Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Материалы опроса свидетелей Вторая сессия Москва, 20-24 апреля 1996 года Дополнительные слушания Третья сессия




страница19/35
Дата10.01.2017
Размер5.23 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   35
В. КУРОЧКИН. Люди не ждали штурма. Никто не предупреж-дал, что будут наноситься бомбовые удары, что в город войдут танки. В день накануне штурма мы говорили с людьми, спраши-вали, почему они не уезжают. Они говорили: Может все образу-ется, сколько можно. Это было 31 декабря утром, а ночью с 31 декабря на 1 января бомбили город. Мы утром вышли, люди стоя-ли у подвалов, они провели там всю ночь. Те, с кем мы разговари-вали, в основном были русские. 196 Во время других масштабных военных операций предупрежде-ний, насколько мне известно, тоже не было. В Серноводске, нао-борот, 2 марта 1996 года, людям сказали что завтра в 10 утра будет подписано военное соглашение между военным командованием и администрацией Серноводска о мирном решении ситуации, что войска входить не будут, а администрация обязуется не допускать боевиков. Об этом было объявлено на сходе. Делегация вернулась с переговоров и объявила о достигнутой договоренности жителям села. Те, кто собирался уезжать из поселка, остались в селе. Как нам рассказывали местные женщины, они не могли уснуть, радо-вались, что ничего не будет. А в 6.30 утра вошли войска, и началась настоящая мясорубка: бомбежки, обстрелы. И это продолжалось в течение нескольких дней. Люди пытались вырываться оттуда, часть людей подорвалась на минах, кто-то погиб при обстреле. Ко-ридор, по которому можно было выйти, действовал не постоянно, и не все желающие смогли уйти, тем более что были люди, кото-рые не могли передвигаться, их надо было вывозить, а когда шли постоянные обстрелы, бомбежки, сделать это было трудно. Накануне штурма мы были на блокпосту в Самашках. Коман-дующий группировкой внутренних войск в этом районе генерал Артемов уверял нас, что штурма не будет, что он принял решение не штурмовать, потому что жители сдают оружие. Это происходило при нас, когда администрация Самашек сдавала оружие. Мы спро-сили: Этого достаточно — Ладно, достаточно. Не будем штур-мовать. И он дал честное слово, но сказал, что пока не будет им об этом объявлять, мол, пусть еще сдадут оружие. Заручившись его обещанием, мы уехали в Назрань, а на следующий день должны были поехать в Серноводск. Но на следующий день со стороны Самашек уже шли беженцы. Оттуда была слышна канонада, стре-льба — шел штурм, самолеты бомбили поселок, работала артилле-рия, установки Град, по разрывам было понятно — если больше шести разрывов, значит, Град. Там работало восемь или десять Ураганов, — а это самое страшное оружие для населенных пунк-тов. Обезумевшие люди бежали оттуда, вырывались из-под огня. Никто их не предупредил, чтобы они заранее могли уйти, вывезти детей, стариков и больных. Вопрос. Скажите, известно ли вам, генерал Артемов сам принял решение штурмовать село Скажем, потому что принесли недоста-точно оружия Или был приказ, а он лукавил, когда давал вам че-стное слово, что не будет штурмовать В. КУРОЧКИН. Он мог и лукавить. Эти люди, по моим наблюде-ниям, совершенно безответственны. Вопрос. Но ведь военные должны действовать в соответст-вии с приказами Или там сейчас такая обстановка, что каж- -197 дый поступает в соответствии со своей совестью или ее отсутствием В. КУРОЧКИН. Такой характерный пример: мы сказали Артемо-ву, что нас не пропускают на блокпостах. Он тут же приказал офи-церу. Немедленно свяжитесь с блокпостом, завтра поедут депута-ты, чтобы на всех блокпостах пропускали без всяких ограничений. На следующий день мы проезжаем блокпост, там стоят омоновцы, они нам говорят: Мы вас не пропустим. Мы говорим: Генерал вчера приказал. — Какой генерал Мы туг сами начальники! Мы