Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница14/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   37
Запахло войной. Сын Володя всю зиму с 1940-го на 1941-ый наблюдал, чем занимается отец. «Прямичком» готовились к войне с немцами. Комнату устлали немецкие карты, карты Белоруссии, отец запоминал всякие позывные, штудировал немецкий язык. – Чего это ты, пап – спрашивал Володя. – Хэнде хох! – тыкал в пузо мальчику отец. В Острогожске ощущалась предвоенная нервозность, но люди трудились на полях и фермах. Гавриил испытывал сорта. Приходили то и дело новости: «французов погнали…», «англичан бьют под Дюнкерком…», «фашисты жмут…». У Кубанёва родились стихи, которые он читал с присущей ему страстью: – Ты думаешь, мне каска не к лицу И плотная шинель не по плечу Ты думаешь, что я в прямом строю Сутуловатость покажу свою.. Николай Гамов читал свои: – Если хочешь научиться Стальной птицей управлять, Чтобы зорко на границах Труд наш мирный охранять… Парни бредили авиацией. Гавриил не удивился, когда Вася уехал в село. Когда он общался с учащимися педучилища, ему ткнули: «Чего ты нам рассказываешь… Ты сам-то учителем был» И он решил восполнить пробел. Полгода вёл занятия в начальных классах, чтобы при случае быть на высоте. Гавриил потрепал Васю по шевелюре: – Я ведь тоже в школе учил деток, – внутри, как загорелось. – Прекрасное дело… – А где –… Да есть такое село Питим, – сказал и задумался. – Потом Махровка, – и задумался еще глубже. Ему не хотелось говорить о былом. Понимая, Вася замолчал. В город тянулись подводы со всякой живностью, женщины несли кошелки с молоком, парни корзины с зеленью. Шумные потоки с улочек вбирала в себя базарная площадь. Но вот люди как по сигналу стали стекаться к громкоговорителям на столбах. Здесь оказался и Василий Кубанёв. Когда голос Левитана произнёс: – … Сегодня… без объявления войны… германские войска напали на нашу страну… У Василия смешалось всё в душе. В первую минуту он не знал, что делать. Неужели то, что происходило на Западе, во Франции, в Дюнкерке, перекинулось на Восток. Это казалось невозможным. Да, он писал: «Ты думаешь, мне каска не к лицу И плотная шинель не по плечу..» Писал: «По полю прямому В атаку идут войска…» Но то было в воображении, а теперь обернулось явью. Василий побежал в редакцию по улице, по базару, не обращая внимания на людей. Ему надо было срочно сдать материал в номер. Материал о Родине. О защитнике. О враге. 10 Троепольский рассматривал колоски в делянках, когда к нему по стежке прихромал на культе сторож: – Гаврило! Гаврил… – Палыч, что-то стряслось – Дай что! Житомир бомбят… Севастополь… – Какой Житомир Какой Севастополь – механически говорил, считая зерна в колоске. – Война! «Война… Ты думал о ней – проносилось в голове. – Да. И много…» Он думал: «Ждал ли войну отец Его батюшки Видимо, ждали. Может, надеялись, что власть сломит интервенция. Но нужна ли она теперь, когда жизнь устроилась» Все мысли, которые еще минуту назад шли в чёткой последовательности, смешались. Ему что-то нужно делать. Но что… – Война! – повторял дед. Гавриил слепо оглядел делянку, взгляд коснулся дальних гектаров зерновых культур, где тарахтел трактор, сотки с маком, где возились бабы, и только тут повернулся к деду: – Работу не бросать… Сунул метелочки в карман и пошёл к конторе. Еще раньше договорился отвезти в соседний совхоз «Победа» семена. Но теперь мешали мысли о войне. Он сел в коляску, ударил хлыстом по лошадке, и та побежала мимо скрытых за палисадниками мазанок на спуск, поднялась в горку, и, минуя белоснежные стены соседнего села Стояново, покатила по горкам вдоль реки. Гавриил смотрел на лежащий внизу, как в ладони, город: «Неужели ему придется