядом. – Отче, благословишь – Да что-то делать надо, – сказал батюшка. – Что-то предпринимать… – Слышал, есть Волчье-Карачанский полк. – Это в Карачане, – возразил батюшка. – Но полка нам не надо… – А почему – Хуже будет… – Это почему ж.. Вон Токайский полк… На Токае… – трезвонили мужики. – Семеновский в Семеновке… «Уразумлять без толку», – взгляд священника облетел сход. Отцу Николаю стало тяжело на душе. Хотел призвать к терпению, но сказал: – Не надо крови. Но дежурство надо. Меня включите. Я тоже буду сторожить… – Раз батюшка будет охранять, Новоспасовка может спать спокойно! – зашумели мужики. – Батюшку – командиром отряда! – завизжали бабы. – Вот этого не надо, – сказал твердо отец Николай. В селе организовали отряд самообороны, мужики выходили на охрану. Это не исключало налёта антоновцев, но уже с новоспасовцами был иной, более дружелюбный разговор, да и большевики, если появлялись, то вели себя осторожнее: не выворачивали всё наизнанку, не издевались. А батюшка после службы в храме спешил на пост на въезде в село. По всему выходило, что антоновцы схватились с большевиками не на жизнь, а на смерть. Однажды ночью в дверь дома священника Троепольского постучали. Отец Николай вышел с наганом наизготовку. На пороге лежал обессилевший парень в будёновке и шинели с окровавленной ногой. Можно было позвать мужиков и отдать его им. Батюшка понимал: парня не пожалеют, в лучшем случае утопят в Елани, а в худшем посадят на кол. Уж слишком много ненависти скопилось у крестьян к властям. Но так поступить отцу Николаю не позволила совесть. Он спрятал раненного в сарае. По ходу узнал, что накануне под Хомутовкой антоновцы разбили отряд чекистов. Матушка выхаживала парня: перебинтовывала ногу, отпаивала молоком. А тем, кто спрашивал: «Что это у отца Николая за новый нахлебник», отвечала: «Да, болящий… Мало ли кому помощь нужна… ». А когда тот отошёл, отец Николай ночью вывез его на большак, чтобы он добрался до Борисоглебска. Не раз отцу Николаю и матушке Елене приходилось спасать людей не разбирая, за кого они, даже не зная имён. Большевики принялись за «фуражировку»: в селах, которые удавалось отбить, в наказание за помощь «партизанам» отбирали живность вплоть до кур, а село сжигали. И больше нищих бродило по деревням, погорельцев. Матушка Елена принимала бедняг, давала хлеба, угощала кружкой молока, а отец Николай совершал молебны. Становился перед иконой «Неопалимая купина» и молился, чтобы огонь обошел стороной села борисоглебщины, не коснулся Новоспасовки. «Партизаны» отыгрывались на большевиках и на их семьях. И это тоже не радовало батюшку, которому приходилось утешать новых вдов и сирот. Он с трудом успевал следить за новостями, которые путали мысли, отметали всякую логику в поведении одних и других, все вело к уничтожению обоих. Кто-то приехал из Терновки: – Антоновцы там… – Всего двадцать верст до нас, – галдели мужики. – Антоновцы сделали налёт на станцию Волконскую. – Но её отбили… – А что это за Волконская – Это Народная. Где Алешки. Три версты от Терновки… – Вот и успей, угляди, где кто В этой сумятице новоспасовцы жили заналаженной крестьянской жизнью, стерегли поля и подходы к селу, и молились, прося Всевышнего не попустить «фуражировки» села большевиками или зачистки антоновцами. 