Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Мы нет, какая-то часть нашей души пребудет юной до смертного часа




страница1/16
Дата25.06.2017
Размер4.52 Mb.
ТипРассказ
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Юрий Хазанов ГОРЕЧЬ Роман Мы — нет, какая-то часть нашей души пребудет юной до смертного часа... Джон Фаулз, английский писатель ОЧЕНЬ КОРОТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА Всё то, о чём твердит строка моя, То не гордыня, не уничиженье, А искренних раздумий отраженье И отношенье к собственному я. Да, знаю, что заметен перебор — Такая уж душевная структура... А вы сказать вольны: Пошёл ты, Юра, Мы видеть не хотим тебя в упор! Ю.Х. P.S. Это, вполне самостоятельное, повествование является, в то же время, 6-й частью моего воспоминательного романа — о себе и о нас. Глава 1 Куда же меня везут.. Привезли... По причине собственной беспомощности автор поручает другому человеку разобраться в ситуации. Рассказ с комментариями, которых не меньше, чем сам рассказ. 1. День был невыносимо жарким для конца московского августа. В такой день добрый хозяин — перефразируя старинную русскую поговорку — собаку из дома не выгонит. Однако они работали, не покладая рук. Своих чистых рук. Кто они Да всё те же: многочисленные ученики и последователи чёрного памятника на Лубянской площади в Москве, который в живом воплощении был когда-то красивым болезненным польским шляхтичем, любящим чистоту и женщин и строго требовавшим от своих подчинённых приступать к работе только с чистыми руками. К какой работе Чрезвычайно актуальной: сажать в тюрьмы, пытать, казнить. Он довольно рано умер, этот чистюля... (Умер, шмýмер, лишь бы был здоров — как говорилось в каком-то дурацком одесском анекдоте.) Вспомнил эту бредятину, потому что — не буду притворяться — его преждевременная смерть меня мало огорчает. Хотя, как рассказывают историки, он умел испытывать глубокие и длительные романтические чувства к одной прекрасной даме, и смерть его тоже была не вполне обычной: умер воистину на посту — не успев завершить очередную обличительную речь на пленуме своей родной коммунистической партии, направленную против её злейших врагов, Троцкого и Зиновьева. Задохнулся, так сказать, справедливым негодованием... Ну а теперь, после очередного всплеска жалковатой иронии, перейду к нашим мутóнам. В предыдущей части повествования я оставил себя, то есть основного персонажа и рассказчика всей этой долгоиграющей истории, на заднем сиденье чёрной Волги, которая направлялась неизвестно куда: то ли к радушному застолью шутников-друзей, пославших за мной какого-то молодого красавца в чёрном костюме и с корочками сотрудника КГБ в кармане, то ли совсем в другое место... В каковое мы, кажется, уже сворачиваем с Лубянской площади. Да, направо... На Большую Лубянку... вот подъехали и... остановились у высокого углового дома... Подъезд номер два... Молодец в чёрном костюме вышел из машины, вежливо предложил мне следовать за ним. Мы поднялись по короткой лестнице до первой площадки, где был пост и где стоял здоровенный мужчина в штатском. Он слегка кивнул моему провожатому, после чего тот исчез — как в сказке, только не в доброй, — а этот направился вверх по лестнице, сделав мне знак следовать за ним. Мы шагали по широким пустынным коридорам, шагов не было слышно, мужчина не оборачивался: знал, что я иду сзади, как привязанный, и он был прав... Лет через десять я написал довольно короткий рассказ (на более длинный не хватило душевных сил) о том, что происходило со мной тогда, в середине 60-х — в тот самый день... и в последующие... Он был очень нужен мне, этот рассказ, — нужен потому, что в нём, как я полагал, сумею, наконец, хоть в какой-то степени, собрать и внятно высказать — в первую очередь, конечно, для самого себя — собственные мысли и суждения о том, чтó же тогда случилось и как все мы, прямые или косвенные участники, вели себя... Надеялся, что смогу членораздельно и честно, без лишних эмоций, определить своё отношение к себе и к другим. (Упоминая о других, выношу за скобки власти предержащие и всех сотрудников и приверженцев упомянутого болезненного чистоплюя, поскольку с ними, в основном, всё ясно: люди делали своё дело... Которому служили... И в которое, быть может, даже безгранично верили.) Рассказ, о котором речь, написан от третьего лица, кому я дал не своё, а другое имя — что, как думалось тогда, облегчило мне возможность более беспристрастно разбираться и анализировать, осуждать и оправдывать и приходить к объективным выво... А вот с выводами у меня всегда не слишком ладилось. Тем более, с объективными. И в данном случае — подавно. Впрочем, люди, кто всерьёз воображают, будто это им дано свыше, по-моему, глубоко ошибаются. А коли ещё настаивают на своей полной правоте, то