Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница1/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37
Михаил Фёдоров Человек Чернозёма Документальный роман Часть первая Отец 1 Он выскочил на паперть кафедрального собора, счастливо разбросал по сторонам руки: из узких рукавов подрясника в небо вскинулись длинные ладони, и выдохнул: – Рукоположили… К нему со скамейки сорвалась молодка в белой блузке и каштановой юбке. Подбежав, хотела обнять, но только взялась за одну его кисть, которую он уже опустил, хотела прикоснуться к блестевшему на его груди кресту с распятием, но не дотронулась. – Батюшка Николай… – произнесла восторженно. – Матушка Елена, – улыбнулся. Они пошли по дорожке. – Ну как там было – теребила его за плечо. – Как – Перед литургией владыка вывел. А людей в храме, – говорил, сбавляя шаг, – тьма. Показывает на меня и спрашивает: «Аксиос» – Достоин – на секунду задержалась молодка. – Все: «Аксиос!», «Аксиос!», «Аксиос!»… Девушка сжала ручки в кулак: – А я боялась – «Анаксиос»… – И я уже не мирянин, а дьякон, – шёл, останавливался и снова шёл. – А во время литургии крест протянул и: «Аксиос». Спутница вновь замерла. – Все «Аксиос!», «Аксиос!»… И я – священник! – посмотрел на крест на груди. – А ты – матушка! Она захлопала в ладоши. Вдруг кто-то сзади как закрякал: – «Аняксияс!» «Аняксияс!» «Аняксияс!»… «Не достоин». Отец Николай вздрогнул: – Вот шельма! Их вприпрыжку обогнал патлатый юноша в длинном платье. – Это ты, Левантовский – узнал подростка. – Ну как дела Тот, не отвечая, замахал руками и запрыгал дальше по дорожке: – «Аняксияс!» «Аняксияс!» «Аняксияс!»… – Был моим учеником, – сокрушенно произнёс батюшка. – В духовном училище – Да… Я им про святость икон, а он по сидушке стучит: «Вот моя икона…» – О, Боже! – Теперь учится в семинарии… – Какой безбожник! Хорошо, что ты ушёл из училища… – Да, теперь у нас с тобой свой приход, а учительство – приходскую школу откроем… – Да, чтоб таких… – глянула вслед семинаристу, – было поменьше… Молодые шли по дорожкам, которые вились вдоль громоздкого короба собора к реке Цне. Встречавшиеся парочки и одиночки сторонились, уступали дорогу, а кто-то склонялся, складывал ладошки и просил: – Благословите, батюшка… Отец Николай крестил, тот целовал ему руку, от чего новоиспеченный батюшка по-юношески краснел. Серебром отливала лужайка, срывались с одной пятнистой кроны и проносились на другую воробьиные стаи, с зеркала Цны тянул ветерок, а с главок собора в сочной синеве озирались кресты. Молодые находились в приподнятом настроении. Они гуляли по парку, пока не присели на скамью. – А поедем мы с тобой знаешь куда – посмотрел в пойменную даль Цны отец Николай. – Как поедем – удивилась матушка. – С твоим опытом, твоими знаниями, и ещё куда-то ехать… – А я что, племянник владыки Я сын дьякона. И дочери дьякона… Придавил пальцем вздернутый носик жены. Та смутилась. – Надо туда, где жизнь берёт начало. В глубинку. Мы поедем с тобой в Борисоглебский уезд… – А где это – побледнела матушка. – Вот приедем и узнаешь. Есть село Новоспасовка. Владыка тамошнего священника убрал… – Но-во-спа-сов-ка… – проговорила по слогам. – Ты зачем под венец шла Быть частью мужа, а муж – частью тебя… Девушка, не в силах возразить, прильнула к плечу отца Николая. – Успокойся… И чего нам здесь по углам скитаться, – погладил по русой голове спутницу. – Там будет свой дом. Своя земля. Всё что Бог ни делает, всё к лучшему… Матушка Елена сжалась. – Ты знаешь, я не хочу здесь бегать перед архиереем, – сказал проникновенно. – Я не хочу оглядываться по сторонам. Хочу настоящей жизни. А здесь её загораживают… Елена прижималась, плечи её вздрагивали. Деревья окутало прохладой с камышей. Кресты на башенках собора золотились и, казалось, поднялись, как