увидеть войну Да нет. Разве до Дона враг дойдет – сил не хватит». Когда спустился вниз, свернул на первое отделение совхоза «Победа». – Где Шелков – спросил в конторе агронома. – На собрании… Гавриил прошёл в клуб. Люди стояли и сидели в проходе. Со сцены выступал кучерявый блондин: – Товарищи! Наш мирный труд прервал… Гавриил вспомнил картину Васнецова «Три богатыря»: «Как похож на Алёшу Поповича». Спросил у паренька в соменной кепке в дверях: – Кто это – А чего это вы интересуетесь – А что это ты – А вдруг вы шпийон… – Да я начет семян, глупыш, – погладил по белобрысой голове. – Тады скажу, наш профорг… – А агроном где – Вона, за столом. У сцены шла запись добровольцев. Из прохода тянулась вереница мужиков, даже дед пробивался с костылем. Гавриил увидел агронома. Помахал ему. Они выбрались на крыльцо. – Сколько вам нужно семян проса – спросил Троепольский. – Даже и не знаю… – развёл руками Шелков. – Видишь, что творится… Из открытых дверей клуба полетело: – Дан приказ: ему – на запад, Ей – в другую сторону... Уходили комсомольцы На гражданскую войну. Шелков подхватил: – Уходили, расставались, Покидая тихий край. Гавриил не сдержался: – Ты мне что-нибудь, родная, На прощанье пожелай… – Тоже в добровольцы – спросил. – Записался… Но совхоз не на кого оставить… – Вот и я думаю, что с семенами делать… Ладно… А это кто – Гавриил показал на белобрысого паренька. – Это наш Генка… Где что в совхозе, он всюду нос сует… – Хорошо, что сует… Гавриил поехал в город: грейдер тянулся по пойме реки, которую усеяли озерки, по мосту через Тихую Сосну нагнал быстро шагавшего батюшку. Внутри ёкнуло. Пригляделся: незнакомый… Священник как-то напряженно смотрел вниз и шагал. Гавриил проехал мимо. С некоторых пор он избегал всего, что напоминало ему о горьком прошлом. На бугре свернул к своему дому. Его ждали. – А меня в армию возьмут – спросил Саша. Рядом с таким же вопросом в глазах стояла дочь Таня. – Очень, очень не скоро… – произнес Гавриил. – Что теперь будет – в испуге Валентина Иосифовна ткнулась в грудь мужу. 23 июня 1941 года «Новая жизнь» вышла со статьей «На наших плечах судьба человечества». А Василий Кубанев уже готовил следующий материал в номер. Сдав его, позвал Гамова: – Николай! Идём в военкомат. Они поспешили. Около двухэтажного с балкончиком особняка, в котором помещался комиссариат, толпились возбужденные люди. Василий обратил внимание: «Какие молчаливые лица». Люди собирались по повесткам и без повесток. – Ребята! – кто-то позвал. Разглядели у ворот во двор Троепольского. Протиснулись. – Вы что – спросил Гавриил. – Хотим тоже… – А меня назад отправили, – поделился удрученно Гавриил. – Тебе нужно думать о семенах… А ты в военкомат, – с укором произнес Вася. – Но мобилизация, – говорил агроном, размахивая руками. – Призывают мой девятьсот пятый год, а меня оставляют. Военком так и сказал: «Потребуется, вызовем». – Гавриил Николаевич, – уважительно произнёс Василий. – Не спешите. – Да, у меня селекционные семена проса, – согласился агроном. – Надо что-то с ними делать. Нельзя же добру пропадать… Ребята пробились к воротам: – Нам к военкому… – Повестки – остановил военный с красной повязкой на рукаве. – У нас нет повесток… Но мы хотим… – Мало, что вы хотите… Ребят развернули. 