Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Межтекстовое единство как предмет литературоведческого анализа




Скачать 252.16 Kb.
Дата29.06.2017
Размер252.16 Kb.
Ирина Хольмстрем Санкт-Петербург Межтекстовое единство как предмет литературоведческого анализа (К вопросу о «размежевании» понятий). Практика литературоведения за последние десятилетия наработала большой арсенал терминов, характеризующих природу межтекстовых отношений (интертекстуальность, художественное целое, межтекстовая целостность, текстовое единство). Что существуют разнообразные формы и типы межтекстовых отношений – это факт, который подтверждается, особенно в последние десятилетия, большим корпусом литературоведческих работ, исследующих проблему – текстовой целостности, завершенности художественного текста и открытости его границ для взаимодействия с другими текстами. На сегодняшний день все это пестрое многообразие определений, характеризующих межтекстовые связи или определяющих тип целостности, создает определенную трудность для адекватного понимания того, что же чем называется; в итоге – путаница понятий. Нередко одним термином называются разные явления. Так, например, текстовая целостность рассматривается как неотъемлемое свойство одного художественного текста (М.М. Бахтин, М.М. Гиршман, В.В. Красных), но это же определение, «текстовая целостность», может приписываться и ряду произведений одного писателя (Ю.В. Шатин, И.А. Есаулов). Актуальными на сегодняшний день представляются слова Г.Н. Поспелова, характеризующего множественность понятий, определяющих жанр: «Видимо, литературоведам надо заняться превращением стихийно возникших жанровых названий – одни из них отбрасывая, другие сохраняя – в научные термины с каким-то определенным, хотя бы и условным, значением. А иногда, видимо, придется предлагать и какие-то новые термины» [Поспелов 1972: 153]. В связи с этим одна из задач диссертационной работы видится в том, чтобы разобраться в существующей на сегодняшний день литературоведческой терминологии, описывающей межтекстовые отношения, и попытке определить «терминологическую четкость» для обозначения понятий, иначе существующее положение вещей «ведет к разрыву между профессиональным литературоведением и писательской, читательской практикой» [Чернец 1982: 17]. Об основных задачах, которые на сегодняшний день стоят перед теорией литературы, говорят и создатели двух томного сборника «Теория литературы» (Н. Д. Тамарченко, В.И. Тюпа, С.Н. Бройтман): «говоря о положении теории литературы среди гуманитарных наук, мы считали бы оптимальным для нее вариантом отнюдь не самоизоляцию, а лишь необходимое для ее успешного развития самоопределение на основе, как выражался М.М. Бахтин, «благожелательного размежевания: без драк на меже» [Теория литературы I: 6]. Эти слова, относящиеся ко всей теории литературы в целом, можно применить и к главной задаче моей диссертационной работы – определение понятия «межтекстовое единство» на основе «размежевания» существующих на сегодняшний день понятий, определяющих природу межтекстовых связей. Приводя в пример слова А. Компаньона, характеризующие состояние теории литературы как «несовершенство терминов» [Компаньон 2001: 18], авторы учебника пишут: «В отличие от логики теории литературы не удалось в обычной речи «выгородить особую область языка, обладающего истинностью». Отсюда и вывод: теория литературы призвана заниматься выявлением произвольности собственных понятий» [Теория литературы I: 7]. В связи с этим возникают вопросы, среди которых главным будет: «что мы должны считать критерием адекватности и эффективности использования того или иного понятия в разговоре «по поводу конкретных текстов» [Теория литературы I: 8]. Положения, сформулированные в ответе на этот вопрос, и будут основой построения и объяснения «адекватности и эффективности» использования понятия «межтекстовое единство» при анализе трех текстов Н.В. Гоголя, так как, на наш взгляд, именно это определение помогает правильному истолкованию смысла этих трех художественных произведений: «Для нас критерий научности теории литературы – практика анализа текста, достижимой целью которого мы считаем истолкование смысла художественного произведения. Цель и средство связывает друг с другом гипотеза, согласно которой носителем смысла является изображенный автором и переданный текстом «мир» (действительность, в которой «живут» персонажи), причем структура этого мира и его авторская оценка передаются именно устройством всего текста» [Теория литературы» I: 8-9]. Вторая задача исследования связана с тем, что многие литературоведы (М.Ю.Лотман, В.И. Тюпа и др.) отмечают существование между группами текстов определенного вида связи, который определяется как «единство». В.И. Тюпа пишет, что «особого рода данность текста заключена в его связях и отношениях с другими текстами. Порой эти связи бывают зафиксированы в самом тексте (цитаты, ссылки, эпиграфы, открытая ответность) и приобретают характер объективной данности. Порой они обладают лишь данностью субъективной: то или иное отношение одного текста к другому может оказаться не действительным, а лишь кажущимся исследователю. Однако большинство существеннейших связей и отношений между текстами носит особый характер: они действительны, реальны, познаваемы, однако непосредственно в тексте не заявлены (жанровое родство, скрытая полемичность или единомышленность, однотемность и т.