на цыпочках, стараясь не упустить последний уходящий за горизонт свет. Молодые молчали. Они были счастливы, и вместе с тем огорчены. Счастливы, что вместе, что теперь у них свой приход, а огорчало то, что кое-кого после рукоположения оставляли при кафедральном соборе, а кому-то выпадал удел священника в селе. 2 У длинного перрона вокзала пыхтел паровоз, зазывая пассажиров в вагоны. Отец Николай брал у сестер и брата Елены сумки с вещами и заносил в вагон, затащил чемодан с незатейливым багажом и книжками. Позвал: – Елена Гавриловна… Матушка… Елена обнялась с родными, и, поднимая полы длинной юбки, поднялась по ступеням в вагон. Паровоз пронзил округу гудком. Состав пополз вдоль фасада вокзала с вывеской «ТАМБОВЪ», мимо стоек с ребристым навесом, за которыми виднелись купеческие дома, а дальше, словно омытые, сверкали купола собора. Отец Николай стоял у окна рядом с Еленой и умилялся, наблюдая, как она порывисто машет близким. Никто не знал, куда она едет, как сложится её с мужем судьба, где окажутся сестры и брат матушки, но все были возбуждены, и улыбки не сходили с лиц. Увидев, как матушка протёрла глаза платком, отец Николай обнял её. К горлу подступил комок. Ведь мог пойти к владыке и попросить место преподавателя семинарии. Три года преподавал в духовном училище, этого было достаточно. Мог попросить место священника в любом приходе Тамбова. Но его словно гнало из города. Почему Это оставалось загадкой для самого отца Николая, в миру Николая Семёновича Троепольского, но его влекло подальше от епархии, в глубинку. А губы шептали: – Тамбов на карте генеральной Кружком означен не всегда; Он прежде город был опальный… Матушка тихо-тихо подхватила: – Теперь же, право, хоть куда. Там есть три улицы прямые… Короче, славный городок…1 То улыбалась мужу, то виновато смотрела на него. Когда пересаживались в Козлове, ныне Мичуринске, у отца Николая возникла мысль: «А не поехать ли на север До Ряжска, а там повернуть в Сасово. В верховья Цны, где живет мой отец – дьякон Семён Троепольский. Моя мать». Начинать службу среди родных легче, есть на кого опереться. Но он отмахнулся от этой думки. Молодая семья пересела в поезд на Грязи. Из Грязей тоже можно поехать, скажем, в Воронеж, и поискать счастья у тамошнего владыки, глядишь, для отца Николая нашелся бы более приличный приход, но и тут они пересели на поезд в Борисоглебск, куда батюшка получил назначение. – От Борисоглебска до Новоспасовки шестьдесят верст, – достал карту, высматривая населённые пункты, отец Николай. – А если сойти раньше на станции Терновка – тридцать. А если ещё раньше – на станции Бурнак2 – ещё меньше. – Откуда ты знаешь – спросила матушка. – А масштаб у карты какой Батюшка оторвался от линий, графических значков и названий, смотрел в окно на перетекавшие одно в другое черничные поля, которые кроили овраги; щуплые хатки, что щенятами сбегались к своим матерям – церковкам; речушки, вившиеся среди разукрашенных по осени рощ: и всё это нет-нет и скрывало густым дымом, который разлетался над трубой паровоза, напоминая о вечном соседстве света и тьмы. Молодые сошли на станции Бурнак, долго искали коляску, пока не уговорили веснушчатого мужика отвезти их. И вот коляска под удары плети по крупу кобылы затряслась по колдобинам дорожки, обгоняя телеги с сеном, встречая пастухов со стадами овец, странников с котомками, которые при виде пассажира в рясе и с крестом на груди останавливались, крестились, а то и склоняли головы. «Какой богомольный здесь народ. Не то что в городе», – радовался отец Николай. От дороги отходили проселки – возница указывал плетью и говорил: – Вон туда – Сукмановка…. А за ней речка Савала… «Сова ла-ла…», – играл словами батюшка. – Туда – Питим… На Большой Елани, – извозчик