13 Гражданская война подходила к концу: белогвардейцев выбили из Крыма, и в Тамбов прибыли высвободившиеся с фронта воинские части красных. С ними появились бронемашины, которые гонялись за «партизанами». Артиллерия обстреливала леса, где прятались антоновцы. Семеновский полк с обозом из семей повстанцев, растянувшись на три версты, уходил на юг. Успешно пересёк железную дорогу под Терновкой, и шёл вдоль Савалы. Небольшой его отряд, отвлекая красных, свернул за Савалу и спускался вдоль Елани. Отец Николай стоял на крыльце и слышал долетавшее пение. – Что-то солнышко не светит, Над головушкой туман, То ли пуля в сердце метит, То ли близок трибунал. Эх, доля, неволя, глухая тюрьма. Долина, осина, могилка темна, – летело издали. Всё переворачивалось на душе у священника. Опять страдал народ, который кто-то разделил на красных и белых, на антоновцев и не антоновцев, его единый, божий народ. Плечи вздрагивали. – Господи! Когда же это всё кончится! – Николушка, пойдем в дом, – к его спине приникла матушка Елена. – Ты знаешь, хочется выйти навстречу! И преградить путь безумству! Остановить одних! И других... – Успокойся… Успокойся… – матушка зашла спереди. Он обнял её, своё утешение, своё второе я, чувствуя как от жениного тепла, как бы ему не было тяжело на душе, становилось легче. Отец Николай не знал, что его сын тоже слышал пение уходивших от преследования семеновцев. Гавриил выскочил на порог дома в Новогольском, мимо которого двигались повстанцы. – Где-то чёрный ворон вьется, Где-то совушки кричат. Не хотелось, а придется Траву кровью орошать. Приведут нас всех огулом, Подадут команду: «Пли!» Чур! Не ползать перед дулом, Не лизать у ног земли! – летело по тёмной степи. – Кому живётся хорошо на Руси – спрашивал себя юноша, и на его лице застывали слезы. За конниками громыхали повозки со стариками, женщинами, детьми, которые замыкали верховые. Бронемашины красных нагнали семёновцев засветло там, где Карачан впадает в Хопёр. Они ворвались в гущу людей, телег и коней как раз, когда началась переправа. Смельчаки пытались остановить броневики, но что они могли сделать. Люди бросились вплавь через Хопёр. Но коварный Хопер затягивал в водовороты и взрослых, и малых. Не многим удалось переплыть реку и спастись. – Скольким чадам горе! – сокрушался отец Николай, узнав о кровавой развязке. Сгинул и отряд, свернувший на Елань. Ушло в глубину памяти народное сопротивление. Домой к отцу Николаю пришёл старик в дерюге, из-под которой выпирали вериги. – Отче! Что было! Что! – старик припал к руке священника, поцеловал. Отец Николай поглядел на волосатого гостя с испещренным морщинами телом: – А, ты из Туголуково… – Он самый. Он самый. Отче! Всех согнали к школе. Вытащили шесть дедов, – старик отставил палку к стенке крыльца. – Мне уже говорил про тебя отец Андрей… Вспомнил рассказ о продотрядовцах. – Да-да… Так вот усач в буденовке: «Выдайте «партизан»!» – Ах, вот о чем… – Думает, «антоновцев» спрятали. Все молчат. «Сдайте оружие!». Все как в рот воды… Отец Николай хотел остановить старика. Им уже достаточно было услышано. Его переполняло рассказами о зверствах, он не желал огорчать себя новыми подробностями, которые отдавали уколами в сердце. Но старик махал жилистыми руками и шелестел голосом: – В воздух бах! Бах! Бах! «Два часа жду. Не выдадите, дедов расстреляю». Я сам чудом не попал. Может, что босый. Видят, голытьба… Отец Николай заходил по крыльцу, не в силах оборвать. – Ну, сначала смешки, – продолжал старик, поправляя дерюги. – А два часа проходит. «Буденовец», я даже толком заметить не успел, как бах-трах и деды лежат… Отец Николай часто задышал, стал креститься. – Люди, как