не знаем никакого генерала. Катитесь с этим вашим генералом. Мы сами решаем, что нам делать. Возможно, что и Артемов сам решал, штурмовать или нет. А Тихомирову (так же, как и Ерин) он доло-жит: Они сами начали атаку, мы принимаем бой, отбиваемся, за-щищаемся. Кто это проверит Вопрос. Как вы считаете, отличается то, что происходит сейчас, от военных действий, которые были в начале войны Может быть, раньше они были скоординированы, а сейчас появился беспредел. Или это было с самого начала В. КУРОЧКИН. Сейчас войска действуют более беспощадно и жестко. В 1995 году не было таких мощных обстрелов сел, хотя об-стрелы проводились. Наиболее тяжелым был случай Самашек, ко-гда убивали, жгли дома. Правда, и тогда я наблюдал обстрелы ма-шин, движущихся по дороге. Но сейчас стали действовать более жестоко. Например, Серноводск. Там было человек двадцать в группе ополчения, причем никто не скрывал, что они там есть. Ополчение было создано по военному соглашению Романова — Масхадова. Од-нако даже если было принято решение его уничтожить, достаточно было послать туда группу спецназа, омоновцев, которые могли бы действовать локально. А не окружать село и уничтожать его, бить по всему селу Градом, артиллерией, танками. В Самашках в 1996 году действовали еще беспощаднее. Если из Серноводска как-то выпускали людей, то коридор из Самашек практически не открывался. И это понятно, потому что на войне привыкают к крови, к жестокости, которая становится нормой поведения. Уже не удивляют погибшие. Чем дольше продолжает-ся война, тем более беспощадной она становится и с той, и с дру-гой стороны. Я не могу сказать, что жестокость проявляет только та или только другая сторона. Но жестокость эта несопоставима. Кроме Буденновска и Кизляра мы ничего не можем привести в качестве примера масштабной жестокости боевиков, не можем сказать, что они что-то бомбили, — они прежде всего защищают свои семьи, свою землю. 198 Опрос свидетельницы Лейлы Цороевой Председатель Общественного движения женщин Ингушетии «Алмас» и Комитета солдатских матерей в Назрани, Ингушетия Попытки комитетов солдатских матерей и других общественных организаций предот-вратить войну. События в Грозном (ноябрь 1994 г.). Ввод войск 11 декабря 1994 г. Л. ЦОРОЕВА. Я — мать четверых детей, трое из которых от-служили в российской армии. Сегодня хочу рассказать о том, очевидцем чего я являлась. 26 ноября 1994 года я была в городе Грозном с Бартенхоевой Елизаветой Хасановной, ингушкой, беженкой из Северной Осе-тии. Мы поехали туда, чтобы помочь своим сестрам, так как зна-ли, что назревает конфликт. Мы попали под сильнейший обстрел в центре города. Это было вечером, часов в шесть. Свет в домах не горел. Пока мы добрались до нужного нам места, стемнело, и было видно, как в городе горели дома. Шел массированный огонь: пулеметный огонь, артиллерийский обстрел, слышался скрежет двигающихся БТРов. Бой шел где-то в районе железнодорожной станции и перемещался к центру, где находилась резиденция Ду-даева. От домов, которые находились в центре, долетал звон бьющихся стекол Мы с Лизой Бартенхоевой, двигаясь по улице, искали место побезопасней. К сестре я поехала в первый раз. По национальности она ингушка, ее муж Нурди Баклаев, чеченец. Он работник право-охранительных органов, уроженец села Толстой-Юрт. С тремя детьми они проживали в центре Грозного на улице Ноя Вочид-зе, 39. Я очень переживала за них и поехала, чтобы помочь вывезти хотя бы детей. Двигаясь по улицам, мы спрашивали бегущих: где улица Ноя Вочидзе. До Лизы Бартенхоевой добраться было еще сложнее, -она проживала в Старой Сунже. Наконец мы добрались до дома сестры, слава Богу, нашли, что все живы. Хотя несколько домов на их улице было уже разрушено. Я была в ужасе от того, что они сидели и смотрели телеви-зор. Они думали, что по телевизору скажут, когда