тянул плеть в другую сторону. – А за Питимом – Пичаево… Липовка… А вон за горизонтом Чакировка… «Пить… Лань… Пить чай… Липовый цвет…» – Есть и Русаново… «Русая…» – глянул на косу матушки под косынкой. Ему было запредельно хорошо. Из-за ложбины показалось село с облепившими низину речки домиками, всё больше в один этаж с соломенными крышами, со стелящимися по склонам фруктовыми садами и пасущимися на лугах козами и коровами. – Козловка, – бросил возница. «Козочки… Козлики…» Коляска полезла на бугор и, чуть не свалив чемодан, который успел ухватить батюшка, выбралась на вершину, и снова заскрипела колесами по степи. – А церкви пусть не кирпичные, но железом крытые, – подмечал отец Николай. – На долгие лета построены…. Матушка поправляла накидку, и то улыбалась, то хмурилась. – Не всем же в губернских городах жить! – как будто бы сам себя уговаривал батюшка. – Ну, что, малость передохнем – спросил извозчик. – А сколько ещё – поинтересовался отец Николай. – Напрямки – вёрст пять… – Да поехали… Отцу Николаю скорее хотелось увидеть то место, куда он был послан. – Будь дождь, увязли бы, – говорил мужик, сбавляя ход лошади на рытвинах. – Тут если развезёт, так утопнешь… – Чернозём… Отец Николай смотрел на ссохшиеся комья, вывороченные с дороги в непогоду, и думал: «А в Сасово и в Тамбове грунт рыжий. Там глина». Поля шли перекатами, выступая залысинами бугров, зарастая в низинах камышом. «Где-то речка», – решил отец Николай, увидев, как на солнце сверкнул плёс. – Там рыбалят – Ещё как! Сомы – во какие вытаскивают! – развёл руки на метр извозчик. – Это речка Еланка… Что и в Козловке… Впереди открылась широкая длинная пойма, за ней пологий подъём, на котором виднелись горошинами разбросанные в садах саманки, а на самой макушке подъёма заиграла медным куполом церквушка со стройной колоколенкой. «Это тебе не кафедральный собор, – отец Николай вспомнил храм в Тамбове: – Но и Тамбов – не Новоспасовка… Там такого раздолья не бывает». Матушка, глядя на церквушку, прикусила кулачок. 3 Отец Николай боялся, что церквушка с деревянным домиком произведут на матушку удручающее впечатление, но она взбодрилась. Пусть и не в хоромах потечёт их жизнь, – решила она. – Но в своем уголке, в семейном кругу, со своим простым, мало отличающимся от крестьянского, достатком. Среди пьянящих просторов. А вздумается отдохнуть – в Тамбове это редко удавалось – рядом с храмом стояла церковно-приходская школа, в которой нашлась фисгармония. – Ты помнишь, как мы познакомились – Елена пробежала пальцами по клавиатуре. – Пели в церковном хоре, – батюшка подхватил ее, закружил. – Вот хор и организуем! – опустил. Матушка ударила по клавишам, и дощатые стены комнаты словно раздвинули звуки «Лунной сонаты». Уже на первой службе отец Николай обратился к двум бабушкам и трем крестьянкам, пришедшим в храм: – Вы уж извините, я испытываю волнение. Мне предстоит продолжать дело, а я даже не знаю, сколько здесь молятся Богу… – Моя прабабка сюда ходила, – сказала одна из бабуль. – Но я рад, что мы встретились. Что вы пришли. Я думаю, у нас возникнут духовные связи. Я бы хотел, чтобы вы несли сюда свои радости, свои горести… – Да, скорби, – сокрушенно выдохнули бабули. На следующую службу народу удвоилось, а через неделю-другую церквушка заполнялась по самые порожки. Батюшка видел, как истосковались люди по пастырскому слову. Прежний священник страдал присущим многим сельским священникам пороком: мог напиться и не прийти на службу, или прийти – и в храме упасть. Теперь перед сельчанами предстал молодой батюшка, нацеленный на проповедь христианской жизни, веры в Бога, сам собой являя тому пример. Отношения с прихожанами складывались наилучшим образом. Этому способствовала Елена Гавриловна, которая помогала мужу