Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница2/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37
– Батюшка! А почто казаки собрали на сход крестьян и заставили лечь.. – Отче! А почто через людей направили эскадрон.. – А почто мужиков пороли.. – А почто женщин согнали в имение барина на утеху казакам.. Батюшка задумывался и не уходил от ответа. – А почто грабить барина.. Почто жечь усадьбу.. Почто силком забирать землю.. Смотрел, а спросившие молчали. – Надо прежде заглянуть внутрь себя. Не находится ли порок в нас самих С себя начать. Уверяю, ни эскадронов, ни плетей, ни утех не будет… А если заводился мужичара с красным бантом на груди: – Врёт поп! Надо жечь! Надо рубать! Батюшка отговаривал: – Не надо крови! Это страшный грех. Скажите это всем вашим близким, вашим знакомым. Кто легок на расправу, утихомирьте его… Известие о покушении на помощника губернатора не стало для него громом среди ясного неба. – «16 января 1906 года на перроне Борисоглебского вокзала, – отец Николай развернул газету «Русское слово», – девица стреляла в товарища Тамбовского губернатора…» – Барышни взялись за оружие! – воскликнула матушка Елена. Она еле укачала Гаврюшу. Но тот проснулся. – Кушай, Галечка, – дала грудь. – Кушай… Галей в семье часто звали карапуза Гавриила. Зоя сидела на полу и рисовала ангелочков. Глянув на детей, отец Николай поднялся: – Снова смертоубийство! Смертоубийство стало в порядке вещей. Самое ценное – божья жизнь, стоит грош! Он чувствовал, что страну затягивает в трясину. Становилось страшно за близких, за односельчан, за православных, за иноверцев, за всех людей. Он допоздна оставался в храме и молился до потери голоса. Те, кто видел его, поражались, насколько переживал батюшка. А сообщения газет шокировали. Девица, стрелявшая на вокзале, оказалась тамбовской гимназисткой, раненый ею сановник умер, и предстоял суд над барышней. – Эсеры приговорили помощника губернатора к смерти! Взяли на себя право судить! – вырывалось из батюшки. – Сказано ведь: не суди и не судим будешь… – Кто такие эсеры – спросила матушка, перебирая вязальными спицами. – Революционеры! – не мог успокоиться батюшка. – А за что они убили губернатора – В человека стреляет девчонка... – не сразу ответил батюшка. – Пишут, что послал карательный отряд. – Так за что, я не поняла, отряд-то – Ведь сжигают имения… – Грех!… Ой, грех!… – Сплошной грех! С обеих сторон. Если все судить по-своему начнут, что будет! И как уберечься Не к добру это всё, не к добру… На службе снова буду говорить о грехе смертоубийства… Отец Николай почти все время находился в храме, проводя службы, и потом молясь наедине. 5 Он часто вспоминал отца Михаила, которого не видел с тех пор. Он не знал, состоялось ли собрание Союза Русского народа в Серафимовском духовном училище, и ждал Михаила Орфеева. Но приехал священник из Чакировки отец Иван. – Стреляли в ректора семинарии, – говорил долговязый, крупный батюшка, входя в комнату. За ним следовал отец Николай. – Спаси, Господи! – восклицал он. – Уже в священника! Ма! – позвал матушку. – Попотчуй нас чаем. Увидев матушку у люльки, осекся: – Хорошо, мы сами… Матушка перестала качать люльку, взяла малыша на руки. – Зоя, пойдем, – потянула дочь с пола. – Мы не будем мешать, – отец Николай взял гостя за руку: – Пошли на двор… Они вышли на крыльцо. Рядом склонились грозди сирени. – Подкараулили – и в спину…– чеканил отец Иван. – Где – спросил Николай. – В вестибюле… – Семинарист – спросил настороженно. – Да… Был отчислен за сходки… – Уж не мой ли… Не Левантовский – отец Николай вспомнил кричавшего «Аняксияс». – Орёт: «Долой самодержавие!» – Что он понимает в этом Неужто без самодержавия будет лучше, – сокрушался отец Николай. – А что, не могли упредить – Он караулил… Говорят, накануне видели в саду… Но ректор из квартиры не выходил… А тут… – Отдали под суд – Нет. – А как это – Ректор простил. Пуля прошла мимо. – Слишком по-божески, – произнес отец Николай и вдруг – как осёкся. – Чтобы огласки не было, – добавил отец Иван. – Снова пятно на семинарию… Отец Николай не знал ректора, в которого стреляли. Тот сменил предшественника, который вручал семинаристу Троепольскому диплом об окончании учебы. Но был наслышан, что духовно сильный человек, старался привить семинаристам доброе и отвести от худого. И вот… не получилось. – На дурную почву пали зерна пастыря, – произнёс отец Николай. – Подтолкнуло к диким выходкам. – Слуги дьявола… – громыхнул гость. – Я не перестаю говорить о грехе смертоубийства… У меня на приходе это осуждают… – А в Тамбове рукоплещут… – А что там с Союзом Русского народа Отец Иван: – А что – Отец Михаил Орфеев заезжал и звал… – Что из Липовки – Мы тогда всем приходом вступили… Отец Иван взбодрился: – Они – молодцы! Провели собрание. Пошли в народ. Выпускают листовки. Могу дать. Мне их насовали, – опустил руку в глубину кармана рясы и вытащил пачку: – На… – Не поздно ли, – отец Николай взял листы, просмотрел. – Сейчас самое время. Мы должны на каждом углу говорить, что у них ничего не получится. – Дай Бог! Но ведь и в нашей жизни что-то надо менять… – А что – Разве тебя устраивает, всё правит Синод… Что про самодержца говорят… – Ты что, против монархии – уставился на батюшку отец Иван. – Нет… Монархия должна быть чище. Ближе к народу. Ведь Император помазанник Божий… Попили чаю в светелке церкви, поговорили, отец Иван собрался: – Ну ладно… Мне пора… – К себе В Чакировку – Да нет, другие приходы надо объехать, а потом уж к себе домой… Отец Николай перекрестил батюшку на дорогу: – Увидишь отца Михаила, от меня низкий поклон… Коляска со священником растворилась в сумерках, а отец Николай стоял на большаке и думал о том, в какую пропасть сворачивала страна, как далёк город от деревни, и сколько бед несла с собой глубинке городская распущенность. Не успело забыться известие об одном покушении, как пришла новость о другом. Отец Николай читал матушке: – «Вчера 7 апреля 1907 года около 9 часов вечера тяжело ранен ректор тамбовской семинарии…»… Теперь уже ранен! Оторвался от газеты, встал, посмотрел в угол на икону, перекрестился. – Час от часу не легче! – матушка бросила вязать. Тоже перекрестилась. Отец Николай ходил и читал: – «…присутствовал на всенощном бдении… беседовал с преподавателем…о забастовке среди воспитанников…» – Все забастовки! – сетовала матушка. – Как очумели! – Будущие батюшки, – добавил отец Николай. – «…вышел из корпуса… направился к… своей квартире…» – читал и представлял, как по знакомым ему дорожкам семинарии двигается ректор, – «… когда сделал несколько шагов, с ним повстречался… ученик семинарии… поздоровался…» – Опять семинарист! – «…едва ректор миновал его, как сзади раздался выстрел из револьвера… пуля попала в спину…» – Убили!! – вскрикнула матушка, зажав рот кулаком. – «… раненый упал навзничь…» Матушка опустила кулак, с паническим страхом в глазах произнесла: – Только новый ректор заступил и его… – «…преступник сбежал…» В люльке проснулся и закричал мальчик. – Галечка, т-с-с! Т-с-с! – Безбожники! Безбожники! Сколько их развелось!