Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Между идеологией и повседневностью советская социальная политика в исторической перспективе




страница2/3
Дата17.04.2017
Размер0.54 Mb.
1   2   3
П.В.Романов, Е.Р.Ярская-Смирнова Рецензия на книгу: ОКНО В РУССКУЮ ЧАСТНУЮ ЖИЗНЬ. СУПРУЖЕСКИЕ ПАРЫ В 1996 ГОДУ. М.: Academia, 1999. 263 с. Это исследование показывает российские семьи в период беспрецедентной трансформации постсоветского общества середины 90-х годов. Структурные изменения затронули все стороны жизни общества, повлияли на состояние брака и семьи, отношения между супругами, родителями и детьми. Усилилась гендерная асимметрия в общественной и приватной сфере. Проблемы домашнего насилия вышли из тени и стали предметом академических и общественных дискуссий, профессиональной практики психологов, юристов и социальных работников. Проект исследования супружеской жизни в современной России, по итогам которого написана книга, объединил в 1996 г. ученых из Москвы и Цинциннати (США); среди авторов - Наталья Римашевская, Дина Ванной, Марина Малышева, Лиза Куббинс, Елена Мещеркина, Марина Писклакова. Работа свидетельствует о формировании в отечественной науке о семье новой и весьма многообещающей перспективы. Речь идет о гендерном подходе, в котором привычные для здравого смысла объяснительные модели подвергаются сомнению, а основные понятия переопределяются. Важнейшим показателем качества браков оказывается не количество разводов, а личное благополучие и удовлетворенность всех членов семьи - детей и взрослых. Главной ценностью семейных отношений выступает не число детей, а справедливость, взаимное уважение в семье. Именно эти категории должны, по мнению авторов, стать предметом социальной рефлексии. Глава Супружеские отношения в современной России открывается социально-исторической преамбулой о патриархальных и авторитарных воззрениях дореволюционной России, а также об особенностях политики сексуальности и репродуктивного поведения в советский и постсоветский периоды. Среди наиболее важных социальных и культурных противоречий 90-х годов авторы выделяют следующие: коммунистическая риторика равенства полов и реальная половая сегрегация сферы занятости; патриархальность нормативных предписаний брачного и семейного поведения, экономическое стимулирование возврата к традиционным гендерным ролям; интроверсивность русского характера, привычка полагаться на авторитарные структуры. В этой же главе, опираясь на богатый демографический материал и статистику, авторы описывают социальный контекст жизни русских семей, который характеризуется растущей неопределенностью, в связи с чем увеличивается необходимость строить тесные супружеские отношения. В итоге семья оказывается источником психологической стабильности, авторы подчеркивают необходимость семейной политики, поддерживающей равенство полов. Эгалитарные отношения в семье являются неизбежной частью социального развития, необходимым условием эффективного и экономного использования человеческих ресурсов (с. 22). Вторая глава посвящена исследовательским методам, способу построения выборки, основным демографическим переменным: этим работа выгодно отличается от многих других отечественных публикаций по фамилистике, где вопросам методического плана уделяется от силы несколько абзацев. В качестве городского поселения была выбрана Москва, а Псковская и Саратовская области представили сельские массивы выборки, Авторы применили в исследовании не только опрос, но и глубинное интервью, что помогает лучше понять важность реализации гендерных ролей для супругов, стратегии разделения труда в домашней сфере. Там, где в книге звучат живые голоса людей, аргументация исследователей становится еще более убедительной. Глава Семья в русском обществе перекликается по своим задачам и содержанию с первой. Однако здесь речь идет о переменных качествах жизни супругов - респондентов выборки. Дается информация о здоровье, болезнях, потреблении алкоголя, составе домохозяйств и удовлетворенности жизнью. Читатель получает представление о виде занятости и других социально-экономических характеристиках опрошенных. Все эти данные представлены в гендерном и территориальном разрезе, так что получается весьма внушительная картина. В последующих четырех главах обсуждаются гендерные представления и характеристики респондентов, разделение труда в семье и принятие решений супругами, качество брака и мысли о