вообще... большевики они, и больше никто... А если чуть мягче, то максималисты... Прошу прощения у читающих всё это, если мои игры с личными местоимениями и с именами действующих лиц утомят или повергнут их в раздражение. Говорю, потому что вспомнил, как и то, и другое чувство испытала одна знакомая мне литературная критикесса, работавшая в толстом московском журнале, куда я дал первую часть своего жизнеописания. (Под названием Знак Вирго.) Рукопись была возвращена мне, и эта самая критикесса, кому она попала на рецензию, сообщила утомлённо-раздражённым (в пределах вежливости) тоном, что, возможно, её бы и приняли, если бы не путаница с изложением то от первого, то от третьего лица, ну, и ещё, конечно... Я не запомнил, что ещё, потому как, признáюсь, слушал вполуха: примерно то же самое я слышал или читал уже десятки раз по другим поводам, и возразить было нечего, да и не хотелось: ведь это не более, чем ещё одно мнение, а у меня есть своё, и о чём тут толковать... Но её отзыв стал для меня самым последним в моей так называемой литературной карьере: больше я ничего и никому не предлагал (говорю о собственных сочинениях, не о переводах). Охота прошла. Хватит... Разумеется, я соображал и пока ещё соображаю, что никого своим отказом не задену и не огорчу — только себя самого. Но вот как раз себя я и решил на оставшийся мне срок оградить от ощущения зависимости и беспомощности, в коем пребывал многие годы... Ох, опять пустился празднословить, за что вынужден снова извиниться. Итак — поехали, как сказал Юрий Гагарин перед тем, как побывать в преддверье космоса. Побывать в людских душах, покопаться в них и что-то оттуда извлечь — тоже, пожалуй, нелегко, но осмеливаюсь сделать именно это... Вот он, рассказ о тех событиях, начавшихся с недолгой поездки на чёрной Волге в сопровождении приятного малого в чёрном костюме (несмотря на удушающую жару), — рассказ, названный мною по заголовку знаменитой когда-то пьесы Агаты Кристи. (По этой пьесе снят известный кинофильм, главную роль в котором сыграла Марлен Дитрих.) И ещё раз прошу прощения — за некоторые повторы, с которых начинается предлагаемый рассказ. 2. СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ (Quasi una fantasia на заданную самому себе тему, сочинённая около 40 лет назад и снабжённая сегодняшними комментариями, набранными курсивом. Которые, в общем-то, можно и не читать.) Глеб Гархазин многие годы работал в школе, и ему нравилось его занятие, хотя получал не Бог весть сколько, а занят был по горло: уроки, подготовка, диктанты, сочинения, классное руководство, экскурсии – ни минуты свободной. И во сне отдыха не было от всех этих Дубровских, Обломовых, Татьян, Штольцов, Наташ – они приходили к нему в разных сочетаниях и нарядах, приезжали на Волгах и Москвичах (у Глеба был старый-престарый Москвич, купленный на заработки от частных уроков); они цитировали Писарева и Белинского, издавали Колокол, превращались в инспекторов ГАИ или РОНО, в завуча старших классов... Глеб любил школу – ту её часть, которую составляли ученики, – любил общаться с ними, журить, втолковывать, опекать; любил свой гнев, раздражение, свою любовь к ним – словом, что греха таить, любил ощущение своей власти, а их зависимости, и не только школьников – от него, но и родителей. Хотя, в отличие от большинства власть имущих, не употреблял её во зло. (Так ему хотелось думать.) Сочетание генов, видимо, не позволяло... Или понимание, что любая власть не вечна... Кончалось лето, а дни стояли очень жаркие, и в зале клуба учёных, где проходила педагогическая конференция, духота была, как в оранжерее. Но, взамен растений, пышным цветом расцветали здесь, колыхались и переливались из пустого в порожнее – речи, речи, речи. Господи, сколько он уже слышал их раньше – речей, выступлений, приветствий, обязательств, обещаний, клятв – слова, слова, слова, – и все об одном и том же: о мудром и гениальном руководстве, о безграничной преданности и такой же благодарности, о поднятии ещё выше, о происках и попытках, о решающих и завершающих годах... Руководство было всегда только мудрым, происки врагов – только тщетными, годы – решающими, благодарность – безграничной... Глеб вернулся домой с конференции – она тянулась уже второй день – голодный и злой. Жена ещё не пришла с работы. Вот и хорошо: он любил бывать один в квартире, с удовольствием вообще остался бы один. Так он себе порой говорил – и верил в это. Детей у них не было – его вина, конечно: считал, что не могли себе позволить, живя так, как жили. А как жили Как все почти – по двое, по трое, иногда больше, но никогда не меньше, в одной комнате. Да, но у других всё же есть дети, а они... Жена когда-то соглашалась с ним, хотя позднее отрицала это; временами упрекала, плакала. А после стало поздно – когда