Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница3/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37
Батюшка подошёл к шевельнувшему руками матросу: – Жив… Надо бы его в волость. В Козловку… – Туды дорогу развезло… – Тогда на телегу и на большак… А там подберут… – А с энтим що – пнул наган. – Пригодится, – батюшка поднял блестящий предмет. – Без этого теперь нельзя… Сторож взял с земли бескозырку, подошёл к матросу: – Э-э! Шаланды… кяфали… Перевернул его на спину. Со лба стекала кровь. – Хорашо яго! Батюшка отошел от храма, остановился у холмика могилы сына, и, взявшись за ветви черемухи, вдруг заплакал. Что-то надорвалось в нём. Переполнило. «Колюшка! Я мог лечь рядом с тобой… Может, это и к лучшему… Сбросил бы с плеч все тяготы… » Махровые кисти качались. Ветер трепал длинные волосы священника. Наган выпал из его руки и скользнул по кромке холмика. – Боже, забери меня! – вдруг взмолился Отец Николай. И как встрепенулся, поборол минутную слабость: – А как же без меня Гаврюша! Как девочки! Как матушка! Как приход! Он пошёл от могилы, наган в кармане ударял по колену, походка становилась уверенней. Гавриил часто ездил домой. Вот и теперь приехал, отпивал молоко из огромной чашки, рассказывал: – Пап! Мам! Представляете, сняли с занятий. Повели на площадь. А там красные флаги. Солдаты в шинелях. Бабы в платочках. Юродивый костылем машет. Все радуются. Дяденька один как стал выбрасывать вверх кулак: «Мы скинувши царя!», «Да здрастует слобода!»… – Здравствует… – поправил отец Николай. Сынишка не замечал, как при каждом его восклицании крестилась мать. А отец молчал, видя возбужденное состояние сына. Он понимал, откуда оно взялось. Мальчики тоже хотели нового, как и все на площади хотели увидеть новую великую Россию, и мало кто предполагал, во что всё это выльется. – Пойдём, – отец позвал сына на улицу. Гаврюша опустошил чашку. Они вышли на крыльцо. – Сынок, ты говоришь, флаги, скинули… Но я хочу сказать о другом. Вон видишь, – показал на поле за сиренью. – Это земля. Вон наш клин. Он нас кормит. Вон надел соседа. Вон ещё. Земля делает благое дело… – Да… – нащупал под рубашкой крестик. – А то, что солдаты кричат «скинувши» царя, это да. Но есть более важное… Гавриил мало что понимал, но слова отца западали в душу. – Я бы хотел, чтобы тебя больше тянуло к ней. Вот смотри, упало в землю зернышко. Его поливай, пробьётся росток. Потом на стебле горсть зернышек. Часть съели, а часть посеяли. Понимаешь, это жизнь. Это её оборот… – Понимаю… Зернышки… – Это важнее флагов… Без флагов можно, а вот без земли нельзя… – Да, папа, да, но там было так интересно! – И про «скинувши». Про царя. Он оказался неугоден. Но не спеши делать выводы. Сейчас всё валят на царя. Вот, у тебя не удался урок, и ты кого винишь – тоже царя.. – Да, – засмеялся сын и прикусил язык. – Не вырос урожай – кого винить Легче его. Это просто. А ты поищи ответ поглубже. – Б-р-р, – замотал головой гимназист. – Ничего, со временем придет. Я тоже был ершистым. Пока сам присматриваться не стал. Пока не дошло, что царь неспроста. Что превыше всего благородные дела… – Пап! А почему ты не захотел, чтобы я пошёл в семинарию – А это ты у матушки спроси, – отец погладил по голове сына. 9 События наслаивались одно на другое. Правительства менялись. С фронта всё больше бежало солдат. Немцы наступали. Страну разъедал мор. И вот объявили: «Временное правительство низложено». Отец Николай устал следить за сменой властей и только вопрошал: – Боже! Когда же кончится неразбериха… Когда дадут крестьянину спокойно растить зерно… Когда батюшкам молиться об урожае… А не о том, чтобы не грабили… Все приходящие власти казались чуждыми, какие более, какие менее. Сменилась церковная власть. У