п.). Выявление каждой такой связи углубляет наше знание текста, в них, в этих связях он тоже дан нам, хотя и дан по-особому. Назовем это явление конвенциональной данностью» [Тюпа 1979: 7]. Для текстовых единств, объединенных волей автора в одно целое – книгу, сборник – под одним заглавием, чаще всего употребляется определение - цикл (М.Н. Дарвин, И.В. Фоменко). И это явление, особенно цикл в лирике (В. Брюсов, А. Блок, Вч. Иванов), на сегодняшний день в литературоведении достаточно хорошо изучено. Но как обозначитьназвать вид связи, существующий между текстами определенного периода одного писателя разными по жанру, самим авторам ни в какое целое необъединенными На чем будет строиться такое единство И как это единство будет называться Сразу следует заметить, что практика отечественного литературоведения, если смотреть на явление межтекстовых отношений широко, давно выработала и использует такое понятие как «литературное направление» для обозначения общности произведений писателей «той или иной страны и эпохи»: «Литературное направление возникает тогда, когда группа писателей той или иной страны и эпохи объединяется на основе какой-то творческой программы и создает свои произведения, ориентируясь на ее положения. идейно-художественная общность творчества объединяет писателей и вдохновляет их на осознание и провозглашение соответствующих программных принципов» [Поспелов 1978: 134]. Речь идет о том, что произведения писателей могут объединяться и описываться с точки зрения принадлежности к классицизму, романтизму, сентиментализму и т.д. Мы знаем, как сложно творчество писателя уместить в одни определенные литературные рамки-границы: творческая биография писателя может быть богата разными по жанру, тематике, стилю произведениями. И все-таки творчество одного писателя можно рассматривать как «целостную художественную систему», обладающую «закономерным внутренним единством своего содержания и формы» [Поспелов 1978: 305] и учитывающую все творческое многообразие писателя: «целостная художественная система, осуществленная в творчестве одного талантливого писателя, может заключать в себе, по своим внутренним закономерностям, вытекающим из особенностей идеологического миросозерцания писателя, многосторонность своего содержания. Отсюда выражающая его форма может отличаться своей многостильностью – большими различиями в стиле отдельных произведений и отдельных их групп» [Поспелов 1978: 306]. Труды по теории литературы таких ученых, как А.Н. Веселовский, Б.В. Томашевский, М.М. Бахтин, В.М. Жирмунский, показывают, что изучение поэтики произведения «методологически правильно начинать с синхронии, с изучения художественной системы, рассматривается ли она в рамках отдельного произведения, или целого жанра или художественного мира писателя. И лишь потом становится продуктивным прослеживание исторической эволюции отдельных аспектов произведения: сюжета, речевой и субъектной структур – или трансформации типов персонажей, смены форм авторства, а также жанров и стилей в рамках основных стадий эволюции словесно-художественного творчества» [Теория литературы I:11]. Предметом исследования в диссертационной работе как раз и будет изучение художественной системы Н.В. Гоголя 40-х годов, которая представляет собой структурно-семантическое целоемежтекстовое единство. Третья задача исследования – это попытка практически на материале творчества Гоголя 40-х годов показать и утвердить, выдвигаемое в работе предположение, что межтекстове единство, понимаемое в первую очередь как семантическое единство, строится на таком свойстве художественного текста как повтор, проявляющий себя на различных уровнях текста (Р. Якобсон, И. Смирнов, Е. Фарино, Й. Ужаревич). О возможном сопоставлении текстов Гоголя этого периода писали – Н.Л. Степанов, Ю.В. Манн, Е.Н. Куприянова, Е.А. Смирнова, Ю. Барабаш, В. Воропаев, С.А. Гончаров, М. Вайскопф, указывая на то, что при анализе внутренней структуры произведений наглядно проявляются их межтекстовые связи. Новизна работы в том, что впервые: системно рассматриваются межтекстовые связи в товрчестве Гоголя 40-х годов. характер межтекстовых отношений определен как «межтекстовое единство» - трехчастный замысел «МД» реализовался в творчестве писателя в три самостоятельных, разных по жанровой форме произведения, повторяющих общую семантическую схемуад-чистилище-рай с одним героем-автором. творчество Гоголя 40-х годов дает нам уникальный пример межтекстового единства трех произведений писателя, создание которых тесно сопряжено с внутренним строением самого автора (строение сочинений «соединено тесно с моим собственным строением» Гоголь), и историю создания которых писатель назовет «душевной своей историей». На протяжении многих лет анализ литературного произведения был направлен на выявление особенностей внутреннего мира художественного произведения. Смысл литературного произведения искали в нем самом, не включая в широкий культурный контекст. На рубеже 60-70-х годов XX века появляется представление о подвижностиоткрытости границ текста для взаимодействия с другими текстами. Основу для нового подхода в изучении литературного произведения положил открытый М.