– отец Николай подошёл к малышу. Его пронизал взгляд ребенка. «Неужели всё понимает Неужели, – зашептали губы священника. – Неужели со всем этим столкнется, когда подрастёт» В тот вечер он ушёл в храм и молился до утра. Все заметили, как исхудал, как осунулся священник. Что-то тяжелое легло на душу. Те, кто готовился в пастыри, стреляли налево и направо, и это было страшным ударом и признаком беды. Отец Николай боялся за деревню, уезд, страну. По всему выходило, одну ногу она занесла над обрывом, раз девицы – будущие матери – взялись за оружие, раз семинаристы – будущие пастыри – стреляли в наставников. Но как не раз бывало, оказавшись на краю, страна находила силы остановиться и уберечься от последнего шага. Уже иссякла жажда погромов, уже погромщики каялись в совершённом, а самых заядлых судили, остальные же избегали суда. Да и суд, столкнувшись с перспективой пересажать сотни людей, связанных круговой порукой, не проявлял кровожадности, с какой повинные громили усадьбы. Россия умиротворилась. Притихла. Отец Николай с облегчением вздыхал: – Господь уберёг!.. Услышал молитвы… Время шло. Дети священника Новоспасовки становились крепкими. Матушка успевала управляться с хозяйством и с коровами. Росли они на своём молоке, на здоровом, настоянном на степных травах, воздухе, на лишённом городского дыма солнце. Родился третий ребенок, которого нарекли по имени батюшки – Николаем. – Деда-выкреста увековечили, – сказала, шутя, матушка. – Теперь папу Николая надо. – А что – спросил муж, поймав себя на мысли: не слишком ли вознесется – Лучше в память о моём отце – Семеном… Но тут матушка проявила непреклонность: – Назовём Николушкой… Батюшка часто замечал, какой твердой порой становилась матушка, что вселяло уверенность, случись что-то неладное, окажется надежной опорой. Услышав её вердикт, он согласно кивнул головой. 6 Пять месяцев родители боролись за жизнь Николеньки. Матушка, да ещё с двумя малышами на руках, с ног сбилась, не зная, что предпринять. Привозили лекарей, пробовали всевозможные народные средства, батюшка Николай ездил к старцам, уходил в храм тогда, когда ещё никто не пришёл, а покидал, когда все разошлись, и молился, молился и молился за здравие младенца. Но Бог не дал ребенку и года: в шесть месяцев он отошёл в мир иной. Отец Николай в ступоре смотрел в зев могилы, вырытой с алтарной стороны церкви, где на крошечный гробик летели комья глины, и не решался поднять глаз на матушку. Её, бессловесным кулем, поддерживали под руки прихожанки. Спрашивал: «За что это мне, Боже! За что.. Что я сделал не так.. Или это мне за всё, что стряслось Что пороли крестьян Что стреляла террористка Что ранили ректора Что всё это я не смог упредить Не смог отмолить у Бога Но что я могу.. Всего лишь сельский священник!» Его качало, и казалось, вот-вот окажется он рядом с сыном. «Неужели мне выпало снести все скорби земли» Он спрашивал себя и не находил ответа, как не находил на многие вопросы, которые ставила жизнь, и произносил: «Значит, Богу так угодно». В каком-то тумане видел, как на холмик упал последний ком рыжей земли, как забелел крест, как рядом вытянулось деревце черемухи. А жизнь Новоспасовки свершала свой круговорот: весной сеяли, летом убирали, осенью прятали урожай в амбары, а зимой продавали и готовились к посевной. Налаженный ритм сельской жизни разве что прерывался каким-нибудь скандалом по поводу передела земли, когда кто-то вылезал вперёд и становился богаче, что не нравилось соседу; когда одни мешали ребенку других ходить в приходскую школу; когда не подпускали к своему колодцу. Вот эти житейские неурядицы разрешал отец Николай, увещевая жить по-братски и по-божески. Кое-какие известия долетали, как из прошлого. Как-то раскрыл газету: – «2 октября 1908 года в Воронеже задержан семинарист, ранивший ректора Тамбовской…» Матушка! – позвал. – Семинариста поймали… Спросил себя: «Уж не Левантовского ли Не его ученика» – Какого семинариста – спросила та. – Что ректора ранил… – Пишут: «Опознан по фотографии. Скрывался под именем крестьянина…» Под чужим, – скрежетнул зубами. – А настоящее мы не узнаем. До чего же грех загнал… Отцу Николаю казалось, что Левантовский непременно имел отношение к возмутительным делам, но каким именно, мог только предполагать. Через пару месяцев отец Николай прочитал: – «…состоялся суд…». И сказал: – Матушка! Семинариста осудили… – Какого семинариста – Что ректора… – Не простили.. – отстранилась от гладильной доски. – Сослали на каторгу… На девять лет… – А если сбежит – Вот этого-то и не надо… – Так как его фамилия – Левантовский… Помнишь того, что скакал кривляясь: «Аняксияс, Аняксияс!»