появилась и собственная квартира небольшая, и с деньгами получше. Глеб разделся, остался в трусах, пошёл в ванную. С полдороги его вернул телефонный звонок. – Анну Ивановну, пожалуйста, – вежливый женский голос. – Здесь таких нет, – сказал Глеб. – Извините. Надрывные частые гудки. Он повесил трубку. Сколько этих ошибочных звонков последнее время! Уже раз сто звонил в бюро ремонта, ставили номер на контроль, но продолжается то же самое. Появились даже постоянные абоненты: какой-то хриплый мужчина требовательно кричит: Полигон! Это полигон А ласковый женский голос униженно просит: Птицефабрика Извините, мне пожалуйста... Он уже кончал мыться, когда снова раздался звонок. Глеб схватил полотенце, помчался к телефону, оставляя мокрые следы на полу. Но это был не телефон, звонили у входной двери. – Сейчас! – заорал Глеб. – Кто там Одну минуту. Он кое-как вытерся, натянул трусы, открыл дверь. За порогом стоял кавказского вида молодой человек приятной наружности. – Вы... ко мне – сказал Глеб. – Глеб Зиновьевич – спросил кавказец. – Здравствуйте. Можно войти – Пожалуйста. Извините, я несколько не одет. – Жарища сегодня жуткая, – улыбнулся посетитель. Он был в чёрном костюме и белой рубашке, при галстуке. Прямо как с проспекта Руставели в Тбилиси. – Вы... к кому – снова спросил Глеб. – Я... собственно... к сожалению... – Кавказец уже не улыбался. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал документ, развернул, поднёс к лицу Глеба. – Меня за вами прислали. ...государственной безопасности... – успел Глеб увидеть слова вверху. – Зачем – спросил он осевшим голосом. – Не знаю, Глеб Зиновьевич, – участливо сказал кавказец. Ни на секунду не возникла у Глеба мысль: не идти. Сказать, что устал, голоден, не может, не хочет, наконец. Мысли были другие: для чего А надолго Что он должен там говорить В чём виноват Что они узнали.. Но отдельные мысли таяли, едва успев народиться, их подминало самое главное, самое основное и единственное чувство: растерянность. Вернее, страх. Отвратительный, безразмерный, липучий, как сегодняшняя жара, страх. – Хорошо. Сейчас оденусь, – сказал кто-то вместо Глеба. – Я недолго... Но галстука, пусть меня простят, надевать не буду, – добавил он вдруг с улыбкой, поборов, сам не зная как, на секунду, тоскливый страх, становясь прежним, только что выскочившим из ванны Глебом. – Не надевайте, конечно, – улыбнулся в ответ кавказец. – Паспорт не забудьте... Когда спускались в лифте, затеплилась вдруг слабая надежда: может, это всё шутка Какие-нибудь хохмачи-приятели подослали – чтобы разыграть. У подъезда ждала Волга чёрного цвета, с шофёром. Они сели. Кавказец в пути пытался поддерживать разговор, спросил Глеба, где тот работает. – Учитель в тридцать девятой школе, – ответил Глеб и подумал, что, видимо, уже начался допрос. – Педагогический кончали – Да. Посланец сказал: значит, коллеги, он тоже в педвузе учился, иностранный факультет, немецкий язык. Хотел преподавать, да вот сюда на работу направили, переводчиком. Глеб через силу ответил, что всегда завидовал тем, кто знает язык, у него никогда терпения не хватало выучить... Он смотрел в окно – на людей, на дома, и ему странным казалось, что они такие же, как всегда, как раньше, и нелепое появилось желание: высунуть голову и крикнуть: А меня в КГБ везут! – чтобы все знали. Обкрутились вокруг тёмного памятника на площади имени Дзержинского, по-хозяйски, лихо срезали угол (Нет, не с хохмачами еду, – окончательно понял Глеб), нырнули в узкий проезд, остановились у подъезда номер два. Вышли из машины. Кавказец открыл перед Глебом светло-жёлтую массивную дверь. В подъезде было куда прохладней, чем на улице, справа нависал лестничный марш на второй этаж, у столика двое дежурных – молодые солдатики. А где же вход в тюрьму – подумал Глеб. – Сейчас сообщу по телефону, – сказал кавказец уже другим, официальным голосом. Глеб стоял в стороне, пытался представить, о чём его будут спрашивать и как надо отвечать, но ничего этого представить не мог, а вспомнил ни к селу, ни к городу, что за всё лето так и не выкупался ни разу, и хорошо бы завтра съездить в Сербор (так издавна привык называть Серебряный Бор на Москве-реке), а то потом уж занятия начнутся... А если не удастся завтра съездить И вообще больше никогда... И занятий тоже не будет... Что Это его Да, высокий мужчина в штатском требует паспорт... Отчего он так хмуро смотрит.. Пожалуйста. Пропуск оформили тут же, у стола дежурного. Высокий мужчина взял и пропуск, и его паспорт, сделал знак Глебу идти за ним. Кавказец-переводчик куда-то исчез. Не попрощался даже. Глеб шёл позади высокого – сначала широким коридором, потом вверх по внутренней лестнице, и снова по коридору. Направо, налево, опять налево. Мужчина остановился, открыл высокую двойную дверь, вошёл