М. Бахтиным принцип диалогичности текстов культуры. «Текст не вещь, это трансформирующееся поле смыслов, которое возникает на пересечении автора и читателя а потому второе сознание воспринимающего никак нельзя нейтрализовать» [Бахтин 1986: 293]. Теперь внимание литературоведов при анализе литературного произведения главным образом сосредоточено на двух моментах: 1) на определении границ текста (текстовой целостности и завершенности художественного произведения); 2) на выявлении связей текста с другими текстами (межтекстовых связей). Установление межтекстовых связей и границ текста становится важным для понимания смысла художественного произведения: «Совершенно понятно, что восприятие будет различным в зависимости от того, отнесем ли мы данный документ к тексту (законченное художественное целое) или к фрагменту текста. И здесь мы сразу сталкиваемся с относительностью понятия текст» [Лотман 1994: 203]. Причем сразу стоит отметить, что изучение художественного произведения одновременно и неразрывно связано с двумя этими моментами. «История развития отечественной филологической науки показывает нам. Что самая стройная и законченная концепция литературного произведения, которая сводила текст только к внутренним, имманентным связям и отказывавшаяся от значения терпела неудачу. С другой стороны, теория, которая пыталась объяснить текст исключительно за счет внетекстовых параллелей , также в конечном итоге всегда оказывалась недостаточной и быстро себя теоретически исчерпывала» [Баршт 2001: 364]. Исследованию проблемы текстовой целостности в российском литературоведении посвящен ряд работ, среди которых особое значение имеют труды М.М. Гиршмана, В.И. Тюпы, Н.Д. Тамарченко, И.А. Есаулова, Ю.В. Шатина. Исследователей интересует природа художественного целого и пути ее научного анализа. И.А. Есаулов свою задачу видит в выявлении специфики художественной целостности «как путем историко-теоретического анализа этой категории, так и путем конкретного анализа одного из прозаических циклов Н.В. Гоголя» [Есаулов 1988: 1]. В.И. Тюпа говорит о том, что в основе целостности находится эстетическое восприятие личности, «эстетический феномен узнавания себя – в универсуме и универсума – в себе» [Тюпа 1982: 3]. Размышляя об искусстве слова, Н.К. Гей пишет, «что целостность и ценностность бытия суть онтологическая проблематика искусства слова» [Гей 2001: 280]. И характеризуя современное состояние науки о литературе, ученый пишет следующее: «Наука о литературе проглядела (пожалуй, в гораздо большей мере, чем другие искусствоведческие дисциплины) главный предмет свой, занимаясь или историко-литературным процессом, его закономерностями, или поэтикой художественного произведения. Она во многом прошла мимо художественного произведения как особого феномена смыслового целого, мимо художественного образа как особого не-атомарного предмета изучения» [Гей 2001: 281]. Именно в художественном образе, по мнению ученого, заключен смысл произведения: «Смысл как некая изначальная инстанция бытия (эманация истины) – ценностная, по природе своей, сущность» [Гей 2001: 282]. Связность и цельность многими исследователями выделяются как «две основные характеристики текста» [Красных 2003: 135]. Об этом можно прочитать в работах А.А. Леонтьева [Леонтьев 1974], Л.В. Сахарного и И.А. Бариновой [Сахарный, Баринова 1987]. «Связность текста понимается как категория лингвистики. Предложения, характеризуемые признаком связности, воспринимаются как единство. Цельность представляет собой категорию психолингвистики, она служит характеристикой текста как смыслового единства, единой структурой» [Красных 2003: 135]. Соглашаясь с идеей О.И. Москальской, что цельность текста является его неотъемлемым признаком, скажем о трех «цельностях», выделяемых исследовательницей – смысловая целостность, коммуникативная целостность, структурная целостность [Москальская 1981: 17-30]. Эти три признака свойственны всем текстам. В.В. Красных тоже отмечает, что в основу текстовой целостности составляют – тематическое единство, коммуникативное единство, структурное единство [Красных 2003: 127]. В.В. Красных пишет, что «тематическое единство охватывает психологическую категорию (концепт), семантику и логику текста. Под концептом текста понимается глубинный смысл, изначально максимально и абсолютно свернутая смысловая структура текста, являющаяся воплощением мотива, интенций автора, приведших к порождению текста» [Красных 2003: 127]. Автор отмечает, что подобную мысль о существовании своеобразной «точки взрыва», вызывающей текст к жизни, и служащей одновременно и порождением текста и конечной целью его восприятия, высказывал Л.С. Выготский в своем труде «Мышление и речь». И это понятие (концепт) соотносимо, по мнению исследовательницы, с «замыслом» текста по Л.С. Выготскому [Красных 2003: 127 - 128]. Н.