… Когда меня рукоположили… – Как же такое забыть… Батюшка озабоченно посмотрел на мирно листавших на полу странички букваря детей: четырехлетку Зою и трехлетка Гаврюшу, и подумал: «Чтобы только не сбежал с каторги… Чтобы не встретился вам этот подонок». Дети подрастали. С ними с усердием занималась матушка. Сказывалось её прошлое, когда до венчания не только пела в церковном хоре, но и гувернанткой обучала детей в семьях купцов. И священнику не понадобился студент с платой по три рубля за час, чтобы готовить детей к школе. Батюшка купил огромные часы, повесил на видном месте, чтобы будущие школяры не путали время игры со временем занятий. Теперь семья трапезничала под тиканье на стене и чтение по слогам. – Жи-ил ста-лик с-о сво-е-ю ста-лу-х-хой У с-са-мо-го си-не-го мо-ля; … Ло-в-но тли-д-ца-ть лет и т-ли го-да… – читал Гаврюша и спрашивал: – А сколько это тлид-цать лет и т-ли го-да – Это срок земной жизни Иисуса Христа, – расплывался в улыбке отец. – Жи-ли-бы-ли ста-рик да ста-ру-ха, у н-их бы-ла доч-ка А-лё-нуш-ка да сы-нок Ива-нуш-ка… Ос-та-лись А-ле-нуш-ка да И-ва-нуш-ка од-ни-оди-не-шень-ки, – читала споро Зоя. Батюшка смеялся от ощущения счастья, которое приносят дети. Они выучили азбуку, правописание букв, складывали столбиком, собирались пойти в церковно-приходскую школу напротив, в доме с огромными окнами. Уроки в школе вёл отец Николай, изредка его подменяла матушка Елена. Ученики с особым интересом слушали батюшку, который, вспомнив своё преподавательское прошлое, отдавался знакомому делу с небывалым усердием. Жизнь сельского священника вошла в размеренную колею, оставив где-то позади волны несчастий пронесшихся лет, подчеркивая, что на смену буре придёт затишье. В такое благостное время в 1910 году родилась девочка, которую назвали уже по обоюдному согласию родителей, Зои и Гавриила. Мать спросила детей: – Вы сестричку хотели – Да. Да, – закивали те. – А как назовем её… – Лена! Лена! – закричали одно из самых часто употребляемых в семье имен. – Елена Прекрасная. Елена… – при крещении окунал дочурку в купель отец Николай. И по локоть с удовольствием замачивал рясу. Ему казалось, что лучше этого таинства вряд ли что может быть. Год, другой, и матушка снова оказалась в положении. 29 октября 1912 года родилась ещё одна сестренка Зое, Гаврюше и Лене. Ее нарекли Валей. Семья сельского священника росла, как росли семьи сельских людей, чьи головы не мутили условности города. 7 Пришла пора задуматься, на что наставлять детей. Зое подходил восьмой, а Гаврилу – седьмой год. Они уже прошли начальный курс в церковно-приходской школе. Отец Николай спрашивал: – Может, Гавриилу пойти по духовной линии Но этому воспротивилась матушка Елена: – Ты что, не видел, какие в семинарии хулиганы В отцов церкви стреляют… – Да, да, – сокрушённо произнёс отец Николай и помахал газетой «Тамбовские Епархиальные Ведомости». – На съезде духовенства один батюшка разоткровенничался: «Ни одно учебное заведение не даёт столько людей, безразличных к религии, как семинария»… – Ну вот!