разводе, домашние конфликты и насилие. Много внимания уделяется описанию инструментальности и сенситивности как особенностей характера супругов, влияния этих свойств на качество брака. Привлечение американских измерительных шкал дает любопытный материал, который может быть полезен в сравнительных исследованиях. Авторы порой опровергают содержащиеся в западных теориях стереотипы. Исследование начиналось с традиционного предположения, что власть осуществляется через принятие решений о распределении ресурсов, которое обычно осуществляется мужчиной. Но в реальности, пишут авторы, обнаружилось, что в традициях советского общества российские супруги предпочитают, чтобы женщины занимались семейным бюджетом. Вследствие того, что ресурсы были слишком скудны, требовалось настоящее искусство в растягивании семейного бюджета на покрытие всех нужд. Оно заключалось не только в рациональном расходовании денег, но и в изнурительных поисках дешевых товаров, стоянии часами в очередях и планировании расходов до мельчайших деталей. Эта рутинная повседневная работа не соответствовала мужским амбициям и подрывала мужской авторитет (с. 77). В ходе исследования выяснилось, что более одной трети состоящих в браке мужчин и женщин предпочитают, чтобы женщина распоряжалась деньгами, однако зарабатывать деньги, по мнению большинства респондентов, должен супруг. Насколько же сильными должны быть патриархальные идеалы в обществе, где в 1994 г. 91 женщин были заняты в народном хозяйстве, и без заработка жен очень немногие семьи смогли бы выжить, однако их деньги рассматривались как дополнительный вид дохода (с. 77-78). В книге выявлены нюансы семейных культур среди населения Саратовской и Псковской областей. Любопытным образом трансформировались на фоне социальных и экономических преобразований гендерные роли в сельской семье. Саратовцы в большей степени предпочитают совместное ведение домашнего хозяйства, но считают, что зарабатывать деньги - это дело мужа. В Псковской области зарабатывать хотят совместно, но предпочитают, чтобы именно жена вела домашнее хозяйство. Такие расхождения объясняются большей экономической депрессивностью Псковской области, где меньше возможностей для мужской занятости. В связи с этим псковские мужчины участвуют в ведении подсобного хозяйства наряду с женщинами, трансформируя свою роль кормильца, имеющего заработок, в роль домашнего кормильца, занятого на своем участке. Подобная ситуация может породить иллюзии относительно гендерного эгалитаризма, комментируют авторы, но это не совпадает с фундаментальными структурами гендерного сознания. Вопросам разделения труда в семье посвящена пятая глава книги. Речь идет о приватной и публичной сферах как ипостасях патриархальной культуры: мужчине, как правило, приписывается ответственность за публичную сферу, а женщина властвует в приватной. Подобное разделение ответственности довольно широко распространено в России, но данные свидетельствуют о том, что здесь происходят некоторые изменения. Самые интенсивные и явно выраженные изменения зафиксированы в Москве, причем наиболее традиционно мыслящими остаются мужчины. Однако, хотя женщины по- прежнему продолжают отвечать за традиционные обязанности в доме (приготовление пищи, стирка, забота о детях), практика совместного ведения домашних дел растет как в городе, так и на селе. Решения по семейным проблемам в значительной мере принимаются супругами совместно. Мужчины участвуют в покупках, уборке квартиры, мытье посуды, ведении семейного бюджета, планировании досуга, заботятся о престарелых родителях. Но забота о пожилых членах семьи, как и любая другая эмоциональная работа, все же в основном считается женской. В современных западных обществах, комментируют авторы, функции снятия стрессов, психологическая поддержка и консультирование лежат на профессионалах и достаточно институциализированы. В России же такие специалисты большинству людей недоступны. Этот вид деятельности недооценивается как мужчинами, так и самими женщинами, хотя здесь требуются не только время, но и немалые душевные силы (с. 121). Урбанизация не смягчила феномен отсутствующего отца: как в сельской, так и городской семье отцы практически невидимы для своих детей. Данные показывают, что на селе мужчины меньше всего стремятся к воспитанию собственных детей, даже если принимают участие в иных домашних заботах. Экономический кризис общества в значительной мере способствовал и