И. Жинкин понимает концепт как «зарождение мысли», которая «побуждает к высказыванию», таким образом, концепт – это «главная мысль», «основная идея» [Жинкин 1997: 18]. «Коммуникативное единство предопределяется коммуникативной целенаправленностью текста» [Красных 2003: 134] и характеризуется «единством коммуникативного задания и системы форм его осуществления» [Полищук 1979: 3]. «Структурное единство на сегодняшний день наиболее изученный и описанный аспект», который описывает языковые единицы, обеспечивающие «структурную целостность текста» [Красных 2003: 135]. Исторически сложилось представление о литературном жанре как о неком целостном единстве и способе завершения целого. «Жанр – это отображение известной законченности этапа познания, формула добытой эстетической истины» [Стенник 1974: 189], и жанр отражает «момент «конечности» (в философском смысле данного понятия) определенного этапа развития художественного сознания» [Стенник 1974: 175]. М.М. Бахтин определяет «речевые жанры» как «типовые модели построения речевого целого», [Бахтин 1986б: 499]. Л.В. Чернец видит «специфическую функцию жанра» в том, что «он (жанр – Х.) призван дать хотя и формализованное, но целостное представление о произведении. жанр фиксирует устойчивое сочетание ряда относительно автономных признаков» [Чернец 1982: 18]. Весь процесс возникновения и становления понятия «текстовая целостность» показал в своей книге М.М. Гиршман. Исследователь пишет о том, как неоднозначно понималась природа текстовой целостности разными учеными и мыслителями. Так, например, Гегель видел единство художественного произведения в целостности самой личности, создающей произведение: «Человек, проявляющийся как целостная индивидуальность, - таков центр содержания и формы произведения художественного целого» [Гиршман 2002: 31]. В.Г. Белинский видел целостность произведения в том, что оно воссоздает целостность мира: «Как ни дробите жизнь, она всегда едина и цельна»… этот единый мир существует как объективная реальность, и в этом смысле искусство его «повторяет» [Гиршман 2002: 45]. Сам ученый так понимает художественную целостность: «Поэтический (художественный мир) – идеальное духовное содержание литературного произведения. Художественный текст – необходимая и единственно возможная форма существования этого содержания. А произведение в его подлинной сути – двуединый процесс претворения мира в художественном тексте и преображения текста в мир. Первоначальное единство мира и текста, их разделение, исключающее тождество, наконец, их взаимообращенность, переход друг в друга… дающие возможность говорить о литературном произведении как художественной целостности: образе целостности мира и человека, человеческого бытия и сознания, их единства, обособления и общения друг с другом на основе глубинной неразрывности» [Гиршман 2002: 12]. Проблема текстовой целостности тесно связана с проблемой завершенности текста: есть ли предел текстовой интеграции И.Р.Гальперин полагает, «что текст можно считать завершенным тогда, когда с точки зрения автора его замысел получил исчерпывающее выражение. Иными словами, завершенность текста – функция замысла, положенного в основу произведения и развертываемого в ряде сообщений, описаний, размышлений, повествований и других форм коммуникативного процесса. Когда, по мнению автора, желаемый результат достигнут самим поступательным движением темы, ее развертыванием – текст завершен» [Гальперин 1981: 131]. Хотя надо согласиться с мнением В.В. Красных, что на сегодняшний день вопрос о границах текста «представляется нам едва ли не самым сложным» [Красных 2003: 127]. Ю.М.Лотман утверждает «для того, чтобы стать «текстом», графически закрепленный документ должен быть определен в его отношении к замыслу автора», т.е., текст тогда является цельным текстом (а не «фрагментом текста»), когда в нем полностью воплощен художественный замысел [Лотман ] Таким образом, задача текстового анализа (конечная цель) – «проникнуть в смысловой объем произведения». И тем самым мы отвечаем на справедливое замечание К.А. Баршта, который говорит об ответственности труда литературоведа: «Претендуя на какой-либо анализ литературного текста, исследователь должен сам себе (при необходимости – и своему коллеге) ответить на два вопроса: что является объектом его исследования (художественный текст, произведение, дискурс и пр.), и с какой целью производится его анализ» [Баршт 2001: 362]. Интересна и показательна, на наш взгляд, книга В.Н. Топорова «Петербургский текст русской литературы». Понятие «Петербургский текст» объединяет в одно целое группу текстов о Петербурге разных временных планов и разных писателей. Перед нами наглядный пример того, как отдельные, самостоятельные тексты, вступающие во взаимодействие друг с другом, создают новый текст – сверхтекст, или Петербургский текст. Петербург, по мнению исследователя, выступает в текстах о нем «именно как цельно-единое» [Топоров 2003: 15], и сами тексты о Петербурге «обладают всеми теми специфическими особенностями, которые свойственны и любому отдельно взятому тексту вообще – и прежде всего – семантической связностью» [Топоров 2003: 26]. И тем не менее, говоря о единстве Петербургского текста («единство Петербургского текста определяется не столько единым объектом описания, сколько монолитностью (единство и цельность) максимальной смысловой установки (идеи) – путь к нравственному спасению, к духовному возрождению» [Топоров 2003: 26-27], Топоров отмечает, что текст «обучает читателя правилам выхода за свои собственные пределы, и этой связью с внетекстовым живет и сам Петербургский текст, и те, кому он открылся как реальность, не исчерпываемая вещно-объктным уровнем» [Топоров 2003: 7]. Целостность – это свойство художественного произведения или она возникает в процессе восприятия читателем текста Что лежит в ее основе – идея, воплощенная в материи произведения; пафос, который все объединяет; или она заключается в самой личности, которая создает текст Как найти единство и гармонию во мнениях Может быть, именно гармония и будет той искомой величиной А.