11 Город изменился. В педучилище разместили госпиталь. На станцию шли воинские части. Острогожцы уходили на фронт, опустела редакция, а в селе работали, не покладая рук, спешили убрать урожай. С запада через станцию гнали поезда. Обгорелые товарные вагоны заполняли люди. Едва паровоз выпускал пар, как из вагонов прыгали ребятишки, женщины и, громыхая пустой посудой, разбегались по перрону в поисках воды. Не все успевали вернуться, когда раздавался гудок, и вся толпа устремлялась за поплывшими платформами. Перрон пустел до следующего состава. А навстречу составу с беженцами заходил военный эшелон с покрытыми выцветшими чехлами танками, пушками, и теперь на перрон высыпали новобранцы. Вася Кубанёв часто бывал на вокзале. Приходилось помогать разгружать вагоны. Привозить пропитание солдатам, беженцам, семьям заводчан, перебрасываемым вместе со станками на восток. Здесь встретил Троепольского: тот на подводе привез бадьи с провизией. – Гавриил… Что происходит – посмотрел на теплушки, в которых облокотились на балки перевязанные красноармейцы. – Если бы я знал… – Наши уходят… – Что поделаешь, – сам с таким же вопросом в глазах смотрел на Кубанёва. – Нас не хватает! – Если б только в нас было дело… – А в чём ещё! – завёлся Вася. – Трудный вопрос. Но ведь там, – глянул на запад, – такие же, как мы. А они отступают… – Гавриил, я тебе не говорил, но теперь скажу, – как-то всколь сказал Василий. А потом потянул в сторону: – Я должен тебе рассказать. Если не скажу, то может никогда и никому… Но ты должен знать… Я, – стал заикаться. – Я из с-семьи п-подкулачников… М-мою семью чуть не сослали… Гавриил замер. – Кум спас, – говорил Вася. – Дело к-как вышло. Отца записали в к-кулаки. У нас всего-то: корова, кобыла, – ухмыльнулся. – К дому придрались. Он кирпичный. Три окна на улицу – кому-то много показалось… Гавриил молчал. – Но я… Ты видишь, не обозлился! Я стал кем Я в-верю, что будет хорошая жизнь! Будет! А это всё, ну, ты понимаешь, перемелет… – Вася! – у Гавриила вдруг повлажнели глаза. Он хотел тут же рассказать о своей судьбе: тоже беглеца, о судьбе отца, о судьбах пропавших батюшек, о своем селе Новоспасовке, в котором разыгралось много событий... Вася протянул: – На, прочитай… Гавриил взял листок, исписанный под углом убористым почерком. – Это твоё Василий кивнул. – Прочитаешь и… сожги… – Хорошо, – Гавриил взял бумагу и сунул под рубашку. – А теперь, давай. Люди есть хотят… Троепольский не находил ответов на вопросы: почему отступают, почему обещанной победы не видно, почему одни рвутся в бой, а другие выжидают, и что будет, если в Острогожск придут немцы. Разгрузив бидоны, тронул в Гнилое. Развернул листок. «Будь проклят век, В какой пришлось мне жить – Сжиматься в камень, чтоб не разрыдаться…» – пробежал взглядом. «Как пишет: «Проклят век»… «пришлось жить…»… «сжиматься в камень, чтоб не разрыдаться»…» Он почувствовал комок в горле. Крепче сжал вожжи. «Бежать себя, со всем родным расстаться», – читал дальше. «Расстаться. Я тоже расстался с родным. С Новоспасовкой. Питимом. Махровкой…» – подумал и дёрнул вожжи. Тележка остановилась. Спросил себя: «Так этот век проклясть» «И с ложью беспардонной задружить…» – читал. «Задружить… Да, чтобы выжить. Нет, не задружить….» «И если ты про совесть не забудешь И к новому позору не придешь», – взгляд бежал по строкам. «Совесть… Не забыть про совесть. А разве был позор Да, был… Позор семьи… Моей. Васиной… Напускной… И какой новый Такой же бессовестный Но это не позор… Мы – жертвы». Хлестнул лошадь. Повозка тронулась. «Ты сам себя принизишь и осудишь И будущим убулюлюкан будешь, И сам себя, кончаясь, проклянешь», – дочитал и опустил лист. Лошадка бойко бежала грунтовой дорогой. Гавриил спрашивал: «За что проклянешь За этот век… Что жил в нём… Нет, это не так… Не так… Что проклинать век… Так сложилось… Кому выпали испытания, тот их нёс…» Гавриилу вдруг сделалось душно. Он расстегнул воротник рубахи: Неужели Вася готов проклясть век. Неужели Тогда он конченный. Конченный для жизни. Так пишет человек, потерявший веру. Силы. Занесший ногу над пропастью. Вася… Его друг… 12 Гавриил резко дернул вожжи на