отстранению бабушек от семейных обязанностей, поскольку вышедшие на пенсию женщины теперь вынуждены искать подходящую работу для поддержания своего существования. С одной стороны, с уменьшением роли и присутствия бабушек в семье снижается давление традиционных воззрений на молодых супругов, которые теперь могут строить эгалитарный образ жизни, не опасаясь осуждения со стороны старшего поколения. С другой стороны, растет нагрузка на женщин по ведению домашнего хозяйства и уходу за детьми. Восприятие качества брака анализируется с привлечением шкалы сенситивности-инструментальности. Любопытно, но, возможно, вполне закономерно то, что те переменные, которые были определены как значимые для качества брака в США, оказались нерелевантными для России. В США для обоих супругов самым важным в качестве брака остается индивидуальная сенситивность каждого из супругов: два человека, которые научились быть эмоционально чуткими и отзывчивыми к чувствам друг друга, имеют больше шансов преуспеть в создании супружеских отношений субъективно высокого качества. Судя по исследованию, качество брака в России ассоциируется с традиционными супружескими отношениями: большая доля россиян хотели бы, чтобы семью содержал мужчина, а жена могла оставаться дома. Однако в оценке качества браков важна удовлетворенность разделением труда как в ведении домашнего хозяйства в целом, так и в уходе за детьми обоими супругами, особенно женщинами. Возникает противоречие между жесткими ролевыми предписаниями патриархального толка и невозможностью реализовать их на практике. Супруги обременены идеей о мужчине как о главе домохозяйства, который должен обеспечить свою семью, а также представлением о женщине как о домохозяйке, ответственной за эмоциональное благополучие членов семьи (с. 186). Когда эти ожидания не могут быть реализованы, возникают трудности и неудовлетворенность качеством брака. Одно из достоинств работы - исследование вербального и физического насилия в партнерских отношениях. Этой теме, которая до недавнего времени была весьма редкой в публичных выступлениях и средствах массовой информации, посвящена седьмая глава книги. Исследование показало, что примерно четверть всех женщин испытывают по отношению к себе физическое насилие в браке, причем в сельской местности насилие распространено в большей степени, чем в Москве. Насилие, свидетелем которого люди становятся в родительской семье, - это последовательный и мощный фактор, способствующий вербальному и физическому насилию, переживаемому в собственном браке (с. 213, 224). Кроме того, вероятность насилия в семье тем выше, чем меньшим количеством ресурсов (доход, образование, работа) обладает женщина. При этом доход не является решающим фактором в супружеских отношениях (возможно, потому, что исследование проводилось в период кардинальных экономических перемен, когда доходы брачных партнеров примерно одинаковы и практически все с трудом добывают средства для содержания семьи). Алкоголь явно играет свою роль в домашнем насилии: из тех женщин, которые пережили случаи насилия, около половины сказали, что потребление алкоголя мужем спровоцировало инцидент (с. 236). Среди множества причин, вызывающих насильственное поведение супруга, авторы справедливо выделяют главную - это патриархальная культура, основанная на насилии и оставленная в наследство современным семьям России (с. 226). Опыт работы кризисных центров для женщин, переживших домашнее насилие, пока еще невелик; такие службы есть не во всех городах России, получить профессиональную помощь в ситуации насилия женщинам трудно. Заключительная глава книги вызовет интерес у читателя, изучающего семейную политику. Кроме обобщающих выводов по исследованию, перспективам русских браков и возможностям использования результатов проекта в социальной политике здесь представлена дискуссия с отечественными фамилистами. Авторы видят возможность развития российской семьи не по пути возврата к традиционному укладу жизни с большим количеством детей и явно обозначенной субординацией ролей, а через осознание ценности партнерства и равноправия супругов, подкрепленного обоюдной экономической и моральной ответственностью (с. 245). В книге содержатся рекомендации для социальных работников и политических агентов. Роль социальных работников состоит не только в обеспечении инвалидов, пенсионеров или остро нуждающихся людей продуктами или денежными пособиями. Социальные работники