Ф. Лосев говорил: «Гармония ведь и есть не что иное, как единораздельная целостность при любом оформлении и дроблении этой цельности» [Лосев 1994: 5]. И тогда можно будет говорить о гармонии текста. Следует сказать, что существует противоположный взгляд на проблему целостности, вернее, на отсутствие такой. Р.Барт, утверждая множественность смыслов как основное свойство текста: «Интерпретировать текст вовсе не значит наделить его неким конкретным смыслом (относительно правомерным или относительно произвольным), но, напротив, понять его как воплощенную множественность» [Барт 1994 «SZ»: 14], предполагает, что «не существует текста как законченного целого нужно освободить текст от всего, что ему внеположно, и в то же время освободится из-под ига целостности (в данном случае речь идет о «внутренней упорядоченности», «согласованности взаимодополняющих элементов, пребывающих под отеческим оком Репрезентативной Модели» - Х.)» [Барт 1994 «SZ»: 15]. Из последних работ, посвященных проблеме текстовой целостности, можно назвать кандидатскую диссертацию Л. Е. Кочешковой. Автор работы, прослеживая историю возникновения и становления понятия «целостность», приходит к собственному выводу, на наш взгляд, достаточно неожиданному и спорному, даже исходя из анализируемых самой исследовательницей литературоведческих работ на эту тему: «Художественная целостность каждого произведения индивидуальна. Поэтому при ее исследовании необходимо идти не от теории, а от самого произведения и от автора. Схему анализа художественной целостности произведения заранее определить нельзя. Исследование этой проблемы не предполагает анализа всех уровней литературного произведения, в каждом отдельном случае ученый заново определяет те уровни, аспекты произведения, которые связаны с магистральными смысловыми линиями произведения, изучение которых позволит постичь целое произведения. Итак, художественная целостность произведения исторически изменчива, индивидуальна у каждого произведения, связана с его художественной философией и опирается как на структурные, так и на континуальные «составляющие» произведения. Она может быть рассмотрена в двух аспектах: основание и «завершение» целостности» [Кочешкова 2005: 66-67]. Можно согласиться с мнением Н.Д. Тамарченко, что «категория «целостности» в значительной мере остается еще метафорой и часто осмысливается с помощью аналогий… Неудивительно, что интересующее нас качество художественного произведения может казаться неуловимым для научного определения и практического анализа» [Тамарченко 1977: 3]. «Неуловимость», «уникальность» («целостность принципиально уникальна» [Тюпа 1981: 6]), «метафоричность», «неисчерпаемость» («следует твердо помнить о принципиальной неисчерпаемости живого целого в аналитическом описании» [Тюпа 1983: 12]) – так сегодня можно определить текстовую целостность. В отечественном литературоведении (Ю.М. Лотман, И.П. Смирнов, М.Б. Ямпольский, В.Н. Топоров, Н.А. Фатеева, Н.А. Кузьмина, П.Х.Тороп, М.Гаспаров) в основу исследования межтекстовых связей положено определение текста как открытой системы для взаимодействия с другими текстами: «кроме коммуникативной функции, текст выполняет и смыслообразующую, выступая в данном случае не в качестве пассивной упаковки заранее данного смысла, а как генератор смыслов минимально работающий текстовый генератор – это не изолированный текст, а текст в контексте, текст во взаимодействии с другими текстами и с семиотической средой» [Лотман 1992: 144-147]. Западные исследователи текста (Ю.Кристева, Ж. Деррида, Р. Барт, Ж. Женетт), основываясь на открытиях М.М. Бахтина, тоже писали о семантической открытости текста: «основу текста составляет не его закрытая структура, поддающаяся исчерпывающему изучению, а его выход в другие тексты, в другие коды, в другие знаки» (Р. Барт) и «текст существует лишь в силу межтекстовых отношений» (Р. Барт). Главная задача на сегодняшний день как для западных, так и для российских литературоведов – «прослеживать пути смыслообразования», выявляя «те формы, те коды, через которые идет возникновение смыслов текста» (Р. Барт). И такой подход к изучению литературного текста мыслится актуальным, так как культура, которой и принадлежит текст, – это и есть «смысл как таковой» [Смирнов 2001]: «Погруженный в эту среду (культуру – Х.), текст высказывания растворяется в ней, становясь одним из бесчисленных факторов, воздействующих на эту среду и испытывающих на себе ее воздействие, приобретает черты изменчивости, открытости и недетерминированной субъективности» [Гаспаров 1996: 319]. Проблема межтестовых связей давно интересует литературоведов и до сих пор остается актуальной. В основном анализируются и рассматриваются тексты разных писателей, часто живущих в разные культурные эпохи. И обычно в творческой биографии писателя исследователей межтекстовых взаимоотношений привлекают тексты, которые уже объединены волей автора в некоторое художественное единство – цикл, сборник, книгу. Ю.