первым, Глеб за ним. В комнате сидела за столом молодая женщина. Наверно, она и звонила, Анну Ивановну спрашивала, проверяла, дома ли я... – сошло на Глеба озарение. Он поздоровался. Женщина не ответила. А может, ответила, да он не заметил; высокий отпер ключом дверь во вторую комнату, снова прошёл первым, сел в кресло у большого стола, молча показал Глебу, где тот должен сесть – за длинный узкий стол, под прямым углом к большому. Перед Глебом, на стене, с опасным, как ему показалось, наклоном висел огромный портрет; Глеб испугался, что сейчас тот упадёт лицом вниз и накроет и хозяина кабинета, и его самого. – Я следователь, майор Кондовый, – сказал высокий и впервые посмотрел прямо в глаза Глебу. – Ваш паспорт останется пока у меня, – добавил он, проследив за направлением его взгляда. – Ну, давайте поговорим, гражданин Гархазин. – Следователь взял со стола листы бумаги, положил медленно перед собой, ещё медленней взял ручку, стал не спеша что-то писать. Протокол – увидел Глеб типографский шрифт сверху. – ...Так, – следователь перестал писать, опять в упор поглядел на Глеба. – Расскажите по порядку о ваших знакомых... Если бы гражданин Глеб Гархазин хорошо знал Основной Закон своей страны, а также записанные в Гражданском Кодексе слова о том, что в его руках находится политическая власть; что ему предоставлены широкие права и свободы и обеспечивается не только неприкосновенность жилища и тайна переписки, но и неприкосновенность личности; и что все эти волшебные права гарантируются, – если бы он знал на зубок всё это, то, возможно, вместо того, чтобы подавлять в себе сейчас внутреннюю дрожь и беспомощно искать какого-то чудо-выхода, спокойно, с достоинством посмотрел бы на своего собеседника и произнёс: Отказываюсь отвечать на данный и все прочие вопросы по следующим мотивам: во-первых, мне не разъяснено существо дела, не представлены ни факты, ни обвиняемые, и я не понимаю состава преступления. Во-вторых... Впрочем, во-вторых он изложил бы позднее, после того, как получит нужное разъяснение. Но, увы, Глеб Гархазин недостаточно хорошо знал Основной Закон своей страны и потому не сказал всего этого, а сидел и молчал. Конечно, он с самого начала догадывался, хотя всячески гнал от себя догадку, зачем его вызвали и о чём хотят расспросить. Вернее, о ком. Конечно, о Марке Сиданском. – ...О каких знакомых – спросил Глеб после молчания. – У вас совсем нет знакомых – резко сказал следователь и пододвинул к себе паспорт Глеба. – Есть, – поспешно сказал Глеб. – Вот и рассказывайте. Как их фамилии Чем занимаются – Ну... – Глеб сделал перед самим собой вид, что добросовестно вспоминает. Потом перечислил нескольких. – Хорошо, – прервал следователь. – Расскажите об этом. Он остановился на Марке. Как Глеб и предполагал. – Что рассказать Вместо ответа следователь пристально посмотрел на Глеба, постучал пальцем по обложке паспорта. Глеб начал говорить. Он понимал, во всяком случае полагал, что понимает, о чём хочет знать сидящий перед ним человек, и теоретически в какой-то мере готов был к подобному повороту – но не сейчас, не так неожиданно, не прямо из ванной – и сюда. А уж Марк – тот тем более: последние месяцы ходил сам не свой, явно ожидая – вот-вот что-то должно произойти, но не говоря вслух об этом. Глеб помнил, как временами на Марка нападал какой-то ступор, и тогда он застывал и неподвижным взглядом смотрел куда-то вбок, не слыша, что происходит кругом, или начинал вдруг просить прощения – за то, что ввергнул друзей в неприятности, которые ещё впереди, предлагая, пока не поздно, прекратить с ним общаться. Глеб и думать, конечно, не мог о таком, и другие тоже – из тех немногих, с кем Марк поделился своим секретом. ...Только бы не сказать этому Кондовому самого главного, – билось в голове у Глеба. А что оно, главное – он толком не знал. Вероятно то, что могло пойти во вред Марку, и самому Глебу, и другим, из-за чего их могли в чём-то обвинить, уличить, изобличить, а также наказать – выгнать, лишить... посадить... То есть, вообще-то, самое главное – это их мысли, чувства, их отношение ко многим вещам... Но об этом он говорить не собирался, да никто его и не спрашивал, а спросят – найдёт, что ответить, не первый раз замужем... Но вот подробности всякие, мелочи – кто, где, когда, что – как бы в них не запутаться, не сказать лишнего. А что лишнее и что нет, и о чём вообще говорить.. Он уже говорил. Говорил, что Марк Сиданский его старый друг, по институту ещё, тоже педагог, очень знающий, прекрасно читает лекции – русская литература девятнадцатого века, студенты его страшно любят. А ещё он пишет статьи, рецензии, а также стихи, в разных журналах печатается... – Так вы его описали, прямо хоть завтра орден давай, – сказал следователь. – Так где, говорите, он печатался Глеб назвал несколько столичных журналов. Новый вопрос: – Он вам стихи свои читал – Да, бывало. – И какое у вас мнение – Мнение Ну, стихи вполне профессиональные, очень эмоциональные, немного рациональные... – ...