… Чтобы по духовной линии пойти, лучше не оканчивать семинарию… – Тогда в гимназию… Я поинтересовался: есть в Борисоглебске… – Нет! Борисоглебск хуже Тамбова. Там девицы из револьвера стреляют… – Есть в Новохоперске, это из ближних… – Если ближних… – Вот туда и пошлём… Вступительные испытания в Новохопёрскую мужскую гимназию Гавриил сдал легко, он умел читать, писать, уже без ошибок считал до двухсот и умножал в уме, а Закон Божий грех было не сдать: впитывался понемногу с пелёнок. В Новохоперске в женской гимназии оказалась сестра Гаврюши Зоя. Известие о покушении в Сараево на австрийского эрцгерцога лишь напомнило о недавних покушениях. Никто и подумать не мог, что это приведёт к войне. Но это далекое событие вскоре всколыхнуло и жизнь Тамбовщины. Отец Николай окроплял односельчан святой водой, построившихся в шеренгу, и пел: – Защитите славян!.. Боже, царя храни!.. Новобранцы подхватывали: – Царствуй на страх врагам, Царь, православный! В толпе кто-то стоял молча, кто-то плакал, кто-то бил поклоны, кто-то крестился и падал на колени. Матушка Елена прижимала девочек – Лену и Валю. Она не могла понять: ещё недавно крестьяне поносили царя, и вдруг переменились. Такое отношение казалось загадкой народа, сначала готового прогнать венценосного самодержца, а потом сложить за него голову. Пришла разнарядка на епархию: направить в полковые священники батюшек. Отец Николай не знал: пошлют его или нет, но от такого послушания не отказался бы. Не смог бы нарушить обет каждого православного защищать Отечество, будь это мирянин или служитель культа. На фронте к тому же полагался приличный оклад, и отбою на «хлебные» места не было. Их быстро расхватали близкие к владыке батюшки, а отец Николай остался в Новоспасовке. – Богу виднее, – смиренно произнёс батюшка. Он больше озаботился не своей персоной, а тем, с кем останутся прихожане и матушка с детьми. Новохопёрск поразил Гавриила большими домами («Не то, что хилые саманки!» – подумал он), мощёными улицами, бурлящими от людей, лошадей, повозок; базаром, собором, который колокольней, казалось, доставал небо. Всё говорило мальчишке: вот, видишь, какая есть жизнь! Это тебе не деревня. Но всё равно мальчика тянуло к родным, и он беспредельно радовался, когда заезжал проведать его отец, оказавшийся в этих краях с каким-нибудь батюшкой или так, привезя на ярмарку зерно на продажу, когда матушку привозила помещица Романова и Верка угощала гимназиста куличами. А гимназист старался выглядеть на высоте, учился прилежно, развивался физически, занимаясь на гимнастических снарядах – кольцах и брусьях. А, оказавшись на каникулах дома, вместе с Зоей и крохой Валей отдавался детским утехам. Летом купался в Елани, нырял, ловил сазанов и раков, а зимой носился на санях, разгонялся и переворачивал их, и вытаскивал из сугроба снежную куклу – сестру. Во главе ребятишек часто виднелся высокий мальчишка и слышался его звонкий голосок. Между тем успевал помочь по хозяйству: будь то дома, в церкви или на стерне в поле, не чурался странников, заходивших к отцу за советом, и сам долго их расспрашивал о житье-бытье в других краях. Родители старались оградить детей от того, что их волновало. – Цены на хлеб поползли, – листал биржевую газету отец Николай. – Хорошо, крестьянин дороже продаст, – говорила матушка, гладя белье. – А у государства денег не хватит, чтобы армию накормить. И рабочих оружейных заводов… – Но нас это не касается… – Ещё как касается! Мы же все в одном мире… Еще цены заморозят… – И что – Да как тебе сказать… Батюшке трудно было разобраться в экономических перипетиях, но он чувствовал, что к добру все это не приведёт. Ведь даже дотошная опека синодальных чиновников над клиром действовала на простых священников удручающе. Через некоторое время прочитал: – «Заморозили цены…» – Хорошо, государству денег хватит на хлеб. А не хватит – сколько надо, столько и напечатают, – высказалась матушка Елена. – Закрылись хлебные биржи… – Почему – Крестьяне прекратили продавать хлеб… – Ну и пусть полежит до