М. Лотман пишет: «Мы можем рассматривать в качестве текста отдельное стихотворение из поэтического цикла. Тогда отношение его к циклу будет внетекстовым. Это отношение текста к внешним структурам. Однако единство организации цикла позволяет нам рассматривать на определенном уровне и его в качестве текста. Равным образом мы можем представить себе подход, при котором в качестве текста будут восприниматься все произведения данного автора за какой-либо четко выделенный отрезок времени («Болдинское творчество Пушкина», «Статьи Белинского в «Современнике» ), произведения определенного улавливаемого нами единства (стилевого, тематического и т. п.)» [Лотман 1970: 343]. Возникает вопрос: как определитьобозначить отношения, которые возникают между текстами одного писателя, разными по жанру, в определенный период времени, если притом сам автор прямо не говорит читателям, что они могут быть прочитаны как один текст Ответ на этот вопрос объединяет два взаимосвязанных процесса: 1) стремление текста к взаимодействию с другими текстами (диалогичность); 2) стремление текста к целостности и завершенности (автономность). Исследуя природу стиха, в статье «Строфа как единство» Ю.М. Лотман писал: «Строфическое членение текста повторяет не более высоком уровне внутристиховые отношения. Подобно тому как возникновение стиха порождает два рода связей: внутристиховые и межстиховые, возникновение строфы порождает внутристрофические и межстрофические связи. Природа их неодинакова. Межстрофические связи повторяют на другом уровне семантические со-противопоставления между стихами, внутристрофические – определяют возникновение внутри строфы определенных интеграционных связей между ее стихами, параллельных отношению слов в стихе» [Лотман 1996: 105]. Результатом синтеза этих двух процессов может стать структурно-семантическоемежтекстовое единство художественных произведений. Примером такого межтекстового единства в русской литературе, на наш взгляд, могут служить три произведения Н.В. Гоголя – «Мертвые души», «Выбранные места из переписки с друзьями» и «Авторская исповедь». И одним из путей решения проблемы целостности может быть путь анализа и описания авторской системности, которую сегодня наиболее убедительно можно исследовать через анализ фундаментального свойства художественного текста – повтор. Сегодня это свойство текста наиболее детально разрабатывает в своих работах Е. Фарино [Фарино 2004]. Как пишет Й. Ужаревич, историю идеи повтора прекращенного повтора можно было бы представить следующим образом: «от параллелизма, поэтической функции, и проецирующего механизма Романа Якобсона, через теорию повтора Юрия М. Лотмана (включая сюда и его различение первичных и вторичных моделирующих систем), к двойному параллелизму (т. е. повтору прекращенного повтора) и рекуррентности Игоря Смирнова до автореферентности Ежи Фарино» [Ужаревич 2004: 109]. Перед нами попытка исследователей, изучающих явление повтора в художественных текстах, «обнаружить не только фундаментальные (универсальные) свойства художественности (литературности), но и принципы или механизмы построения отдельных художественных текстов» [Ужаревич 2004: 109]. Мы можем предположить, что в основе межтекстового единства находится механизм повтора. На сегодняшний день остается открытым вопрос: «выражает ли повтор прекращенного повтора структуру целого, или он – только способ (механизм) членения целого на его составные части (единицы, эквиваленты) В то время как первое предположение (что двойной параллелизм – это структура текста как целостности) исходит из принципиальной конечности (завершенности) текста, второе предложение подталкивает к идее дурной (потенциальной) бесконечности текстовой структуры. Иначе говоря, в первом случае повтор прекращенного повтора является принципом завершения текста, т.е. оформления его как целостности, а во втором случае – это принцип бесконечного (само)продлевания и (само)превосхождения текста» [Ужаревич 2004: 114-115]. Таким образом, 1) художественное произведение строится на двойном параллелизме, повторе прекращенного повтора, которые выступают как структурообразующие свойства художественного текста – повтор как выражение структуры целого, завершение текста; 2) если этот повтор повторяется в другом тексте, продолжается – повтор как способ продолжения текстовой структуры – может стать основой межтекстового единства. Проблема сопоставления, взаимосвязи отдельных текстов писателя определенного периода в литературоведении не нова. Ю.В. Манн обратил внимание на то, что «Ревизор», «Театральный разъезд» и «Развязка «Ревизора» «выходят не только за рамки комедийного жанра, но и за рамки чисто художественного творчества, включая в себя – и вполне осознанно- сильный теоретический элемент» [Манн 1988: 36], т.е. исследователь указывает на то, что три текста могут быть рассмотрены как один на основе объединяющего их «теоретического элемента». С.А. Гончаров характеризует эти три текста как «межтекствовую целостность»: «В этой триаде каждое звено занимает, с одной стороны, вполне автономное место, а с другой – свой смысл обретает именно в общей триадной структуре» [Гончаров 1992: 41-42]. Такой подход применим не только к творчеству Гоголя: в работе Ю.В. Шатина «К проблеме межтекстовой целостности (на материале произведений Л.Н.