анальные, анальные! – перебил следователь, судя по всему, не улавливая самостоятельного значения этого усечённого слова. – Не о том речь. Какую вы дадите политическую оценку его стихам – Политическую – переспросил опять Глеб. Как на экзамене, когда хочется всячески отдалить не самый приятный момент ответа на неясный тебе дополнительный вопрос, и в то же время не теряя надежды каким-то чудом обхитрить дотошного экзаменатора. – Те, что я читал... Ну, там много о природе, о чувствах. Лирика, в общем. – Про любовь, значит И только – Нет, не только... Не только, – повторил Глеб. – Там есть и гражданские стихи, критические... – Вот-вот, – сказал следователь, – критические. – Да, автор прибегает к таким стилистическим приёмам как юмор, ирония, сатира... – Сатира... – с нажимом сказал следователь. Но Глеб уже катил по проторенной дорожке. – Сатира, юмор, – говорил он. – Один современный французский писатель сказал, что юмор в какой-то степени можно назвать способностью забавно рассуждать о серьёзном и серьёзно о незначительном. Так вот, автор в своих стихах использует первую часть определения: забавно о серьёзном. Ведь и раньше, и сейчас, как известно, осмеяние недостатков приносило намного больше пользы, чем вреда, и продолжает оставаться действенным оружием искусства и в печатном слове, и на эстраде... Что я мелю, – подумал он, ожидая, что следователь стукнет кулаком по столу и рявкнет: Вы мне лекций не читайте, обвиняемый! Или нет, он ещё не обвиняемый, а кто же – следственный, подследственный.. Удара кулаком не последовало. Человек, сидящий против Глеба, наоборот – притих и с интересом, словно специально пришёл сюда послушать о природе юмора, смотрел на говорившего. – ...Юмор – одна из важных сторон эстетического воспитания, – продолжал Глеб, – он помогает правильнее воспринимать различные формы и явления в жизни и в искусстве. Ведь смех – и лекарство, и оружие, и мотор, и тормоз... Марк Твен писал в дневнике: Можно смешить читателя, но это пустое занятие, если в корне произведения не лежит любовь к людям. А задолго до него английский учёный Сиденгам утверждал, что прибытие в город одного паяца значит куда больше для здоровья жителей, чем десятки гружёных лекарствами мулов... – Точно, – сказал следователь, – сходишь на Райкина... На душе легче... А в Бога он верит – Райкин – удивился Глеб, но увидел пристальные, испытующие глаза и понял, что речь идёт о другом человеке. – Верующий он – повторил следователь. – По-моему, да, – сказал Глеб. Слово по-моему было совершенно излишним, но он не мог от него отказаться: казалось, оно смягчает смысл. – Как же так Сам учит молодёжь, а сам в церковь ходит. Чему же научит – Да ведь он литературу прошлого века читает, а писатели тогда тоже в Бога верили. Он как бы в их образ входит, понимаете Как хороший актёр... – Глеб чувствовал, что зарывается, но уже не мог остановиться. – ...Вы знали, что он печатает свои стихи и прочее за границей – услышал он новый вопрос. – Что.. Комментарий № 1. В этом рассказе каждый из главных персонажей — Глеб Гархазин и Марк Сиданский — несут в себе черты характера и частицы биографии сразу двух человек... Только совсем не так, как у Роберта Стивенсона в известной повести о докторе Джексоне и мистере Хайде, герой которой становился то тем (то есть воплощением Добра), то другим (то есть воплощением Зла). Я просто объединил своего друга Юлия Даниэля, названного мною Марком, с его близким другом и товарищем по случившемуся несчастью, тоже педагогом и литератором, Андреем Синявским, а так называемого Глеба — с моим хорошим знакомым и тоже коллегой по профессии, Яном Гарбузенко. И сделал это отнюдь не из лени и не ради экономии писчей бумаги (которую в те далёкие годы не так легко было достать), но лишь оттого, что каждая из этих пар волею не зависящих от них сил оказалась связана внутри себя цепью сходных обстоятельств: одна — в роли обвиняемых, другая — в роли свидетелей. И в дальнейшем они станут временно фигурировать на этих страницах как бы в одном лице: Марк совместно с Андреем, а Глеб совместно с Яном. Итак, роли распределены, действующие лица заняли места (пока ещё не на скамье для подсудимых и не в зале суда) — можно продолжать. Мы остановились на том, что Глеб сидел в кабинете следователя под зорко взирающим на него со стены огромным портретом первого шефа этого заведения, и следователь, майор Кондовый, резко прервал затянувшуюся лекцию допрашиваемого о значении юмора в жизни и в литературе и... – ...