чумные, воють! Волосы на себе рвут. А сделать ничего не могут, – голос завибрировал, сделался гортанным. «Еще бы!» – И потащили оружие. Поволокли прятавшихся. Даже в мою келью лазили, думали я там кого сховал… Отца Николая закачало, ему стало трудно дышать. Ухватился за стойку крыльца, осел. – Жуть! – закончил старец. Отец Николай захрипел: – Большевики, безбожники! Грабители! Но ничего, придёт князь Владимир! Будет карать вас всех! Знайте же! Знайте… Качнулся и повалился на пол. – Господи! Спаси! – вознес руки старик. На крыльцо выскочила матушка. Схватила мужа за плечи: – Отец Николай! Отец… Мотнула головой старцу: отойди… отойди… Старец попятился. Матушка ладонью ударяла по щекам мужа: – Николушка… Глаза приоткрылись. В узких прорезях плавали зрачки. Она ухватила его под руки и потащила в хату. Отец Николай жаловался на боли в сердце. У него стала кружиться голова. Всё чаще замечал за собой, что вот-вот сдадут нервы. Он искал спасение от болей, больше ходил на чистом воздухе в обход деревни, больше молился, возвращая себя в более-менее сносное состояние. 14 Силы антоновцев иссякали. Остатки отрядов прятались в лесах, откуда их выкуривали регулярные части ядовитыми газами. Прятались в болотах, откуда гнал голод. И вот всё затихло. Обескровленный народ настолько устал, что на активное сопротивление оказался больше не способен. Отец Николай сбился со счету несчастий, которые выпали на долю людей. От пережитого хотелось уйти в монастырь, в затвор, безотчетно отдаться Богу, просить за невинных, отмаливать оступившихся, требовать адовых мук Левантовским и иже с ним… Но подрастали девочки Валя и Лена, Зоя и Гавриил оканчивали школу. Он не мог их оставить, не мог покинуть матушку Елену, односельчан, с которыми связал себя множеством нитей, крестя их в младенчестве, венчая в юности, отпевая в старости. А жизнь безжалостно добавляла новые тяготы, которые приходилось нести сорокалетнему священнику уже с подорванным здоровьем. Отца Николая давно заметили в епархии и, когда освободилось место благочинного округа, на него стали прочить батюшку из Новоспасовки. Владыка вызвал к себе священника. Отец Николай собрался в дорогу, зашёл в сарай. – О, старушка, – подошёл к лежащей Белке. Лошадь даже не встала. – С тобой до Тамбова мы не доберемся… Пришлось искать замену. Тут и подвернулась рыжая стройная лошадка с белым пятном на крупе. Откуда она, что она, отцу Николаю не рассказали, мало ли бродило брошенных лошадей, но отдали по дешевке, забрав Белку: «Вам эта кляча не к чему. А нама сгодится». Хотя на что сгодится, отцу Николаю не сказали. А на его вопрос: «Как обращаться к рыжухе», ответили: «Видишь, какая из себя! Зови Стрелкой». – Стрелка! – Отец Николай взял за уздцы, потрепал гриву. Лошадь заржала, дернула мордой. Они с новым хозяином поняли друг друга. – Ну, что, Стрелка! Завтра в путь… На ночь накормил, напоил, а с утра пораньше запряг в коляску, помахал матушке, и ударил хлыстом: – Стрелка, пшла! Лошадка споро побежала. – Вот она жизнь… – отец Николай вспомнил Белку. – Сколько с ней проехали… В какие топи попадали… В какие снега… А двадцать пять стукнуло, и всё… А человеку двадцать пять, только жизнь начинается… Батюшка боялся, что будет маяться с лошадкой, но она оказалась объезженной и резвой. До Тамбова они добрались к вечеру. Отец Николай впервые в жизни сидел в покоях владыки, тишину которых нарушало потрескивание свечей у икон вдоль стены. «Вот за скольких молится, – подумал отец Николай и