Толстого 900-х гг.)» рассматриваются причины, благодаря которым достигается целостность 10 текстов писателя, написанных Л.Н.Толстым с 1903 по 1910 гг. Исследователь пишет, что «художественный текст являет собой особый вид целесообразно организованной целостности», но, говорит он дальше, «существуют, тем не менее, группы текстов, объединенные в целостность более высокого порядка» [Шатин 1980: 45-46] и приходит к выводу, что «рассматриваемые произведения вполне можно понять не как сумму, но как целостность более высокого порядка, нежели то представляет отдельное произведение» [Шатин 1980: 55]. Таким образом, проблема текстовой целостности произведений писателя определенного периода существует и является непосредственным предметом литературоведческого исследования. Что касается изучения творчества Н.В. Гоголя, то могу заметить, что в книге Н.Л.Степанова «Н.В.Гоголь. Творческий путь», вышедшей в 1959 году косвенно сопоставляются «Мертвые души» и «Выбранные места»: «Костанжогло говорит книжными цитатами, во многом совпадающими с высказываниями Гоголя в его «Выбранных местах из переписки с друзьями»; «в письме «Занимающему важное место» Гоголь еще раньше сформулировал те идеи религиозного примирения и разрешения всех противоречий, которые высказывал в своих речах генерал-губернатор» [Степанов 1959: 563, 566]. и т.д. Так же эта проблема звучит в работе Е.А.Смирновой, которая прямо указывает на то, что в построении «Мертвых душ» и «Выбранных мест» участвует «параллелизм» и что «дополнительным штрихом к вопросу о внутренней связи «Выбранных мест» и «Мертвых душ» [Смирнова 1987: 158] может служить количество статей в «Выбранных местах» (их 33) и количество глав в «Мертвых душах» (I том – 11 глав, и в последующих томах, по мысли автора, должно было быть столько же: II том – 11 глав, III том – 11 глав = 33 главы). Тут же проводится параллель с «Божественной комедией» Данте, в которой 33 песни. Ю .Барабаш в своей книге «Гоголь. Загадка «прощальной повести» обращает внимание на то, что « Четыре письма» в «Выбранных местах» «не просты для исследователя. Особенности их – в двоякой природе, в разнонаправленности связей текста с контекстом, точнее сказать с контекстами. Глава существует и функционирует как бы одновременно на двух уровнях – на уровне «Выбранных мест» и на уровне «Мертвых душ»; так ее и следует рассматривать, учитывая при этом естественную связь и взаимодействие между обоими уровнями» [Барабаш 1993: 247]. В.Воропаев говорит о «Выбранных местах»: «Книга оказалась своеобразным лирико-философским эквивалентом II тома…» [Воропаев 1994: 57]. Да и слова самого Гоголя из письма к С. Т. Аксакову 1847 г. свидетельствуют о существующей взаимосвязи двух произведений: « Видя, что еще не скоро я совладаю с моими «Мертвыми душами»» я поспешил заговорить о тех вопросах, которые готовился развить или создать в живых образах и лицах». Здесь как будто возникает проблема «двух Гоголей» – Гоголя-художника («Мертвые души») и Гоголя-публициста («Выбранные места») и конфликта между ними. Эта же проблема звучит и в опасениях С. Т. Аксакова, которые он высказывает Гоголю в апреле 1844 г.: «Вы ходите по лезвию ножа! Дрожу, чтоб не пострадал художник!.. Чтобы творческая сила чувства не охладела от умственного напряжения отшельника» [Переписка 1988: 53]. То, что в своем творчестве 40-х гг. Гоголь ищет «гармоничного единения» разных «ипостасей» своей личности, служит главной причиной, позволяющей заявить о правомерности и целесообразности поставленной проблемы – рассмотрение творчества Гоголя 40-х гг. как единого смыслового и текстового целого. С.А.Гончаров в статье «Соотношение литературно-критических и публицистических статей Н.В.Гоголя с текстом «Мертвых душ» как раз и пытается определить этот «тип связи, который превращает нехудожественную (теоретическую или публицистическую) идею во внутренний «компонент художественного целого» [Гончаров 1985: 100] Именно С.А.Гончаров обозначил существование данной проблемы в творчестве Н.В.Гоголя: «И вот параллельно с работой над вторым томом «Мертвых душ» создается идеологический «экстракт» поэмы, своеобразный комментарий и ее продолжение - «Выбранные места из переписки с друзьями», построенные по типу древнего учительного сборника. Этот факт ставит перед литературоведами новую проблему – проблему соотношения «Выбранных мест из переписки с друзьями» с I-II томами «Мертвых душ», или иначе говоря, ставит проблему уникальной межтекстовой целостности в творчестве Гоголя» [Гончаров 1997: 244]. Можно привести в пример еще две работы исследователей, которые отмечают определенное единство произведений Гоголя 40-х годов. Статья Е.Н. Куприяновой «Н.В.Гоголь», в которой автор пишет: «Та же альтернатива (исторического национального будущего – И.Х.) остается центральной проблемой всего последующего творчества писателя, единой и общей проблемой сожженного второго тома и ненаписанного третьего тома «Мертвых душ» и их публицистического эквивалента – «Выбранных мест из переписки с друзьями» [Куприянова 1981: 577]. И книга Ю.В.Манна «В поисках живой души…»: «само сообщение о том, почему был сожжен второй том, Гоголь сделал в «Выбранных местах из переписки с друзьями.» Новая книга выступала антиподом неудавшемуся художественному опыту» [Манн 1987: 199]. Список литературы: Барабаш 1993 – Барабаш Ю. Гоголь. Загадка «прощальной повести». – М., 1993. Барт 1994 а – Барт Р. «SZ». – М., 1994. Барт 1994 б – Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. – М., 1994. Баршт 2001 – Баршт К.