Знали вы, что ваш друг пересылает свои произведения за границу с целью незаконного напечатания их там – с отвращением повторил следователь. – За границу – с деланным ужасом переспросил Глеб. Он уже втянулся в роль, она влекла за собой, захотелось спросить нагло-наивно: А как посылает По почте Разве нельзя А что такого.. Интересно всё-таки устроен человек: для него куда легче, и в беспечные его минуты, и в часы опасности, играть некую им самим придуманную роль, выкручиваться, лгать в большом или в малом, лишь бы не быть правдивым, искренним. Правдивость, которую он вдохнул с первым глотком воздуха, даётся ему с превеликим трудом. И не только во время допроса. – А вы и не знали, конечно – спросил следователь с насмешкой. – Нет, – с поразительной искренностью воскликнул Глеб. Значит, книжка уже вышла! Когда Что же Марк молчал Или они раньше узнали До её выхода.. А где Марк Где он сейчас Его тоже вызвали В другом кабинете.. – С какими иностранцами вы поддерживаете отношения Опять же, если бы Глеб Гархазин вместо того, чтобы лицедействовать, перевоплощаясь то в лектора, то в экзаменуемого, то в бесхитростного простака, вспомнил о своих конституционных правах и гарантиях, то воскликнул бы с достоинством: Во-первых, отказываюсь отвечать на этот вопрос как ущемляющий свободу моей личности, а во-вторых, согласно принципу презумпции невиновности, доказывать какую-либо мою вину обязаны вы сами, а не перекладывать на меня... Но он не воскликнул этого, а с той же задушевной неискренностью ответил: – Да в общем, ни с кем особенно. Так, в школу приходили, к нам ведь обычно водят... Немцы, поляки... Американцы были... Ещё в Доме учителя встречи устраивали. Только редко... Допрос – или, как это назвать, собеседование – продолжался. Следователь ни на что особенно не упирал; было впечатление, он и так всё знает, что ему нужно, и спрашивает для проформы. А Глеб почти освоился, оцепенение прошло. Давая свои уклончивые, как ему казалось, хитрые ответы, он мог уже без затаённого страха смотреть прямо в глаза следователю, мог отвлечься и взглянуть на обстановку кабинета, на портрет, готовый упасть. Он даже осмелился спросить у следователя, а где же сейчас тот, кого обвиняют Говорили уже с ним.. И следователь любезно ответил, что он здесь, по соседству, в другом кабинете, и уже дал признательные показания. Тогда на том же голубом глазу Глеб поинтересовался, что же с его другом будет. И опять услышал вполне дружелюбный ответ: да пожурят немного и отпустят, чего ж ещё.. – А скажите, – спросил после этого следователь, – что вы знаете о том, что Зинаида Оскаровна (он назвал фамилию пожилой женщины, давнишнего друга семьи Марка) предлагала вашему другу темы для его клеветнических произведений Был, был такой разговор у них с Марком, он точно помнит. Тот рассказывал, какой интересный сюжет предложила старуха Зина, прямо хоть рассказ пиши, и Марк потом его написал и читал Глебу... Значит, и про это знают.. Откуда Выходит, говорили с самим Марком. Или с Зинаидой Оскаровной... Неужели её вызывали Что ж, надо и ему, Глебу, о чём-нибудь сказать да — чтоб достоверней было, а то всё больше не помню, не знаю... – Кажется, припоминаю, – сказал Глеб. – Какую-то тему подсказала... Но ведь темы это... Вот Пушкин Гоголю тоже подсказал... – Кажется или точно – Отношения Гоголя с Пушкиным следователя явно не заинтересовали. – По-моему, точно. Только ведь сюжет можно развить как угодно. – А ваш друг как развил Вам понравилось – Я не знаю, о чём именно речь, но, конечно, не все стихи или рассказы, какие я знал, нравились одинаково. Так ведь не бывает. Есть лучше, есть хуже. Даже у классиков... – Оставим их в покое! А как насчёт клеветы и поклёпа на советскую действительность Если самогó секретаря обкома обсмеивают, в чёрного кота превращают Это что Не вражеская вылазка – Я бы так не назвал. Скорее, критика. Ну, сатира... Осмеяние каких-то неблаговидных вещей. Как у Салтыкова-Щедрина, Гоголя... – Что вы мне всё время Гоголя вашего суёте, гражданин Гархазин Гоголь при капитализме жил. То есть, при феодализме... Или как его... При крепостном праве. А у нас... Следователь с усмешкой взглянул на Глеба, открыл ящик стола, достал пачку плотных листов. Ксерокопия. Бросил перед Глебом. – Читайте! – сказал он. – Стишки вашего друга. Если не все помните... Откуда они взяли Значит, их, действительно, напечатали где-то Марк ничего не говорил. Может, сам ещё не знает Здóрово... Вот знакомые стихи... И эти... Наизусть помню... Вот ещё... А эти не знаю... Неужели вышла целая книжка.. Он стал читать глазами. ...Струилась осень. День за днём Линяла летняя палитра. А я вовсю играл с огнём И тайно жаждал опалиться... И ещё: ...