устыдился. – А ты от одного прихода устал». Раскрасневшийся владыка в чёрных одеждах, чёрном клобуке с золочёным крестом и золоченой панагией на груди, неторопливо говорил: – Вверяю тебе, отче, 4-ый округ Тамбовской епархии… Поручаю наблюдение за приходами… Село Калиновка… Чакировка… Токаревский район, – поглаживал на груди панагию и заглядывал в листок. – Пичаево… «В Чакировке служит отец Иван… В Пичаево – отец Андрей», – подумал батюшка. – Липовка… «Там отец Михаил Орфеев». – Питим… В Жердевском… В Русановском… 1-я Козловка. Новотроицкое… «Где зверствовал продотряд…» – Хомутовка… «Где жила Верка». – Твоё Новоспасское… Отец Николай слышал названия, которые отзывались в сердце, и молчал. А владыка продолжал. – Архангельский район. Село Александровка… Ростоши… «Там был полк самообороны». – Следи за тем, как отцы служат. Как проповедуют. Чтобы порядок в храмах был. Чтобы батюшки вели благочестивую жизнь… Отец Николай кивал. – И никакой политики! – владыка поднял руку, с которой свисали чётки. – Только это может спасти церковь! Как предостерегал нас Патриарх Тихон… Никакой!.. Отец Николай вспомнил разговор с отцом Андреем: «Я тоже говорил: никакой. Только вера». – И не унывай, – потрепал за рукав отца Николая. – На мне вся епархия, а я сношу. Буду искренне утешен, если у тебя получится… Отец Николай, несмотря на комок в горле, произнёс: – Помоги, Господи! И припал к пергаментной кисти владыки. Он вспомнил душевный подъем, с каким семнадцать с лишним лет назад в октябре 1903 года выскочил из кафедрального собора, когда его рукоположили в священники. То было с юношей, который ещё не познал многих превратностей жизни. А теперь это совершалось с вкусившим её соль священником, безропотно несшим тяготы сельского прихода. А отныне еще десяток приходов свалилось на его плечи. Конечно, хорошо, что его оценили, ему доверяли. Но все это казалось наивной радостью школьника, получившего хорошую оценку. Его тревожило другое, сможет ли он окормлять столько сел, раскинувшихся на десятки верст. Сел, люди которых пережили несчастья, и им, как никому другому, необходимо пастырское служение. Сможет ли С подорванным здоровьем Матушка Елена напекла блинов. – Теперь отец Николай – благочинный, – гордо сказала усевшимся за стол детям. Гавриил макал блины в варенье, и, причмокивая, восхищенно смотрел на отца: казалось, он в расцвете лет, во множестве дел, в кругу близких. Что ещё надо! Он может всё. Ему по силам сотни приходов, даже после продразверстки, после того как там были белые, побывали антоновцы, поселились красные. Он всё может! А потом сказал: – Пап, а меня Федька зовёт в лётное училище… Заметил, как глаза у отца на мгновение озарились. Видно, что летчики интересовали и его. – Ты хочешь знать моё мнение – спросил отец, содрогнувшись от укола в сердце. Ему трудно было поднять руку, и он, превозмогая боль, макнул блин в варенье. – Конечно, ты же мой отец… – Я могу сказать, что это тоже благое дело… Матушка всплеснула руками: – Да какое ж благое! С небес упасть… – Когда-то железные дороги тоже отпугивали, – произнес отец Николай. – А теперь все ездят… – Понятно, почему маманя была против, чтобы я пошёл в семинарию, – сказал Гавриил. – Галя! – Елена Гавриловна повысила на сына голос. – Я была против. Хватит в нашей семье одного батюшки, да простит меня Бог! – перекрестилась на икону. – Вот я тоже думаю, что хватит, – многозначительно произнёс отец Николай. – Помнишь, мы с тобой о каком деле говорили – О