разворот. Хлестнул коня. Он спешил назад. Почему Боясь, что с Васей что-то случится Он должен его спасти… Теперь коляска неслась, поднимая пыль. Люди сбегали на обочину. Агроном свернул на дамбу, ведущую на вокзал. На путях устало пыхтел паровоз. По перрону ходили новобранцы. – Вася! Где ты Но Васи там не оказалось… В редакцию! Лошадь понеслась обратно по дамбе, потом простучала копытами по доскам моста, загремела по булыжникам в горку. Гавриил впился взглядом в сидевших на мешках у военкомата парней: – Нет Васи… Неужели!... Его мысли кружились вокруг самого страшного. Он вбежал в редакцию. Увидев Гавриила, Василий поднялся навстречу из глубины комнаты. – Вася… Ты не прав… – заговорил в смятении Гавриил. – Зачем так! Надо жить! Пусть проклят век. Жить – вопреки проклятьям. Жить вопреки всему. Жить… Василий обнял Гавриила: – Да, жить… Жить… Жить… Я знал, знал, ты приедешь… – Не надо так… – Ты извини… – Когда ты это написал – Пять лет назад… – А, понимаю, понимаю… У меня самого пять лет назад было… – Гавриил вздохнул. – Ты сжёг – Нет, – показал краешек листка. Василий забрал: – Теперь ты всё обо мне знаешь. Гавриил увидел, как подобрело лицо Кубанёва. Гавриилу не давали покоя откровения друга. Василий всё рассказал о себе. О своей «метке». А он Так и будет скрывать Вдруг завтра его призовут. Окажется на передовой. Оттуда уже не вернется. И ни с кем не поделился. Унесет с собой тайну свою и отца. А если расскажет Нужно ли это Василию Нет, не расскажет… Но всё равно: «рассказать – не рассказать», как точило. Парни добились, чего хотели. В августе Кубанёв с Гамовым стояли в строю новобранцев у военкомата. А вокруг родные и друзья покидавших Острогожск. Васю провожала мать и сестра Маша12. Чуть в сторонке стоял Гавриил. Вот построение окончилось. Гавриил взял за локоть мать Василия: – Я с ним поговорю… – Давай, давай, Гавриил, он тебя любит. Гавриил потянул Василия: – Давай отойдём… Они отошли. Спустились к Тихой Сосне. Попили ключевой воды. – Вася… Теперь ты выслушай меня, – начал Гавриил. – Я ждал этого, – смотрел прямо Вася. – Нас с тобой связала жизнь… Я не знаю, свидимся ли мы… – говорил тяжело. – Сегодня тебя на фронт. Завтра – меня. Но я должен быть честным перед тобой. Я тебе не говорил, почему приехал в Острогожск… Ведь я сам-то с Тамбовщины… Василий слушал. – Мой отец Николай Семёнович Троепольский был благочинным… Я понимаю, он классовый враг большевикам… Василий сжался: – Я этого не сказал, – проговорил тихо. – Спасибо тебе за это. Это было десять лет назад. Отца забрали. Больше ни я, никто из моих родных его не видели. Ничего о нем не знаем… – Я сейчас пойду, все разузнаю! – как встрепенулся Василий. – Не надо, Вася! Старое ворошить… – Почему ворошить – Вася, прошу, не надо. Я знаю, что ты можешь. Но это к хорошему не приведёт. Мне и здесь житья не дадут… Вася замолчал. – Поэтому, не надо. И вот, как забрали отца, я и скитаюсь по свету. Не задержался в Махровке. – Где-где – На Хопре. Уехал из Красной Грибановки. Слава Богу, здесь зацепился. А ведь у меня сын и дочь. И сортоучастк на мне. Веришь ли, я хочу отдать всего себя людям. Как мой отец. И чтобы этому не мешали… – Теперь я понял… – Что именно – Почему ты такой, – сказал и улыбнулся сквозь слезы. – Идеальная честность! – Да, – Гавриил почувствовал слабое головокружение, схватился за Васю: – Теперь я могу тебя проводить. Я тебе открыл всего себя, и ты мне. Помни, в Острогожске тебя всегда ждёт друг… Они обнялись крепче братьев. – Вася, уходим! – прибежал Гамов. Гавриил обнял и Николая. Колонна новобранцев загремела спогами, спустилась на мост и вытянулась по дамбе к вокзалу. На перроне Вася обнимал мать, гладил по голове сестрёнку, окидывая