во всех делах, стала матушкой всем, кто шёл за отеческим словом, и уже мало кто обращал внимание на их молодой возраст, а детишки, которым батюшка на праздники позволял залазить на колокольню и бить в колокол, становились чуть ли не самыми верными его друзьями. Они таскали поленья на растопку, воду в чаны, в церковно-приходскую школу; ловили раков в Елани на трапезу; собиради землянику в лесу; вместе с батюшкой обрабатывали приходскую землю. Бывало, батюшка выйдет в поле, подоткнет рясу: – Белка! – крикнет на пегую лошадку. – А, ну, пшла! – Мальчишки вокруг плуга роем кружат, лошадку хлыстиками подгоняют. Она отмахивается хвостом, нос раздувается, плуг отваливает пласты земли. Вскоре появился хор. Дети станут рядком, матушка Елена сядет за фисгармонию, одной рукой наигрывает мелодию, а другой дирижирует: – Вянет, вянет лето красно; Улетают ясны дни; Стелется туман ненастный – Ночи в дремлющей тени; Опустели злачны нивы…3 – подхватывают школяры. На службу в Новоспасовку потянулись жители из соседней Хомутовки, где тоже были батюшка и приход, но не было сердечной обстановки, какая поселилась в приходском храме отца Николая. Зачастила дородная барышня из Хомутовки Романова, которую за вздорный характер прозвали Веркой. Но не такой уж вздорной она оказалась в общении с приглянувшейся ей матушкой. Весть о благочестивом священнике и доброй матушке Елене разлетелась по округе. Не прошло и полгода, как в семье священника отмечали прибавок. 7 апреля (по старому стилю 24 марта) 1904 года на свет появился первенец – слабенькая девочка, которую назвали Зоей, потому что это имя означало: «жизнь». Родители боялись за малышку. Худенькая, слабенькая, однако голос младенца не могла заглушить и фисгармония. Жизнь отца Николая всё больше набирала содержания. Всё больше он понимал, что не ошибся в выборе пути. От постоянного общения с простыми людьми возникало понимание пастырского предназначения. И это радовало, придавало сил. Редкими наездами оказываясь в епархии, молодой батюшка мог убедиться, сколько сил мог потратить впустую, останься он в Тамбове. Но огорчали сообщения в газетах о волнениях. Странники приносили вести. Присылали письма родственники матушки, из которых батюшка с матушкой узнавали о выходках студентов. От переживаний у Елены Гавриловны пропадало молоко, но после усиленных молитв батюшки оно появлялось. И тогда матушка с «лялькой» на руках прижималась к мужу, всем своим видом показывая, как верно они поступили, что уехали в глубинку подальше от бушующих в городе страстей. После девочки у матушки появились симптомы, что у нее скоро появится братик или сестренка. Когда матушка была на шестом месяце, к ним в гости заехал сокурсник мужа по учебе в семинарии: круглолицый, румяный, дышащий здоровьем отец Михаил. – Батюшка из Липовки, – обрадовалась матушка Елена. Приходы в Липовке и Новоспасовке входили в один благочинный округ и священники часто встречались. Гость заметил изменения во внешности Елены Гавриловны, осторожно поцеловал её в щёку, подал узелочек: – Это гостинцы… И спросил: – А где Николай – Он служит. А мы с Зоенькой… Отец Михаил отдёрнул занавеску, разделявшую комнату надвое, и посмотрел в люльку: – Матушкой, небось, будет, – перекрестил девочку, а потом повернулся: – Люблю, когда дети на Божий свет являются… Я к батюшке… Мне надо с ним переговорить… Задёрнул штору. Вышел в сени, прошел мимо кустов сирени на дорогу, делившую село пополам, миновал церковно-приходскую школу и поднялся на ступени церкви. Перекрестился и потянул ручку оббитой железом двери. На него дыхнуло запахом ладана. В тусклой глубине храма трещали свечи. Ближе к алтарю склонилась фигура отца Николая, который что-то говорил прихожанке в платочке. «Вдумчивый. Не то, что наши попики: вякнул, и – пошла вон», – поймал себя на мысли отец Михаил. Стоял, ожидая. Вот прихожанка тихонько направилась к иконе в объемной ризе, а отец Николай заметив гостя в проходе, шагнул навстречу. – Миша! Жалко ты на службу припоздал. Как пели! Какие всё-таки голоса, – трижды поцеловал гостя. – Поздравляю… Скоро снова прибавление… – Даст Бог! – отец Николай перекрестился. – Ну как там в Липовке – Служим… Ты бы заезжал… – Места отменные, – вспомнил дорогу из Бурнака в Новоспасовку. – А как липа зацветет, не надышишься, – сказал гость и потянул на улицу. На ступеньках огорошил: – Коля, я вот к тебе с чем. В нашей семинарии бунт (март 1905). – Какой бунт! – Семинаристы очумели. Вывалили в коридоры, – волнуясь, рассказывал отец Михаил. – Лампы загасили. И – давай бить стека, срывать двери… – Ты что говоришь – Да! Кидают камни. Сквернословие. Свист. Кричат: «Бей!» «Долой!»… – О, Боже!.. – «Свободы!», «Реформ!»… – Какой свободы Каких реформ – Марсельезу поют! – продолжал гость. – Понятно, революционеры, – помрачнел отец Николай. – А из-за чего – Ума не приложу… Но ты же знаешь, в семинарии тоже много лишнего… – Конечно, глупые запреты, – прорвалось из отца Николая. – Нельзя в театр. Нельзя в библиотеку. Сиди, как в затворе. Разве можно так… – Нельзя… Отец Николай не мог и предположить, что погромы возможны в богоугодном заведении. Это звучало вопреки всякому пониманию предназначения семинарии. – А помнишь, как мы Одна отрада и утеха, Могуч оплот от мрачных дум, – вдруг басом запел Михаил. – Способна вызвать чувство смеха Заставить смело мыслить ум…, – подхватил отец Николай более тонким голосом и с горечью произнес: – Напиться… Вспомнил выпивох, а потом спросил: – И что – Отчислили зачинщиков… – А правильно ли поступили – задумался отец Николай. – Не знаю, не знаю… – Разве это будущие пастыри Какой позор для семинарии, – сокрушался отец Николай. – Так я к тебе что Ко мне приезжали. Создают Союз Русского народа, – сказал отец Михаил. – Какой ещё Союз – В защиту царствующего дома… – Царствующий дом уже в таком грехе погряз… – снова сокрушался отец Николай. – Погряз-то погряз. А я хотел спросить тебя… – Насчет чего.. – Вступать в Союз будешь Отец Николай задумался еще глубже. – Вот тебе приглашение на собрание… Отец Николай взял листок. Прочитал: «… Собрание Союза Русского народа состоится 6 ноября 1905 года в здании Серафимовского духовного училища…» Спросил: – В моём училище – Да, ты там преподавал…. – Но мы всегда сторонились союзов. У нас цель-то – спасение души. Но что мне тебе об этом говорить… – Хочешь в деревеньке отсидеться! – вдруг зло спросил гость. – Послушай, Орфеев! – вырвалось у отца Николая. – Я и без тебя знаю, что я Орфеев… Отцу Николаю вдруг стало стыдно. – Как же теперь – допытывался гость. – Владыка с нами. А ты Надо объединяться. Против бунтовщиков… Отец Николай не хотел отсидеться, но и не хотел еще большего разжигания страстей. Не хотел их и в Новоспасовке. где складывалась полноценная, отдаленная от напастей, жизнь. Лучше со своими прихожанами, со своей семьей держаться подальше от всего этого. Но и поступить так оказалось нелегко. Его семинарию сокрушали беспорядки, а в его училище собирались противники бунтарей. Он постоял, постоял, помолился, а потом сказал: – Но только я поехать не смогу. Матушка на сносях. Ты уж и от нас выступи… – Добре, добре… Они прошли в храм. Отслужили молебен за здравие семьи Самодержца. Когда гость загремел басом: – Боже, Царя храни! прихожане подхватили: – Сильный, державный, Царствуй на славу нам; Царствуй на страх врагам, Царь, православный! Прощаясь с отцом Михаилом, батюшка Николай вспомнил семинариста, который кричал «Анаксиос», и спросил: – А ты не скажешь, был ли там… Как его фамилия… А, Левантовский Отец Михаил пожал плечами. 