православных появился Патриарх, что тоже восприняли неоднозначно. С одной стороны опека синодальных чиновников отпала, но насколько лучше с Патриархом, никто не знал. Народ разделился на тех, кто тяготел к старым порядкам, и тех, кто хотел новые. Они тоже делились: одни навязывали их в одном виде, другие – в другом. Кого-то тянуло к большевикам, кого-то – к меньшевикам, кого-то – к эсерам, и все они не ладили между собой. Возникали эфемерные правительства в Самаре, в Омске. Комуч. Директория. Загремели имена: Ленин, Юденич, Троцкий, Колчак… И вот появились белые и красные. Белые пошли на красных. Красные – на белых. Со всех сторон налетели интервенты потрошить страну. Её раскроило линиями фронтов. Среди батюшек тоже началось брожение. Священник Троепольский не знал, кто из них с кем, не знал с кем и заехавший отец Андрей. Увидев коренастого священника из Пичаево, похлопал его по плечу: – Как там наши отцы – А кого вы имеете в виду – Отца Михаила… Отца Ивана… – Из Липовки, Чакировки … Отец Николай кивнул. – Они вряд ли с новыми властями… – Я тоже так думаю… Отца Андрея накормили, они сходили на службу и на ночь забрались в сарае на сеновал. – Отцы раскололись, – посетовал Троепольский. – Одни – с белыми… Другие здесь, при красных… – говорил Андрей, чья пышная шевелюра торчала меж соломенных горок. – Как Патриарху всеми управлять, ума не приложу… – Думаю, батюшка должен быть со своей паствой, – проговорил отец Николай, ворочаясь. Где-то рядом в стойле хрумкала корова. Изредка ржала лошадь. – Выходит, быть в стороне, – вертел головой отец Андрей. – А жизнь всё равно ставит выбор: с кем – С паствой. С ней и в радости, и в испытании… – Ну, а если паства с белыми – Повторяю, предназначение священника, – твердил отец Николай. – Веру в Бога сеять. Чтобы жили по Божьим заповедям. И белые. И красные… – Может, и так. Слышал, один батюшка телегу с хлебом белым вёз. Красные хлеб отобрали, а его зарубили. Отец Николай приподнялся и перекрестился: – Спаси, Господи! А вот если зашла речь о хлебе, – лёг и продолжал, – то видишь, какая напасть. Продотряды хотело ввести временное правительство. Продразверстку. А ввели большевики. Правительство хотело выкупать зерно, решать по-божески. А эти – отбирают… – Да, продотряды – исчадие ада, – сказал отец Андрей. – Проходил старец… – Какой – А из Туголуково… Ходит в дерюгах… – Слышал про такого, – отец Николай знал многих богомольцев. – Так что Продотряд зашёл в село, – отец Андрей показался головой. – Собирают сход и старший: «Я вам, мерзавцы, принёс смерть!» – … – Да, так и говорит. «Смотрите, у моего каждого продармейца сто двадцать свинцовых смертей! Вытряхайте всё из амбаров»… – И хочешь-не хочешь.., – вздохнул отец Николай. – А отряд-то из дезертиров. Не тех, кто воевал с немцами, а дармоедов, – сказал и вперился в отца Николая: – Так что, сидеть, сложа руки – Нет-нет, – как обожгло того. – А я думаю иначе… Вот, – расстегнул ворот и достал из-за пазухи газету. – Это большевиков… Здесь вот, – поднес к лунному свету из окна, но все равно не было видно, – их вождь Ленин говорит: «…когда я читаю сообщение, что в Усманском уезде»… Отец Николай протянул руку: – Дай. Андрей: – Да не увидишь. Я читал… «… продотряд из реквизированных шести тысяч пудов три тысячи отдает беднякам…» – Половину… – Отряд под командованием, как его – Небось, мальчишка. – Луткова! – поднял указательный палец. – Ему что отбирать, что стрелять… Не надо больше, не надо… – отец Николай откинулся назад. – Страшное насилие идёт по земле… Надо больше молиться… – снова приподнялся и перекрестился. – Молиться Или Христовым воинам за вилы да на врага – Нет-нет, пусть лучше враг сложит оружие… – Это потому, что тебя не ставили к стенке! – зло выдал гость. – Ты