земле – спросил Гавриил. – Помнишь… – Да, лучше что-то приземленное… Ты же видишь, какое неспокойное время, – сказала матушка. – Что уж неспокойное, это точно, – согласился Гавриил. – А Зойка с Федькой, – вдруг заёрзали младшие дочери Валя и Лена. – Целуются… Зоя сильно дёрнула каждую за косичку. Те заревели. – А что, Федя не плохой парень… Вон сколько у него братишек и сестренок… И тянет… – сказал отец Николай, подошёл к младшеньким и погладил по головам. – Да, крепкий орешек, – подтвердил Гавриил. – А насчет тебя, сын, – вдруг произнёс отец Николай, – ты доучись. А там хоть летчиком, хоть землемером, хоть учителем… Отец Николай вытер рот платком, и, повернувшись к иконе, запел: – Отче наш, Иже еси на небесех! Вставшие за ним дети повторяли. Матушка Елена смахнула слезу. Отец Николай прошёл за шторку и лег на кровать. Ему хотелось отлежаться. Обдумать многое и набраться сил. 15 Новая должность отца Николая затянула: он часто уезжал по приходам и теперь лучше видел полную невзгод крестьянскую жизнь. Уже не было продразверстки, но появился продовольственный налог, который бременем лег на село. Когда посещал Новотроицкое, вспомнил рассказ Пашки и беседовал с крестьянами, которых «дезертиры» Левантовского ставили к стенке; когда – Ростоши, говорил с теми, кто охранял село в отряде самообороны; когда – Пичаево, где верующие прятались в пещеры, призывал набираться терпения, что насильникам воздастся за их дела, и всё больше ощущал непомерный груз, который взвалил на себя и от которого отказаться не мог. И только усмехался: – А ведь было когда-то двадцать лет. И не носил очки, – теперь трогал железную оправу на носу. – Мог один вспахать клин. А теперь… Вспоминал былую физическую крепость, которая превратилась в духовную. Как-то летом заехал в приход, что находился в Липовке, и увидел собравшихся у церкви крестьян. Слез с коляски, привязал Стрелку к изгороди, подошёл к паперти и заметил на стене плакат с чёрным шестиконечным крестом и заголовком: «Воззвание». По буквам на бумаге водил пальцем белобрысый мальчишка: – «…Пачти двя ты-ся-чи лет на-зад…» Отец Николай прислушался. – «… са-з-да-на на зи-м-ле И-ы-су-со-ва цер-ковь… С на-зна-че-ни-ем слу-жи-ть Б-о-гу…» Отец Николай поправил очки, пригляделся к плакату: «… к духовенству, церковным советам и мирянам…» «Кто же это написал» Мальчик продолжал: – «…А-на в пер-вы-я ве-ка сва-я-го су-щес-во-ва-ни-я тве-р-ду-ю ве-ру… Но с чя-т-вер-та-го ве-ку бы-ла по-ло-же-на на-ча-ло от-кло-не-ни-я от слу-же-ни-я е-я Хри-с-ту… Уг-не-та-ли рус-ка-га че-ла-ве-ка Па-бе-да-но-с-це-вы…» «Победоносцев – это Синод. Его упразднили», – подумал благочинный, став за спинами людей. – «…Цар-с-т-ва ду-хов-на-га ма-нар-ха Пат-ри-ар-ха Ти-ха-на, выд-ви-ну-та-га вы-с-шим ре-ак-ци-он-ным ду-ха-ве-н-с-т-вом…» «Реакционным… Выходит воззвание против Патриарха». – «… при-зы-ва-ем…при-са-е-ди-нить-ся к на-м… мы з-а а-бно-в-ле-ни-я цер-к-ви…» «Обновленцы, – понял отец Николай. – Появились у нас». Он знал, что в церкви зрел раскол, что часть клира повернула в сторону обновленцев, надеясь на облегчение службы, на поблажки священникам, на стирание церковных канонов, а часть – непреклонно стояла на старом. Это был новый вызов отцу Николаю, теперь уже благочинному 4-го округа Тамбовской епархии. Он не стал прерывать чтение, а поднялся на порог храма. Только потянул за ручку высоченной двери, как навстречу выскочил отец Михаил. – О, отец Николай! Спаси, Господи! – поцеловал в щеки