пронзительным взглядом Гавриила. Когда паровоз потянул состав с новобранцами, Гавриил сначала пошел вровень с вагоном, потом побежал – пока не отстал, и последняя платформа не превратилась в точку. Он осиротел. Снова. То осиротел без отца. А теперь без друзей и одного из них – светлого юноши, который также нёс родительскую «метку», также хотел путной жизни, также старался сделать лучше любому обиженному, – и вот его оторвало выполнять долг мужчины на передовой. Гавриил заходил теперь в двухэтажный в дом «Заготзерно»: – Вася что-нибудь прислал А Маша опередит мать: – Вот… Вася в лётном училище, – повернется в угол и вытащит из чемодана мешочек, оттуда конверт: – В Кирсанове… Побежит с конвертом, держа самолетом: – У-у-у… – Это не так далеко, – скажет Гавриил. – Ты знаешь, а я ведь тоже в лётчики хотел… Но меня забраковали… – Вот у меня какой брат! – радовалась Маша. – Будешь писать, напиши: «агроном был, справлялся»… – Дядя агрыном! На-пи-шу. А-гы-ры-н-ом… Троепольский уходил, незаметно оставив мешочек с чем-нибудь съестным. 13 Фёдора Погрешаева вместе с академией опять отправили в Оренбург. Туда же снова перебралась семья. После академии он угодил на фронт, но пробыл там недолго: под Ельней их полку сильно досталось, и летчики уехали на переформирование в Горький. В Горьком его назначили начальником штаба полка. Потом оставили за командира. А 5 декабря 1941 года тремя эскадрильями полк перелетел в Рыбинск, где образовалась дивизия ПВО, там Фёдор стал заместителем комдива. Сестра Гавриила Валя жила с матерью в Мичуринске, у неё родился второй сын Сережа, а мужа Жоржа Малахова как забрали в армию в первые дни войны, так известий о нем сестра и не получала. У самого Гавриила жена снова оказалась в положении. Можно было упрекнуть за неуместность рождения детей в такую пору, но Гавриил супругу только успокаивал: – Разве природе укажешь… Чем больше приходило тяжелых сообщений о приближении фронта, тем ласковее он относился к детям, тем заботливее становился к жене, понимая, что все может оборваться. В тайне просил: – Господи! Отче! Николай Семёнович! Если слышите, уберегите, помогите… Спасите… Только встретили Новый год, как прилетело известие: – Вася в городе… Гавриил запряг лошадь в сани, поехал искать Кубанёва. Дома его не оказалось, нашелся в редакции. Вася сидел, кутаясь в бобриковое пальто, а изо рта вылетал пар: – Вот, Гаврюш, – закашлял. – Я снова… А здесь никого… – Все на фронте… – Я вот думаю: немцы придут, моим достанется. Ведь я активист. Надо бы их из города в деревню отвезти. Съезжу-ка к знакомым, может, они возьмут… – Давай, ко мне… – Куда к тебе Тебе самому, может, придётся скрываться… Гавриил сжал губы и кивнул головой. Предложил: – Если надо куда-то съездить, я свожу… Видно было, как за узорчатым окном мотала гривой лошадь. – Да мне уже обещали ковер-самолет, – сказал, шутя, Василий, и подавился кашлем. – Да, дела твои, – присел к столу Гавриил. – Ты нездоров… Я тебе меда принесу… – На последнем экзамене полетал и… списали… Василий рассказал, как хотел на передовую, но требовалось сдать экзамен по стрельбе на точность. А был собачий холод. Ему нашли ватные брюки, куртку, валенки, меховые перчатки. Он полетел и сразу поразил первую цель – груша-мишень на самолете впереди разлетелась в клочья, поразил вторую, третью. Но промерз так сильно, что не мог говорить, зато экзамен сдал. Его отогревали всю ночь у жаркой печи. После этого нашли затемнения в легких. Подержали в лазарете и отправили домой. Он ещё в холод тринадцать суток добирался до Острогожска. Здоровье крепкого юноши надорвалось. Василий съездил к знакомым, но никто не соглашался взять к себе его мать и сестренку. – Немцы спросят: а это кто