должны быть вовлечены в движение за построение гражданского общества, защищая индивидуальные права человека и помогая начать собственное дело, коммерческие, культурные или благотворительные проекты. Их роль заключается в том, чтобы продвигать различные местные инициативы и собирать информацию о развитии групп и ассоциаций, а также о рабочих вакансиях и возможностях проведения досуга для мужчин, женщин и детей (с. 248). Авторы ставят актуальные задачи развития местной инициативы, активизации потенциала женщин и мужчин, предупреждения домашнего насилия. Эти задачи, незнакомые социальным работникам середины 90-х годов и во многом тогда невыполнимые, сегодня являются приоритетами государственных и частных социальных служб. Исследование приобрело бы еще большую ценность, выбери авторы своим полем не столицу, а любой другой крупный город России. Кроме того, присутствие в книге шкалы инструментальности-сенситивности несомненно повысило бы обстоятельность изложения материала и ценность измерительного инструмента, сделав его доступным для повторного применения, а содержание понятий - более ясным как на концептуальном, так и на операциональном уровне. К сожалению, малый объем сельской выборки затрудняет сравнение с городскими данными. Качественная методология, очевидно, была применена лишь при работе с московскими респондентами, а жаль: глубинные интервью могли бы стать окном в семейную жизнь сельчан, прояснив многое в локальных нормативных предписаниях и практиках гендерного поведения. Е.ЯРСКАЯ-СМИРНОВА, Социологические исследования. №5, 2000 Иван Суслов Повседневность постмодерна Рецензия на книгу: Массовая культура: современные западные исследования Пер. с англ. Отв. ред. и предисл. В.В. Зверевой. Послесл. В.А. Подороги. – М.: Фонд научных исследований «Прагматика культуры», 2005. – 339 с. (ISBN 5-98392-002-2). Около 40 лет назад Западный мир вступил в новую стадию развития, эпоху постмодерна. На рубеже 60–70-х годов идейная революция интеллектуалов взорвала простую и четкую картину мира, предлагаемую модерном. Интеллектуалы отказались от рационального подхода к исследованию мира, а потенциальная возможность объективного познания была отвергнута. В философских трактатах стала утверждаться идея о переходе от классического типа рациональности с ее всеупорядочивающим детерминизмом, преклонением перед Разумом с большой буквы к постмодернистской раскованности, радикальной гетерогенности, непрерывной дифференциации, отрицанием всякой упорядоченности и определенности формы. «Мир рассыпался на тысячу осколков и постмодернисты объявили это состояние естественным»13. На протяжении последних двух десятилетий признаки постмодерна все настойчивее стали проявлять себя и в бытовой сфере. Синтез постмодернистского мятежа против идей Просвещения и развития массовых коммуникаций привел к воплощению постсовременных философских установок в повседневности западного обывателя. Постмодернизм вынырнул в реальность из сферы абстрактных рассуждений и, преломившись, удобно устроился в потребительском обществе. Благодаря сплаву новейших технологий и постмодернистского взгляда на мир массовая культура14 вышла на новый виток развития, и, это качественное изменение незамедлительно оказалось в объективе (социоантропокультуро)логов. В 2005 году отечественным исследователям современной западной массовой культуры был преподнесен поистине королевский подарок. Редакционно-издательский совет Фонда научных исследований «Прагматика культуры» выпустил сборник работ английских, американских, канадских и австралийских авторов. Российской аудитории был предложен качественный и «вкусный» материал для размышления. В сборник были намеренно включены разнородные по тематике и методам исследования работы, интересные широкому кругу читателей. Большинство статей посвящены повседневным практикам человека и написаны в научно-популярном формате. Таким образом, отечественному читателю предлагается в диалоге с западными исследователями задуматься над изменениями повседневной жизни человека в эпоху постмодерна. Как подмечает Л.