благочинного. – Спаси, Господи! – поцеловал тот. – Что это вы в очках – Да зрение сдаёт… А что это – показал на людей. – Приезжали от епископа Введенского… Мальчик увидел батюшек и замолчал. – Это будущий священник, – отец Михаил показал на подростка, от чего тот засиял. – А пока в псаломщики готовится… – Что ж… Пусть готовится, – сказал благочинный. Мальчик порывисто выбежал вперёд и, сложив ручки одна на другую, протянул к отцу Николаю: – Благословите, батюшка! Отец Николай улыбнулся: – Подрастешь и благословлю… Перекрестил подростка. Тот порывисто поцеловал руку. – Какая смена у нас растет… К благочинному подошла крестьянка и тоже попросила благословения. – Это мать мальчика, – сказал отец Михаил. Благочинный перекрестил и её. «Вот все бы так тянулись к Богу, мы бы давно всех большевиков-небольшевиков прогнали», – подумал отец Николай. Отец Михаил спустился, хотел снять плакат. – Да пусть читают, – сказал отец Николай. Но отец Михаил уже снял. Они прошли в церковь, благочинный остановился у алтаря: – А как пахнет… – Бабушки знаете, какие цветы приносят… – Да, этот край ни с каким другим не сравнишь… Они зашли в ризницу, отец Николай взял плакат: – «Обновленная церковь изживет вековой церковный бюрократизм…» Дай бог! Но как – поднял голову и снова склонил. – «Она навсегда уничтожит возможность духовенства использовать свой сан в интересах политики», – посмотрел на отца Михаила. – Если бы! – «Она должна быть спутником, светильником новой, свободной, справедливой, разумной жизни». Что ж… «Она должна объявить войну войне через проповедь милосердия, а не благословлять на войну, смертную казнь». – Об этом сколько толкуют. – Да… «Наука и религия через обновленческую церковь пойдут рука об руку». Это что-то новое… – Смотрите, а подписал «Епископ Модест». – А, вижу. «Президиум Временного церковного управления Царицынской епархии епископ Модест». – Это живоцерковники, – сказал отец Михаил. – Не знаю, а к ним тянутся… – В этом вся загвоздка… Устали от «вековой церковной бюрократии…» На, повесь обратно… Они вышли. Отец Михаил прилепил «воззвание» на прежнее место. И позвал: – Потрапезничаем… Отца Николая потчевали в доме липовского священника. Его матушка оказалась очень гостеприимной. После первой тарелки борща благочинный съел вторую, настолько тот показался ароматным и наваристым. После тарелки с биточками, тарелку с блинчиками. Глядя на миловидную хозяйку, он думал: «Вот какие матушки у батюшек. Самый, что ни на есть цвет России». Покидая Липовку, заметил мальчишку, который лез с тополя на крышу церкви, а потом пробрался к звоннице. – Ну, пострел! Да, отцу Михаилу пора на службу, да и мне надо спешить, – ударил хлыстиком по крупу Стрелки. Лошадь побежала резвей Отец Николай не знал, как поступить: удерживать приходы в старых правилах или податься к обновленцам и обратиться к новым. Но так случилось, что приходы стали переходить в лоно живистской церкви, а батюшки, которые остались при старых взглядах, оказывались в меньшинстве. Переходу способствовало давление властей, поддержавших обновленцев, и притеснявших зашоренных отступников. Заманчиво было надеяться, что сразу исчезнет церковная бюрократия, что батюшки, как и верующие, вздохнут без опеки, что уйдут условности, которых пора избегать. Каждому хотелось жить лучше и чувствовать себя свободнее. И, казалось, с обновленцами придёт к верующим благо. Обновленцы с триумфом шагали по стране.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37