не прав. За мной гонялся матрос. С наганом… – И что Убил – До этого не дошло… – А у меня пещеры в Пичаево роют. Люди в землю прячутся. Конца света ждут... – А так всегда в страшные времена… – Так что делать – Даже не знаю… Но пособлять насилию нельзя… – А бороться с ним Хрумканье коровы давно прекратилось. Лошадь тоже замолкла. Где-то заполошно взлетали куры и гоголем «ко-ко-ко» метался петух. Видимо в курятник залезла лиса. Свет ходил тенями в тишине ночи. «Вот такие верховодят, – завалил себя сеном отец Николай, думая о продотрядовцах. – У них молоко еще не обсохло на губах». – Ну, что, обними отца Михаила… Поклон отцу Ивану, – отец Николай прощался с гостем. – Спаси вас, господи! Батюшки обнялись. Тележка с отцом Андреем загремела по грунтовке. Троепольский зашёл в дом: «Проверю, как там мой наган» Выдвинул ящик из комода: «Если понадобишься, то в крайнем случае… Когда станет невмоготу… А пока лежи…» Допускал, что оружие может понадобиться. Отцу Николаю не давали покоя думы о гражданской войне, в которую втягивалось все больше губерний. Он боялся за односельчан, за семью, за детей, искал пути спасения, которые, казалось, лежали на поверхности: только начни жить по-божески, и всё уладится, но мало кому оказывался доступным такой путь, он не хотел попасть в разгорающееся пламя вражды, понимая, что оттуда выбраться сможет не каждый. Он никак не мог и предположить, что прорвав фронт под Новохопёрском, прямо на село двинутся конники белоказачьего генерала Мамонтова. Они протыкали, как шило, тылы красных, и шли между речек – Еланью и Савалой, словно выбрав направление на Новоспасовку. Известие о приближении казаков взволновало сельчан, всем изрядно надоели большевики с их реквизициями. Когда селяне вышли встречать казаков с хлебом и солью, отец Николай возился в храме, намереваясь при появлении сотен совершить крестный ход, мальчишки залезли на колокольню бить в колокола, выглядывая белые эскадроны. Все воспринимали движение конницы, как закат Советской власти. Но казаки прошли за речкой Еланью. Лишь казачий разъезд, выполняя разведку, заскочил в село и умчал на север. Узнав, что за казаками не идут другие части и скоро снова могут появиться красные, отец Николай заметался. «Не запрячь ли подводу, не усадить ли на неё семью, – напряженно думал он. – Не взять ли самое необходимое: носильные вещи и чемодан с книгами и не податься ли за белыми отсюда, где неизвестность». Но спрашивалось: «Куда он уедет С женой, с детьми. Оставив кров. Приход. Могилу Николеньки. И как ехать Разве что став у казаков священником» Что-то мешало, не согласовывалось: «Здесь, к этому земному уголку приросли его дочери, сын, матушка, он сам. Приросли годами. Радостями и бедами». Еще в растерянности посмотрел на Гавриила, подумал: «Вот окажемся у белых, сыну всучат винтовку и пошлют убивать». Это обожгло. И остановило. А мамонтовцы пошли на Тамбов. В Пичаево их крестным ходом встретил отец Андрей. Увидев, что они уходят, тоже вознамерился уехать, но как и отец Николай, в путь не тронулся, а остался с приходом. Казаки сходу взяли Тамбов, взяли Козлов, Раненбург, и, казалось, не за горами то время, когда рванут на Первопрестольную. Но повернули на юг. Их радостно встречали в Ельце, в Задонске, в Грязях, в Усмани, в Воронеже, но с чувством горечи провожали. А кто-то уходил вместе с казаками. Ушли некоторые батюшки. Обоз с беженцами, их скарбом и реквизированным имуществом растянулся на тридцать верст. Ушла и Верка. Заехала на заваленной вещами коляске к матушке Елене, обняла, расцеловала детей и скрылась в темноте ночи со своим кучером. Провожая её, отец Николай перекрестил на дорогу: «Сумеет ли довезти целыми и невредимыми чемоданы и узлы. Дай Бог, чтобы сумела». 