Г. Ионин, в новейшую эпоху деятельность человека все больше ориентируется не на изменение физического состояния мира, а на деятельность посредством символов и знаков в определенном смысле на виртуальную деятельность, которая лишь в потенции предполагает изменение в физическом мире15. В трех статьях сборника анализируются предварительные итоги перехода некоторых видов деятельности человека из реального мира в виртуальный. Мэри Гили и Мэри Волфинбаргер, калифорнийские преподаватели маркетинга, в статье «Электронная коммерция и торговый центр: сравнительный анализ опыта покупателей» поставили вопрос о качестве удовлетворения потребностей клиента в виртуальной реальности. Эмпирическое исследование мотивов и стиля поведения покупателей, делающих заказы с помощью Интернета, продемонстрировало стирание психологической грани между реальным и виртуальным шопингом16. Работа профессора Джона Урри «Глобализация и взгляд туриста» привлекает к себе необычной постановкой проблемы и глубиной анализа материала. Автор приходит к выводу, что глобализация при поддержке компьютеризации размыла границы не только между странами, но и между реальным и виртуальным пространством. Кроме того, статья Джона Урри является ярким примером академической реакции на изменение объекта исследования (то есть туризма) под влиянием процессов глобализации17. Статья «Идентичность и кибернетическое тело» Элизабеты Рейд (1998 г.) посвящена анализу границы между личностью игрока и его персонажа в многопользовательском компьютерном мире. Исследователь приходит к выводу, что граница между виртуальным и реальным миром становится все более прозрачной18. Во времена до-модерна, утверждает Л.Г. Ионин, люди сомневались в подлинности окружающего мира, и были уверены, что мир может быть иным, чем кажется. Развивая идеи А. Шюца, российский (социо)культуролог считает, что ключевой установкой модерна как когнитивной эпохи являлось воздержание от сомнений в существовании мира, что сопровождалось отрицанием существования иных потусторонних миров. Постмодерн же признает факт функционирования множества миров (виртуальных и реального)19. Непростые взаимоотношения и даже конфликты между реальностью и не-реальностью красной линией проходят через большинство статей, рецензируемого сборника. Профессор Дэвид Эверетт Уиллок в статье «Реальность как предмет переговоров: хаотические аттракторы научного понимания» (1999 г.) критикует способность телевизионных технологий создавать новую реальность и преднамеренно вводить зрителя в заблуждение. Уиллок соединяет постмодернистскую концепцию Жана Бодрийяра, раскрывающую природу симулякров, и концепт аттрактора. Автор анализирует реальность, используя термины теории хаоса, в которой аттрактор определяется как «область фазового пространства, оказывающая магнетическое воздействие на систему (т.е. реальность – И.С.), будто притягивая эту систему к себе»20. Журналист Кен Сейнс, в статье «Зоопарки, искусственные влажные леса и имитация: миры в бутылке» (выполненной в формате журналистского эссе) «обрушивается» на аттракционы дикой природы. По мнению Сейнса, человечество уже сделало первый, но самый важный шаг по дороге ведущей к искусственной реальности рая-ада, поскольку технологии имитации стали активно использоваться при воссоздании культуры21. Статья Луизы Саффхил «Подростки зрители мыльных опер» (2001 г.) выбивается из ряда критических работ, затрагивающих глобальную и пафосную проблему идентификации реальности и не-реальности. Саффхил, опираясь на данные, полученные с помощью эмпирического исследования, сделала вывод, что сериалы для подростков вовсе не являются источником обретения чувства самоидентичности22. Крис Гибсон и Ребекка Паган в статье «Рейв-культура в Сиднее: картографирование молодежных пространств в дискурсе средств массовой информации» обращаются к проблеме взаимодействия субкультуры, власти и общественного мнения через призму анализа феномена картографирования пространств. Авторы демонстрируют способность СМИ искусственно конструировать образ социальной девиации, навязывая обществу определенный способ мышления. Одним из основных признаков когнитивного стиля повседневности, по А. Шюцу, является форма социальности, а также, соответствующая ей, специфика личностной определенности действующего индивида. В первой половине XX века в капиталистической повседневности зародилась особая форма социальности, которая заключалась в интерсубъективном понимании, условием которого служит типизация и категоризация индивидуумов, вещей и явлений. Для модерна был характерен самовоспроизводящийся процесс типологических интерпретаций и переинтерпретаций, который выражался в конкретном поведении23. В четырех статьях, рецензируемого сборника затрагивается проблема формирования образа в эпоху