Пора допить остатки смеха, Допить измены, страсть и труд! – Ханá, дружок мой. Я приехал. Пускай войдут и заберут... Глеб вспомнил, как не раз в последние недели его, и не только его, пугал внезапно остановившийся взгляд Марка и как тот странно встряхивал потом головой, снова включаясь в беседу. Об его страхах Глеб ни разу от него не слышал, но вот в этом стихотворении, например... И в другом (под названием На ринге) тоже: ...Мне от беды не отвертеться, Меня везде достанет плеть, А всё ж не будет полотенце У ног, постыдное, белеть! Я жду: сейчас меня накажут За дерзость и за простоту. Ну, что же – бей! Пускай нокаут Под схваткой подведёт черту... Следователь поднялся, обогнул стол, приблизился к Глебу, встал сбоку. – Что Интересно Зачитались – Он ткнул пальцем в подчёркнутые строки. – А вот это – И начал читать вслух, с трудом, как человек, не привыкший к стихам, делая неправильные паузы и ставя ошибочные ударения: ...Эх, недостреляли, недобили! Вот и злись теперь и суетись, Лезь в метро, гоняй автомобили, У подъезда заполночь крутись. Эх, недодержали, недожали, Сдуру недовыдавили яд! Дожили: заветные скрижали Отщепенцы всякие чернят. Чуть прижмёшь – кричат: – Суди открытым! Песенки горланят белым днём, Письма пишут... Что ни говори там, А при Нём... Глебу было и жутковато, и интересно: хотелось, чтобы скорее закончилось, и не хотелось этого – как в детстве, когда читал про что-нибудь страшное. Впервые в жизни видел он отпечатанные типографским способом такие откровенные стихи близкого друга, впервые обсуждал их в таком месте. (Если это можно назвать обсуждением.) – ...Ну, это вам что – продолжал выкрикивать следователь над его ухом. – Слова нашего человека Или отъявленного врага Вы бы сказали так А Вот вы – Вопрос был явно не риторическим, следователь ещё раз повторил его с нажимом и, отойдя от стола, пристально посмотрел на Глеба. – Нет, – почти механически ответил Глеб и тут же попытался оправдаться перед собой, пояснив себе, что, конечно, не сказал бы такое этому человеку и таким, как он, потому что и небезопасно, и абсолютно бесполезно... Он уже читал на другом листке стихотворение, которое тоже никогда не слышал от Марка: ...Да будет ведомо всем, Кто Я Есть: Рост – 177, Вес – 66; Руки мои тонки, Мышцы мои слабы, И презирают станки Кривую моей судьбы; Отроду – 40 лет, Прожитых напролёт, Время настало – бред Одолеваю вброд... И опять вмешался чужой голос: – А это Глядите, глядите! Против Меня – войска, Против Меня – штыки... Да кому он нужен, подумаешь Много понимает о себе! – Он на войне был, – попытался заступиться за друга Глеб, понимая всю нелепость заступничества. – У него серьёзное ранение. – Я тоже был, – сказал следователь. – Но это не про войну. Не крутите мне шарики. Глеб тем временем читал дальше: Против Меня – тоска (Руки мои тонки); Против Меня – в зенит Брошен радиоклич, Серого зданья гранит Входит со мною в клинч... Можно меня согнуть (Отроду – 40 лет), Можно обрушить муть Митингов и газет... Можно затмить мне свет, Остановить разбег!.. Можно и можно... Нет! Я ведь – не человек... Я – твой окоп, Добро, Я – смотровая щель... Пушки твоей ядро... Камень в твоей праще... – ...Что он о себе мнит – снова услышал Глеб. – Разве может так рассуждать советский человек – Нет, – сказал Глеб, на этот раз вполне осознанно. Сейчас он думал о другом: почему Марк не показывал ему большинство из этих стихов Было немного обидно: не доверял, что ли, или самому не очень нравились Но стихи превосходные. И какие-то – как бы точнее сказать – совсем взрослые, зрелые. Что почти синоним к слову мудрые. А эти полуграмотные гады чёркают их, проверяют на свет, на цвет, на патриотичность в своём понимании... Вот опять пристаёт: – Вы бы так написали – Нет, – повторил Глеб совершенно искренне и опять перевернул страницу. – Что, понравилось – догадался следователь. – Мне – Вам. – Что-то нравится, что-то не очень. – Вам нравится, – отчётливо проговорил следователь, – когда человек клевещет на страну, в которой родился, которая его поит и кормит, которую он сам защищал от врагов Нравится, когда ругает её в хвост и в гриву перед нашим идейным противником – Нет, но если... – Никаких дискуссий и дебатов! – прикрикнул майор Кондовый, немало удивив Глеба набором синонимов. Собрав со стола листы со стихами, следователь уложил их в папку, уселся на своё место, небрежно взял в руку лежащий перед ним паспорт Глеба. – Значит, так, Глеб Зиновьевич, – заговорил он вполне доброжелательным тоном. – Мы с вами хорошо побеседовали, много чего обсудили, верно И теперь нам пора прощаться. Через десять минут вы уйдёте, я подпишу пропуск. Но сначала... Комментарий № 2. На самом деле, никакого разговора о стихах мы со следователем не вели — это моя выдумка. Но стихи подлинные и принадлежат перу Юлия. А выдумал я этот разговор, главным образом, для того, чтобы процитировать побольше его стихов, которые мне всегда нравились, на которых я во многом учился стиховой технике. Со следователем же разговор был исключительно о прозе Юлия, и на столе лежала перепечатка его повести Говорит Москва (в ней тоже были стихи). Но обвинения в его адрес звучали те же, которые я только что привёл почти с документальной точностью, что совсем не трудно, потому что глубиной мысли и разнообразием они не отличались. – ...