10 После рейда Мамонтова в Борисоглебске вывесили объявление уездной чрезвычайки: «Расстрелян…(и список) Приговорён….(и список)». Отец Николай думал: не поступил ли опрометчиво, что не последовал за казаками. Ведь тогда бы его судьба не висела на волоске. Не дай бог, кто донесёт, что священник из Новоспасовки хотел встретить казаков крестным ходом, а крестьяне – хлебом и солью. Тогда удлинится список, вывешенный ЧК. Но повезло: не донесли. «Бог отвел», – успокоился отец Николай. Большевики во всём меняли порядки. Взялись за образование. Казавшиеся им элитарными гимназии закрыли, на смену им пришли школы двух ступеней. Отец Николай от греха подальше забрал детей из прифронтового Новохоперска, оставить в Новоспасовке не получилось: приходскую школу прикрыли, вместо нее разместился клуб, и батюшка послал детей учиться в не столь далёкое село Новогольское. Там открылась школа второй ступени, славившаяся своими учителями. Гавриилу и Зое сняли комнату в доме хозяина хлеборушки, у которого были пекарня, чайная и булочная, не бедствующий человек, мог в случае чего и школяров накормить, а младшие, Валя и Лена, оставались в Новоспасовке. Дом хозяина хлеборушки находился на въезде в село, с крыльца открывался вид на пойму реки Савалы, которая извивалась в травяной низине. Здесь, на крыльце часто собирались школьники, сюда приходили и местные ребята, вместе играли, распевали песни и думали о том времени, когда станут взрослыми. Сюда зачастил и Фёдор Погрешаев. – Буду летчиком! – говорил крепкий юноша. Федя верховодил в Новогольском. Это пошло от его отца, который считался неким лидером у мужиков и это передалось сыну. Гавриил оказался с Федей в одном классе. Они быстро сдружились. Их дружба росла в особой атмосфере: здесь учили многому, чего не было в других заведениях – умению думать, развивали память, расширяли кругозор, – и учителем здесь был приехавший из Прибалтики Григорий Ширма. Ему не было ещё и тридцати, а школьники тянулись к нему, как к мудрому и доброму педагогу. Ширма начал урок: – Сегодня у нас пойдет речь о Некрасове… Взял книжку и, не заглядывая, продекламировал: – «… Сошлися и заспорили: Кому живётся весело, Вольготно на Руси Роман сказал: помещику, Демьян сказал: чиновнику, Лука сказал: попу… » Гавриила при слове «поп» покоробило. Он не считал своего отца «попом». Учитель это заметил и больше слово «поп» не произносил. – «…Купчине толстопузому! – продолжал он: – … И молвил в землю глядючи… Вельможе… Царю…» Так кому – обратился к классу. – Тому, кто делает добро, – сказал приглушенно Гавриил. Сказал так, что даже те из мальчишек, кто хотел что-то ещё сказать, прикусили языки, а сидевшая за соседней партой Зоя наклонила голову. – Хороший ответ, – произнёс Ширма и спросил: – Ну а если конкретно, разве священнику хорошо живётся – Хорошо, если он делает добро и сеет добро, – громче произнес Гавриил и добавил. – Раз людям тяжело, то и ему тяжело… – Во-во, – поддакнул Ширма, словно ухватившись за ниточку. – А помещику – Их уже и не осталось, – брякнул Федя. – Все с Мамонтовым сбегли. Вон Верка в Хомутовке была… Сбёгла… – А купчине – спросил Ширма. – Его обложили так, что гол, как сокол… – Большевику! – вдруг резко подняла голову Зоя. – И – летчику! – добавил Федя. – Да, орлу, – Ширма помахал руками и перелистнул несколько страниц: – А: «Ты и убогая, Ты и обильная, Ты и могучая, Матушка-Русь!» Гавриил подхватил: – «В рабстве спасенное Сердце свободное – Золото, золото Сердце народное!» Все молчали. – Ну, я вижу, у нас есть знатоки. Не зря я вам вкладываю. А что насчёт большевиков, это что ж… – Да, что ж, – как завёлся Федя. – Нельзя же только убогой быть. Лихо только получать. Вот они и трудуют… – Воруют, – кто-то недовольно прогундел. – Я