4 Волна неприятных известий нарастала. Отец Николай старался держаться в курсе событий, читал газеты. – Что происходит! Сожгли усадьбу помещика, – развернул газету «Русское слово». – В отместку казаки выпороли крестьян. И это в селе Павлодар… Оторвался от дивана и с газетой прошёл к столу, нашел географическую карту, развернул и поискал, водя пальцем: – Совсем близко! По дороге из Бурнака к Тамбову… Дальше листал газету: – Поймали агитатора и забили. В селе Русаново, – тут же на карте нашел кружок между Новоспасовкой и Терновкой4. – Это ж прямо под носом! Во, еще… Крестьяне отбили арестованного учителя… Мало кого не беспокоила покатившаяся волна насилия. Поджоги усадеб, казачьи порки крестьян, но под шумок распоясались мужики. Самые низменные инстинкты полезли наружу. Это очень огорчало молодого священника. Он видел в разгуле страшный грех, призывал к противостоянию ему. Новоспасовке повезло: ее волнения миновали. У крестьян имелись наделы, а барской земли, из-за которой обычно возникал сыр-бор, не было. Батюшке разве что выпадало увещевать буйных мужиков, ездивших на подводе и кричавщих: – А почему б и нам не пограбить! Ему не пришлось прятать помещиков, хотя погромы в Хомутовке пережидала у них Верка, не пришлось уговаривать казаков оставить взбунтовавшихся крестьян. Казаки если и заскакивали в село, так только мимоездом. Заедут, покрестятся на колокольню, перекинутся словцом с батюшкой, и рысью дальше. В эту пору случилось в семье отца Николая очередное радостное событие. 16 ноября 1905 года в церковь влетела девочка из хора и потянула батюшку за рясу: – Отец Николай… Отец Николай… У вас… – Уже – всплеснул руками батюшка и выскочил на улицу. Из трубы дома за приходской церковью в звенящую от мороза синеву летел дым. – Мальчик, мальчик у вас… – бежала рядом девочка. Отец Николай заскочил в сени, но дальше его не пустили бабули. А даже вытолкнули: – Не мешайся, батюшка! Когда он взял на руки красноватый комок со сморщенным личиком в лунке одеяла, почувствовал то, что не испытал при рождении дочери. Теперь он держал сына. Сына сельского священника. Наследника. Продолжателя рода и дела Троепольских. Невольно отмерил рост: сантиметров пятьдесят. Невольно взвесил: килограмма три… «Мне до конца дней принимать младенцев! – счастливо неслось в голове батюшки. – Крестить, венчать, вести по жизни… А на излете земного пути отпевать». Если Зою из-за слабости крестили на вторую неделю: не дай Бог отойдет в мир иной некрещеной, то крепыша мальчика – на сороковой день. – Крещается раб Божий Гавриил, – звучал голос отца Николая, который словно приподнимал купол и разлетался по земле. – Во имя Отца, аминь, Сына, аминь, Святаго духа, аминь… Малыш замирал в купели, не представляя, что ждет его в жизни. Плакала матушка Елена. Пел хор девушек. Малыша нарекли Гавриилом. По этому поводу между молодыми родителями состоялся разговор. – Я хочу назвать мальчика по имени отца, – сказала матушка Елена. Видно было, как нелегко ей это говорить. – Ты же знаешь, как ему досталось… Он принял православие… От него отреклись… – Да, знаю… Он – выкрест… – Совершил поступок, на который отважится не всякий еврей. Поэтому, я и хочу, чтобы наш сын был назван в честь… – Хорошо, Леночка, – согласился отец Николай, проглотив комок в горле. – Гавриил – муж Божий… Ему, как и всякому отцу, хотелось, чтобы сын носил его имя. Но часто складывалось так, что детей мужского пола называли именами из рода матерей. Служба отца Николая оказалась связанной с разъездами: кого-то на хуторе отпеть, где-то соборовать немощных старушек, да еще самому съездить за свечками в Борисоглебск. Стоило ему оказаться в чужом селе, как его засыпали вопросами:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37