Узнают, что родня журналиста… «А это хуже, чем коммуниста», – понял Василий и огорчился: ведь сам помогал, невзирая на опасность. Василий не сдавался. В редакции Кубанёв тянул за всех. Его распирало от планов. Но большинству их не суждено было сбыться. Вася слёг. Мать вызвала врача. Пришёл фельдшер. Только подошёл к порогу комнаты, где лежал Вася, глянул: – А у него крупозное воспаление лёгких… Васю положили в больницу. Гавриил проведывал друга. Приносил яблоки. Молоко. Мед. Тянулись разговоры. Оказывается, Вася чуть не пострадал, когда проходил мандатную комиссию. К нему придрались. – Вспомнили мне Борю, – сказал Василий. – Какого – А парикмахера… Тот, что на Новый год ушёл и не вернулся… Рассказывал и кашлял. – Вот видишь, они всё знают, – тоже вспомнил исчезновение Бориса Гавриил. – Сидит старший лейтенант. Вопрос мне: «А что вы всё путешествовали». Я же им не скажу, что бежал из Орехово. «А что у вас было с уполномоченным» Я: «Каким» – «Вы домогались реабилитации Бориса…» – «Это мой друг» – «Наш враг – ваш друг! Как можно вам доверять самолёт!» Оказывается, у Бори всё не просто… – И он враг, – с горечью произнес Гавриил. Вновь поражался вездесущему проникновению людей в шинелях с малиновыми петлицами. – Но начальник сборов сказал: «Не связывайтесь с ними. У них мозги набекрень. А нам на фронт отправляться». Василий понял: пойди на поводу, воевать будет некому. Гавриил вздохнул. – Да, да… Узнал, как чуть не сбили Васю. – Представляешь, я на «У-2»,– посветлел Вася, между слов надрывно кашлял. – А «рама» пристроилась сзади… Гавриил понял: немецкая. –… хотела расстрелять. Я сделал разворот и оказался выше. Хотел уйти в облака, а пулеметная трасса отрезала. Гонялся за мной, как за зайцем. Ему это доставляло удовольствие… «Как чекистам, – подумал Гавриил: – Им тоже в радость ловить». – Делаю глубокий вираж, отрываюсь, набираю высоту… Тут подлетела инструктор, крылом показала, в какую сторону отвернуть. И я – нырь в облака… Гавриил смотрел на бледного Васю с такой любовью, что тот невольно отвёл глаза. И продолжал: – Я уже думал: от рамы не уйти… А в У-2 самый крепкий узел шасси, думаю: тараню «раму»… «Решения приходят в критические минуты», – Гавриил крепко сжал бескровную руку друга. Он хотел многое сказать. Многое о своем отношении к нему. О своих чувствах. Что он для него, одинокого душой, жаждущего полноты жизни человека с «меткой», вздумавшего жить вопреки злой силе. Что он Вася… Пример Человек, без которого трудно жить… Трудно жить ему, простым людям, на которых идёт охота… А они вынуждены жить… И вопрос в том, как они проживут… И какую цену заплатят за такую жизнь… 14 Сани скользили, Гавриил плакал. Лошадь тянула повозку, изредка поворачивала на пассажира огромный глаз. Ему было невыносимо тяжело. На койке в палате уходил его друг. Его надежда. Его – если хотите – вера в жизнь, которую нёс юноша с удивительными глазами, с чубом, чистый и ясный, отвергающий муть, смелый и отважный даже тогда, когда это стоило ему жизни. Горевший, и вот – увядающий… Он вспомнил ночь, когда метался по комнате и руки к нему тянул отец Николай Семенович. Что-то словно прошумело: «Гавриил! Выпадут страшные испытания, не запятнай имя». «Как запятнать» – возмутилось. «А вот так!» – Нет, никогда!! – вырвалось с такой силой, что лошадь понеслась вскачь. Усталым, побитым приехал домой Гавриил. Ушел в комнату и под вой ветра в печке твердил: «Ты должен бороться. Бороться за жизнь людей. Даже тогда, когда чернь заполонит все города и веси. Когда придут немцы. За людей. Как боролся Николай Семенович. Ну и что, что у того не все получилось. Ну и что У сына должно получиться».
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   37