тебе! – обернулся Фёдор. – Ну-ну, петухи! – Ширма успокоил и спросил. – Гавриил! А скажи, когда ты поэму читал – А у моего отца есть чемодан. Там книжек тьма. И Некрасов. И Лермонтов… – А зачем ему книжки по литературе Он же священник, – прищурил глаза Ширма. – А вы что думаете, у него только «Закон божий», – произнёс с укоризной ученик. – Видите, какие у нас образованные батюшки, – проговорил мягко учитель. – Да, вот, – повела плечами Зоя. Заканчивая урок, Ширма напомнил: – Не забудьте, вечером спевка. Будем разучивать народные песни. – А у нас в Новоспасовке фисгармония, мы их столько пели, – разговорилась Зоя и запела: – Среди долины ровныя На гладкой высоте, Цветет, растет высокий дуб В могучей красоте. – Вот и споёте… Все дружно зашумели, собираясь на перерыв. 11 Учеба детей священника Николая мало касалась жизни уезда, по которому снова кочевали продотряды. Дети пропадали в школе с утра до вечера, лишь затемно появляясь на съемной квартире. А где-то рядом в селах изымали хлеб, надеясь побороть гулявший по стране голод. Однажды ночью у дома священника в Новоспасовке раздался топот копыт. В окно постучали: – Отец Николай! Отец Николай! Открой… Батюшка соскочил с кровати: – Кто там Глянул на часы: стрелки отсвечивали три часа. Метнулся, вытащил из комода наган. Матушка в страхе прижалась к спинке кровати. На печи заворочались младшие дочери: – Мам, что там – Тише! Спите…. Отец Николай в нижней рубашке подкрался к окну, приподнял занавеску: – Пашка с Новотроицкого, – пригляделся, узнал в смуглом бородаче крестьянина соседнего села. – Какой ещё Пашка – Да к нам на службу ходит. Выскочил в сени, отодвинул защёлку. – Боже, упаси! Боже, упаси! – тот вбежал, крестясь и оглядываясь. – Отдышись, отдышись… Пашка сел на скамью, вытянул ноги: – Что творят! Что творят! Креста на них нет… – Да отдышись… – Снова… – Что! – Дезертиры. Опять рыщут по дворам… «Продотряд», – понял отец Николай. – Люди говорят: «Ничего нету!», – вскочил, бурно рассказывал. – Тогда в кожане: «Сгонять всех в сарай!» И стали гнать. Отец Николай слушал. – Я вижу – гнусное дело, и в яр. И оттуда, о, Боже! – склонил голову, закрыл лицо руками, потом выглянул: – А он: «По одному!» Выводят. Ставят к стенке. «Взвод! Во имя Отца, Сына и Святаго Духа, пли!» Залп. Отец Николай перекрестился. – Как подкошенный… Поднимают. Кричат: «Одного дьявола кокнули! Давай другого!» А он еле жив – мимо ж выстрелили. Другого к стенке тащат… Отец Николай крестился. – Тот упирается… Я до темна еле стерпел… На коня и ярами к вам… Что делать, отче Что.. – Неужели в Новоспасовку сунутся – спросил себя отец Николай. На нижнюю рубашку натянул рясу. Перевязал веревкой. Сунул под веревку наган. Подошёл к матушке: – Леночка, я в уезд… Сиди дома и не выходи… Куда бы не звали… Детей обними и сиди… Отец Николай зашёл в сарай: – Белка! В тусклом свете поднялась пегая лошадь. Бр-р-р… – полетело между стоек. Вывел Белку, набросил седло, затянул ремни, запрыгнул и махнул Пашке: – За мной! Они поскакали по синевшим на серебре полей полосам грунтовки. В Хомутовке перекрестились на храм, которой показался скалой, и снова в степь. Добрались до Новомарково, повернули на большак. Когда вдали блеклыми пятнами забрезжила Савала, отец Николай подумал: «А не заскочить ли в Новогольское к Гаврюше и Зое Не поинтересоваться, как они», но лошадь не повернул, поскакали на Верхний Карачан. После Карачана взобрались на бугор и припустили по равнине, которая казалась бесконечной, не имевшей конца. Перед Борисоглебском в Теллермановском лесу на дорогу выскочила тень с ружьем, но, увидев всадника в рясе на коне и еще с конником, заблажила и дёрнула в чащу: – Черти! Черти! – Тут «зелёные», – бросил отец Николай. В лесах прятались те, кто