постмодерна. Профессор социологии Лора Гриндстафф в статье «”Реальное телевидение” и политика социального контроля» указала критикам низкокачественных телепрограмм, что и ток-шоу, и «серьезная» журналистика навязывают «правильные» модели поведения, выполняя одинаковую функцию социального контроля в обществе24. Джулия Чен в статье «Модели и постмодернистское потребительское общество» обращает внимание читателей на статус и судьбу моделей в постсовременности. Автор предложил интересное, реферативное эссе на тему манипулирования желаниями индивида с помощью рекламы. Однако, кажется, что выводы исследователя очевидны, а сама работа носит компилятивный характер. В статье «Выразительная плоть: стирание визуальных различий» (1998 г.) Кэтрин Падмор исследует внешние мотивы, подталкивающие людей к изменению внешнего облика. В заключении автор ставит вопрос о дальнесрочных перспективах глобальной тенденции стирания между людьми визуальных различий под давлением внешних, а не внутренних факторов25. Работу Давида Якобсона «Формирование образа в киберпространстве: online-ожидания offline-реальность в “текстовых” виртуальных» сообществах» (1999 г.) отличает серьезная проработка теоретической базы, узконаправленный характер исследования, а также строгий и безукоризненно выполненный качественный анализ. Парадоксально, но оказывается, что модернистская схема типизации окружающего мира не потеряла значимость и в постсовременном мире. Действительно манипуляция сознанием через рекламу и различные ток-шоу строится на использовании свойства типизации сознания. Тип внешности человека продолжает определять и модель отношения к нему со стороны окружающих. Даже в виртуальном пространстве Интернета человек ассоциативно (на основании косвенных данных) соотносит партнера с какой-либо категорией и выбирает адекватный стиль поведения. Будущий мир торжествующего постмодерна, в котором различия (гетерогенность) между людьми перестанут играть какую-либо роль, существует пока только в мечтах западных ученых. Рецензируемый сборник содержит и три работы вне проблемного поля соотношения реальности и симуляций. Ричард Джулианотти в статье «Футбол и средства информации в Великобритании как объект культурных исследований» (1999 г) исследует развитие массовых коммуникаций в сфере футбола. Автор, являясь фанатом, увлеченно и основательно анализирует современное состояние английских фэнзинов26. Стивен Бест и Дуглас Келлнер, неравнодушные к культуре хип-хопа, в статье «Рэп, черный гнев и расовые разногласия» (1999 г.) излагают истоки и перспективы протестного рэп-движения. В статье «Контркультура и потребительское общество» (2001 г.) Джон Десмонд, Пьер МакДонах и Стефании ОۥДонохоу переосмысливают историографию, посвященную вопросу происхождения и сущности контркультуры как общественного феномена, в рамках гегелевской притчи о господине и рабе. Таким образом, российские исследователи получили мгновенный срез новейших тенденций современной западной культуры. Анализ подходов к изучению этого феномена позволяет реконструировать конвенциональное знание западных ученых о массовой культуре. Как отмечает редактор книги В.В. Зверева, коллективный культурный опыт российских и западных исследователей заметно различаются. Интеллектуальные принципы, заимствованные из постмодернистской философской дидактики (деконструкция, идея различения, единства многообразия) к концу XX века стали органичными для западного нарративного, и обыденного знания27. В Советском Союзе феномен массовой культуры рассматривался как негативное явление капиталистического общества. В «Философском энциклопедическом словаре» (1983 г.), В.Л. Глазычев утверждал, что серийная продукция массовой культуры обладает рядом специфических признаков: примитивность характеристики взаимоотношений между людьми, развлекательность, забавность, сентиментальность, натуралистическое смакование секса и насилия, ориентированность на инстинкты (жажда обладания, чувство собственности, культ успеха, культ сильной личности)28 После крушения СССР выяснилось, что тоталитарная разновидность массовой культуры существовала и в социалистическом обществе. Массовая культура в СССР решила «задачу создания канала трансляции социально значимой информации максимально широким слоям населения, смысловой адаптации и перевода этой информации с языка специализированных областей познания и социокультурной практики на языки обыденного понимания29.
1   2   3