А. Постструктурализм в свете открытия А. Потебни (Заметки о ракурсах филологического бытия) Литературоведение как проблема. – М., 2001. Бахтин 1986 – Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М., 1986. Воропаев 1994 – Воропаев В. «Духом схинник сокрушенный…» (жизнь и творчество Н.В.Гоголя в свете Православия). – Московский рабочий, 1994. Гальперин 1981 – Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. – М., 1981. Гаспаров 1996 – Гаспаров Б.М. Язык, память, образ: Лингвистика языкового существования. – М., 1996. Гей 2001 – Гей Н.К. Категория художественности и метахудожественности в литературеЛитературное произведение как проблема. – М., 2001. Гиршман 2002 – Гиршман м.М. Литературное произведение. Теория художественной целостности. – М., 2002. Гончаров 1985 – Гончаров С.А. Соотношение литературно-критических и публицистических статей Н.В.Гоголя с текстом «Мертвых душ» Проблемы литературно-критического анализа. – Тюмень, 1985. Гончаров 1992 – Гончаров С.А. Н.Гоголь Г.Сковорода и учительная культура. Постановка проблемыН.В.Гоголь:Проблемы творчества. – СПб., 1992. Гончаров 1997 – Гончаров С.А. Творчество Н.В.Гоголя в религиозно-мистическом контексте. – СПб., 1997. Есаулов 1998 – Есаулов И.А. Категория целостности в изучении литературного произведения Автореф. дис. на соиск. учен. степ. к. филол. наук. – М., МГУ, 1988. Жинкин 1997 – Жинкин Н.И. О кодовых переходах во внутренней речи Риторика. – 1997, № 1(4). Компаньон 2001 – Компаньон А. Демон теории. Литература и здравый смысл. – М., 2001. Кочешкова 2005 – Кочешкова Л.Е. Художественная философия и поэтика «малой» прозы Л.Н. Толстого в свете проблемы целостности (от повести «Казаки» к рассказу «Алеша Горшок»). Дисс. на соиск. учен. степени канд. филол. наук. – СПб., 2005. Куприянова 1981 – Куприянова Е.Н. Н.В.Гоголь. История русской литературы в 4-х т. Т.2. – Л., 1981. Леонтьев 1974 – Леонтьев А.А. Признаки связности и цельности текста Лингвистика текста. – Материалы научной конференции. Ч.1. – М., 1974. Лотман 1970 – Лотман Ю.М. Структура художественного текста. – М., 1970. Лотман 1992 – Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. – Таллин, 1992. Лотман 1994 – Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). – СПб., 1994. Лотман 1996 – Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. Анализ поэтического текста. – СПб, 1996. Манн 1987 – Манн Ю.В. В поисках живой души: «Мертвые души». Писатель – критика – читатель. – М., 1987. Манн 1988 – Манн. Ю.В. Н.В.Гоголь. Комедии. – Л., 1988. Москальская 1981 – Москальская О.И. Грамматика текста. – М., 1981. Переписка 1988 – Переписка Н.М.Гоголя в 2 т. – М., 1988. Поспелов 1972 – Поспелов 1972 – Поспелов Г.Н. Проблемы исторического развития литературы. – М., 1972. Поспелов 1978 – Поспелов 1978 – Поспелов Г.Н. Теория литературы. – М., 1978. Сахарный, Баринова 1987 – Сахарный Л.В., Баринова И.А. Изучение цельности и связности текста разговорной речи Семантика целого текста. – Одесса, 1987. Смирнов 1995 – Смирнов И.П. Порождение интертекста. Элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б.Л. Пастернака. – СПб., 1995. Смирнов 2001 – Смирнов И.П. Смысл как таковой. – СПб., 2001. Смирнова 1987 – Смирнова Е.А. Поэма Гоголя «Мертвые души». – Л., 1987. Стенник 1974 – Стенник Ю.В. Системы жанров в историко-литературном процессе Историко-литературный процесс. Проблемы и методы изучения. – Л., 1974. Степанов 1959 – Степанов Н.Л. Н.В.Гоголь. Творческий путь. – М., 1959. Теория литературы I – Теория литературы: В 2-х тома. Под ред. Н.Д. Тамарченко – Т.I. Н.Д. Тамарченко, В.И. Тюпа, С.Н. Бройтман. Теория художественного дискурса. Теоретическая поэтика. – М., 2004. Тамарченко 1977 – Тамарченко Н.Д. Целостность как проблема этики и формы в процессе русской литературы XIX века. Учебное пособие по спецкурсу. – Кемерово, 1977. Топоров 2003 – Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. Избранные труды. – СПб., 2003. Тюпа 1979 – Тюпа В.И. Идеологическая реальность художественного текста как предмет познанияЛитературное произведение как целое и проблемы его анализа. – Кемерово, 1979. Тюпа 1981 – Тюпа В.И. Типология и целостностьХудожественное целое как предмет типологического анализа. – Кемерово, 1981. Тюпа 1982 – Тюпа В.И. Система эстетических категорий как литературоведческая проблема Типологический анализ литературного произведения. – Кемерово, 1982. Ужаревич 2004 – Ужаревич Й. Проблема повтора прекращенного повтора Литературное произведение как литературное произведение. – Bydgoszcz, 2004. Фарино 2004 – Фарино Е. Введение в литературоведение. – СПб., 2004. Чернец 1982 – Чернец Л.В. Литературные жанры (проблемы типологии и поэтики). – М., 1982. Шатин1980 – Шатин Ю.В. К проблеме межтекстовой целостности (на материале произведений Л.Н.Толстого 900-х гг) Природа художественного целого и литературный процесс. – Кемерово, 1980.

  • – в научные термины
  • «терминологическую четкость»
  • «благожелательного размежевания: без драк на меже»
  • «несовершенство терминов»
  • «литературное направление
  • «целостную художественную систему»
  • Смысл
  • Коммуникативное единство