не признавал ни красных, ни белых, а только себя. Рано утром в Борисоглебске к особняку уездного исполкома привалила толпа. Среди людей и местных батюшек выделялись своей озабоченностью отец Николай с бородачом из Новотроицкого. Николай Семенович спрятал наган под рясу, направился к крыльцу. – Во! Попы к нам пожаловали, – выскочил на порожки исполкома сонный солдат. – Э, пшли прочь! Это вам не церква… Но депутацию из батюшек и мирян к председателю пропустили. Председатель уездного исполкома – детина в тельняшке и со шрамом на лбу – поморщился: – Вы откель Отец Николай задумался: какое-то знакомое лицо. Ни его ли огрели чуркой в Новоспасовке Ни у него ли забрали наган Но виду не подал, поправил наган под рясой. – В Новотроицком отряд, – проговорил отрывисто, стараясь не упоминать своё село. – Продотряд… Расстрелы устраивает… – подхватил Пашка. – Энто где это – Ну как, ну где За Новоспасовкой, – как отрезал Пашка. – По другу сторону Елани… – Новоспасовкой! – вскочил матрос. – Меня там чуть не кокнули! Там попы – контрики! – Да нет же, – как можно спокойнее произнёс отец Николай. – Вы не поняли, таварищ председатель! Новотроицкое… – А, ну есля Новотроицкой, слухаю. Когда Пашка всё сбивчиво рассказал, стол чуть не подлетел от удара кулака по столешнице. – Когда это кончится! – раскричался матрос. – Ради этого мы били белых! Жену красноармейца отходили нагайками. Вот, бумага, – подбросил листок. – Весь сельсовет выпороли, – подбросил другой листок. – Что, это продовольствянная диктатура! Я этого молокососа Левантовского! Этого семинариста! Его бандюков!.. Батюшка замер: «Левантовский. Семинарист… Значит, вернулся с каторги». Когда отец Николай вышел из исполкома, обнялся с тамошними батюшками, поклонился пришедшим помочь мирянам, попрощался и запрыгнул на коня. Надо было спешить. На что способен Левантовский он знал не хуже матроса. «Стрелять в ректора! Грабить людей! Ставить к стенке! – он гнал Белку, перечисляя грехи бывшего ученика. – Да тебе не только гореть на Страшном суде, но уже здесь, на земле!» Пашка хотел скакать с отцом Николаем, но тот просил его остаться – ждать военную команду, которую матрос распорядился послать, чтобы обуздать «бандюков» и арестовать заводилу. 12 Как не спешил батюшка домой, но завернул в Новогольское. – Смотрите, Белка! – выскочил на крыльцо школы Гавриил. Отец соскочил с коня, оглядел сына с ног до головы: – Как дела Рядом сразу оказалась Зоя. – Учимся… – ответили дети. – Это хорошо, хорошо… А у вас здесь стреляют – Ещё как! – всплеснула руками Зоя. – Пап! Да ты не бойся… Они, как начнут пулять, мы на пол и лежим, пока не стихнет, – успокоил Гавриил. – Даже не знаю, что с вами делать Здесь оставить боязно. Но и в Новоспасовке неспокойно, – развел руками отец Николай. – Пап! Да ты не волнуйся. У нас же брать нечего. Да и если что, у нас есть Федька… – А кто это Федька – А ты не знаешь – удивилась Зоя. – Фёдор Погрешаев, учится с нами в школе. Его отец здесь верховодит, – сказал Гавриил. – Так что нас никто не тронет. Да и Ширма, Григорий Романович… – Учитель – спросил, заметив в окне усатое, доброе, с маленькой бородкой лицо. – Да, это он. Всегда поможет… – Дай бог! Дай бог! Отец Николай посмотрел на Зою: – И хорош Федька-то – Ох, и хорош! – расцвела Зоя. Отец расцеловал детей и забрался на коня. Проезжая Хомутовку, расспрашивал: – Был продотряд На что ему: – Да нет… В Новотроицкой нализались самогонки… – Бог отвёл, – перекрестился отец Николай. А приехав в Новоспасовку, отслужил молебен за здравие новотроицких крестьян. – Матушка Елена! Знаешь, кого я встретил в Берисоглебске – спросил, пряча наган в комод. – Кого – Матроса. Помнишь, ворвался в церковь…
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37