лучших времен… – Как полежит! В армии – голод. В городе – пустые прилавки, – батюшка замахал газетой. – Хорошо, что мы уехали из Тамбова. У нас хлеба всегда хватит. Земли семнадцать десятин. Своя корова. Лошадь. Прихожане выручат, если что… – Да, «Тамбов на карте генеральной… Славный городок…». У нас-то хватит… Отец Николай снова думал о неладах и в проповедях увещевал крестьян везти хлеб на продажу. Он говорил: – Надо продавать. Хлеб нужен фронту. Воюют ваши мужья, ваши братья, ваши сыновья. Это божье дело – помочь. Всё это зачтется вам на Страшном суде… Кто прислушался, кто посмеялся, а государство находилось на пределе. Оно платило родне за рекрутов, платило большие деньги, а на них нечего было купить. Рынок встал. Торговля прекратилась. Если сельчане жили сносно, у них были куры, коровы, схороненное зерно, то городским приходилось туго. Особенно страдали те, кто сидел на одном государственном окладе. – Деревня взяла город за горло, – как-то сказал отец Николай. – Армию тоже… И не удивился, когда государство спохватилось. – Вводят продразверстку, – оторвался от газеты батюшка. – Новая напасть… – На губернию наложили восемьсот миллионов тонн хлеба. Надо скупить по твёрдой цене… – А кто продаст… – Губерния распределила по уездам… – говорил отец Николай, не слушая матушку. – Те – по волостям… Волости – по селам. Села – по дворам. Положили на каждого крестьянина. А людям выдадут карточки… – Что теперь будет – Если реформа удастся, – говорил обеспокоенно батюшка. – Всё выправится. Если не пойдет, тогда ждать самого худого… Сказал и подумал: «Не могу я жить отдельно от народа. Меня пусть и не тянет в политику, но жизнь держит за уздцы». 8 Власти не успели ввести продразверстку. Она осталась на бумаге. Грянул февраль 1917 года. В одночасье перевернулось всё в стране. Отречение царя вызвало воодушевление, все ждали улучшений и жили в надежде великого возрождения, но его заменила вакханалия: с фронта хлынула волна дезертиров, из Сибири – каторжан. Батюшка видел недавних солдатушек, которые при отправке на фронт пели «Боже, Царя храни!», а теперь из ружья могли прихлопнуть любого. – Конечно, – с горечью замечал отец Николай, – солдату легче грабить, нежели воевать, быть на фронте. Там он рискует жизнью, а здесь не рискует ничем. – Боже, упаси! – вырывалось у матушки Елены. – Бывшие каторжане полезли во власть, – отмечал с ужасом отец Николай. – И священники туда же… – О ком это ты – Да есть тут недалече один. Отец Михаил… – Орфеев Из Липовки – Да нет, он на такое не способен… Из Алешков. Батюшка Михаил Михайлов. – Это где Терновка – Да, как ехать в Борисоглебск… Написал заявление, просится в Совет. Забыл, что он слуга у Бога, а не у Совета… – Это нам всё за хулу на царя… – И за Григория Распутина… – Облили Матушку-Императрицу грязью… Отец Николай прошёл в угол комнаты, опустился на колени перед иконой: – Господи, спаси Россию!.. В Новоспасовке появился матрос. Он произвел жуткое впечатление. Зашёл в церковь и кинулся к отцу Николаю. – Поп! Пристрялю!.. – выхватил наган. Батюшка увидел детину в тельняшке и брюках-клеш, с головы которого сползала бескозырка, отошел к иконостасу. Матрос вскинул наган, крутнул барабан. Отец Николай метнулся в алтарь. Матрос за ним в царские врата. Батюшка обежал престол и выскочил в алтарную дверь на двор. Матрос – следом. Сбегая с порожка, споткнулся и упал. Бескозырка покатилась по траве. И тут получил по голове чуркой. – Як я его! Ну и срам! Уси заповеди запамятував… Прям в алтарь… – утёр нос сторож. – Ещё бы! Бездельник! Небось, всю войну в трюме просидел. Вместо того чтобы воевать… – Да, а если бы побигал за нимцем… – От немцев… – Малость бы потишее был… Що с им дилать..
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37