Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Миф о революционном терроре в русской литературе 1930-х и 1970-х годов




Скачать 38.29 Kb.
Дата26.06.2017
Размер38.29 Kb.
Миф о революционном терроре в русской литературе 1930-х и 1970-х годов

Кучинко Татьяна Юрьевна

Студентка Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, Москва, Россия

В советской исторической мифологии одна из ключевых ролей принадлежала революционерам второй половины XIX века, в первую очередь народовольцам. Важным инструментом формирования советского мифа о «Народной воле» стала изданная в серии «ЖЗЛ» книга А.К. Воронского «Желябов» (1934). Это документальная биография Андрея Желябова, призванная сформировать у советского читателя верное, с точки зрения коммуниста, отношение к вождю народовольцев и связанной с его деятельность страницей истории. Книга отражает ту двойственность в оценке народовольцев, которая содержалась в работах Ленина, легших в основу советского мифа: с одной стороны, народовольцы представали нравственно безупречными людьми, героически боровшимися с самодержавием, с другой стороны, отмечалось их недостаточное знакомство с марксизмом и, следовательно, неправильное понимание классовых отношений и отсутствие в их борьбе достаточной опоры на массы, что и привело к краху. Книга Воронского содержит значительное количество соответствующих цитат из Ленина, наполнена авторскими историко-политическими комментариями, которые призваны объяснить читателю обусловленную историческими причинами политическую ограниченность деятелей «Народной воли».

Конец 1960 – 1970-е гг. отмечены новым всплеском интереса к истории революционного народничества и, в первую очередь, «Народной воли», при этом если в 1930-е гг. наиболее острыми вопросами в связи с проблемой революционного народничества были проблемы социально-политические, то в 1960-1970 гг. первостепенную значимость обрел нравственно-психологический аспект. Этот сдвиг возможно проследить при сопоставлении книги Воронского с романом Ю. Трифонова «Нетерпение» (1973).

Воронский видел эволюцию Желябова от народника-пропагандиста к террористу исторически закономерной и правильной, но недостаточной (Желябов так и не стал марксистом). Трифонов, с одной стороны, тоже не отрицает закономерности превращения Желябова в террориста, но его больше интересует не политический, а нравственный аспект проблемы: роман «Нетерпение» в значительной степени посвящён исследованию того, что происходит с человеком, присвоившим себе право распоряжаться чужими жизнями. Показателен в этом плане появляющийся в обоих произведениях образ Нечаева. У Воронского это героический предшественник народовольцев, человек сильный и незаурядный. У Трифонова же сила Нечаева – сила страшная и употреблённая во зло. Тень «нечаевщины» лежит на терроре с самого начала, и постепенное сближение Желябова с Нечаевым, прослеживаемое в романе, свидетельствует о моральном крахе вождя народовольцев.

Различно и отношение Воронского и Трифонова к идейным оппонентам террористов, важнейшим из которых в обоих произведениях оказывается Достоевский. Воронский лишь сообщает о том, что уже в юности Желябов принял позицию Нечаева и его соратников (с которой полемизировал Достоевский) в отношении того, что убийство одного человека ради блага многих допустимо и правомерно. Трифонов же, вводя непрямую полемику Желябова с Достоевским, указывает, что именно «нетерпение» Желябова (не самая положительная его характеристика) не даёт ему согласиться с Достоевским. Таким образом, в роман вводится нравственная позиция, противоположная позиции народовольцев.

Отличия в трактовке Воронским и Трифоновым тех или иных исторических фигур связаны с различным отношением к методу народовольцев – террору. Воронский опирается на точку зрения Ленина, согласно которой террор и насилие вполне возможны и допустимы, но имеют смысл лишь в том случае, если в нём участвуют массы. Позиция Трифонова диаметрально противоположна: его в первую очередь интересует проблема влияния приверженности террору на душу человека, и он на протяжении романа показывает, что это влияние целиком разрушительно. Если у Воронского претензии к народовольцам были связаны главным образом лишь с их социально-политическими взглядами, то Трифонов говорит, в первую очередь, о том, что при всём героизме народовольцев избранный ими метод борьбы не только не способствовал положительным социальным результатом, но и привёл нравственному искажению даже столь изначально высоких и сильных людей. Как видно, при значительной по сравнению с ранним советским мифом демифологизации Трифоновым революционеров-террористов, он не подвергает сомнению их изначальную нравственную высоту.



Важнейшей характеристикой народовольцев оказывается их жертвенность. Для Трифонова это остаётся безусловно положительной их чертой. Солженицын же осмысливает это иначе в силу значимости для него религиозного аспекта проблемы. Об истории русского революционного террора (в «Августе Четырнадцатого» речь идёт не только об истории «Народной воли») рассказывают две революционерки, и их рассказы оказываются саморазоблачающими. Немало выражений в их речах заимствовано из религиозного дискурса. При этом религиозные категории наполняются внерелигиозным содержанием: революционер уподобляется монаху и святому, а революционная деятельность, террор, убийства приравниваются к священнодействию во имя цели (революции), отношение к которой сродни религиозной вере. Солженицын, видевший в антропоцентризме главную трагедию человечества Нового времени, показывает, как революционеры не просто забыли Бога, но и попытались поставить себя на Его место. Это, в свою очередь, позволило им легко забыть об основных нормах традиционной нравственности. В результате в их сознании сформировался перевёрнутый мир, где красота и благородство оказываются присущи убийству, для которого революционер, исповедующий новую мораль, уже не видит ни нравственно-психологических, ни религиозных препятствий. Таким образом, развенчание мифа о революционерах-террористах в «Августе Четырнадцатого» сопряжено с обнажением античеловеческой и антихристианской сущности террора, без которого, с точки зрения Солженицына, невозможна революция.