Но сначала, – продолжал следователь, – вы подтвердите нам, что полностью осуждаете недостойные действия вашего друга, выразившиеся в написании, пересылке на Запад и опубликовании там клеветнических произведений, наносящих вред нашей стране... Ведь так Правильно.. Правильно, я спрашиваю – Ну... вообще-то... – протянул Глеб, презирая и оправдывая себя... Оправдывая тем, что его слова согласия никому ничего худого не причинят и пускай совсем малая, но доля правды в них всё же есть: ведь и на самом деле он кое в чём не соглашался со своим другом: считал, что тот действует авантюрно (Марк не спорил с этим); говорил, что это ни что иное, как фига в кармане (и Марк тоже соглашался); убеждал его, что игра не стоит свеч (и опять же тот не возражал). Однако с задорным блеском в тёмных глазах и с мягкой улыбкой говорил, что, тем не менее, ему интересны подобные авантюры: они заряжают, заводят, бодрят... И, разумеется, приносят душевное удовлетворение. И теперь он может сказать себе, что занимается чем-то настоящим, а не только разговорами на кухне... Нет, сам Марк именно так никогда не говорил – так думал и говорил за него Глеб, и втайне завидовал другу, и надеялся, что вскоре тоже напишет что-нибудь такое, что можно предложить и передать туда, как сделал Марк. А куда именно, кому и через кого — Марк толком не объяснял, и Глеб не расспрашивал... Все эти мысли промелькнули у него сейчас, но были сбивчивы, разрозненны, туманны и не привели ни к какому выводу, который мог бы принести покой и удовлетворение и за который он не испытывал бы стыда. Конечно, самым приемлемым было бы встать (можно и сидя) и, обратившись слегка презрительным тоном к расположившемуся справа от него человеку, сказать, что он не считает для себя возможным отвечать на вопросы, которые касаются личных взглядов и действий своего друга, поскольку тот не совершал, с его точки зрения, ничего предосудительного и, тем более, преступного. А потому он просит... нет, требует... немедленно вернуть ему паспорт и отпустить отсюда на все четыре стороны. И его друга, если тот находится сейчас у них, тоже... Да, такой ответ был бы самым правильным, честным и самым желательным для него, если бы... Если бы не страх. Перед чем Глеб успел подумать и об этом... Успел, потому что мысли – из той, видимо, категории нематериальных (а может, и материальных) субстанций, заполняющих сознание, что мечутся по нам чуть ли не со скоростью света. Во всяком случае, так они вели себя в голове у Глеба. И тот начинал понимать, что больше всего боится сейчас даже не того, что его могут отправить отсюда прямиком в подвальную тюрьму, находящуюся в этом же здании, но совсем другого — что лишат возможности заниматься своим делом: учить в школе, писать и издавать то, что пишешь. Такие жертвы он не был готов принести. Но ведь другие – такие, как Марк – готовы к подобному: готовы становиться (и становятся) дворниками, сторожами, истопниками, арестантами... Чем он лучше Не лучше и не хуже, просто трусливей. Нужно честно это признать... Заткнуться и не кукарекать... Так что же делать сейчас Крутиться, словно уж на сковородке Не слишком умело хитрить, стараясь, чтобы волки были сыты и овцы целы, помня, что плетью обуха не перешибёшь, а попал в говно, так не чирикай.. Вспомнились стихи Марка: Я ненавижу Прогнивший ворох Пословиц старых И поговорок Про плеть и обух, Про лоб и стену – Я этой мудрости Знаю цену... Куда ни плюнешь, Такие сценки, А всё оттуда, От лба и стенки, От тех, кто трусит – В чужие сани, Тех, кто с часами, Тех, кто с весами, Тех, кто в сужденьях Высоколобых Вильнёт цитаткой Про плеть и обух, А там – гляди-ка – Развёл руками И пасть ощерил: Ведь жить с волками!.. Комментарий № 3. Эх, самым милым выходом для Глеба было бы тогда поступить так, как два десятка лет спустя, находясь там же, где он сейчас, поступил человек, которого я в те годы знать не знал, потому что ещё не придумал. Назвал я этого человека Гоша Горюнов, но чтение на досуге философских повестей Вольтера подсказало мне прозвище — Кандид. Мой Кандид был тоже молод, честен, простодушен, но работал в мастерской по ремонту пишущих машинок. (Читатель уже мог познакомиться с ним на страницах предыдущей, 5-й части моего повествования, но эту любопытную историю, приключившуюся с Гошей-Кандидом, я ещё не рассказывал. Вот она — только, пожалуйста, не слишком удивляйтесь.)
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

  • Комментарий № 1
  • Комментарий № 2.
  • Комментарий № 3.