этот беспре-дел кончится, что что-то объявят. Шел обстрел, слышны были выстрелы, и каждую минуту я ждала, что попадут в их дом. Я уговаривала сестру выйти оттуда. Она отвечала, что на улице еще страшнее, говорила: Если погибнем, так лучше погибнем здесь. Не передать, какую страшную ночь мы пережили. Утро было хмурое. Мы, как и многие оставшиеся в городе, стали 30,42,52 199 выходить из своих домов. Я видела, как люди, которые ночью на машинах увозили своих детей, снова возвращались к своим домам. Кто-то влезал через окно, так как дверь была искоре-жена снарядом, осматривал, что в доме осталось. Видели мы оборванные провода трамвайных линий, сгоревший трамвай, перевернутые троллейбусы. Мы пошли к центру, как и многие, хотя и опасались, что там заложены мины. Сестру я так и не смогла уговорить, она не хотела уходить, говорила: Может, все уляжется, может, ничего не будет. Я уговаривала ее, что-бы она отдала мне детей, но она поступила по-своему. Итак, мы пошли к своей знакомой Гарабаковой Лидимак Шари-повне — члену комитета женщин (они сотрудничали с нами с 1992 года), преподавательнице университета, которая проживала в цен-тре города, на улице Красных фронтовиков, 25. Мы обошли рези-денцию Дудаева с левой стороны, справа остался Совмин, поверну-ли направо и увидели: БТРы, которые ночью пытались подойти и которые обстреливали эту площадь, стоят полусгоревшие. Я увидела разорванный труп человека, мне показалось, что это военнослужа-щий. Опознать труп было невозможно: голова лежала в одной сто-роне, а туловище и конечности в другой. Люди подходили, с ужа-сом смотрели. Стекла в домах, находившихся на этой площади, были выбиты. Когда мы пришли к Лидимак, она открыла нам дверь и засмея-лась: Вы что же думали, что я погибла Я еще живая. Она 40 лет работала педагогом, пережила несколько депортаций, в том числе в 1944 году. Она ингушка по национальности. Она рассказала нам, что всю ночь провела со своей престарелой матерью в подвале соб-ственного дома. Они взяли в термос чай и что смогли схватили и побежали, как и все жители дома, в подвал. Многие жильцы дома ушли, но часть оставалась. Днем она следила за квартирами, чтобы не было мародерства. А соседи названивали ей в перерывах между обстрелом и просили: Лида, посмотри мою квартиру, проверь, как там. Я уговорила ее пойти с нами. Мы в тот день посетили больницу, куда доставляли раненых и убитых. Как медработник с 30-летним стажем я разговаривала с врачами, медперсоналом. Часть медпер-сонала отсутствовала: отцы, матери не позволяли дочерям-медсестрам находиться в больнице. Часть персонала разбежалась, спасаясь от обстрела, но часть осталась и продолжала работать. И в городской больнице № 2, рядом с военным госпиталем, и в республиканской больнице я видела и раненых людей, и трупы, уже накрытые простынями. Это были молодые ребята, кто из Грозного, кто из соседних чеченских сел. Я сама смот-рела документы. Убитых женщин я тогда не видела, а раненые были, им оказывали помощь. Врачи жаловались, что нет меди- 200 каментов. Они были совершенно не подготовлены к таким со-бытиям, перевязочных материалов не хватало. Больше всего волновало медработников, что люди с автоматами, вооружен-ные чеченцы приходили в больницу и забирали получивших медицинскую помощь раненых. Тут у меня сильно заболело сердце. Я не хотела верить, что такое происходит. Я знаю, что многие медики в Северной Осетии нарушали клятву Гиппо-крата, и с этим мы до сих пор разбираемся. Медики, нару-шившие клятву Гиппократа, должны быть признаны преступ-никами. Мне было до боли обидно, когда я столкнулась с беспомощ-ностью своих коллег. Я говорила им, что они должны стеной встать, закрыть для человека с оружием вход в медицинское учреждение. За дверьми больницы или лечебного учреждения заканчивается политика. В медицинском учреждении нет на-циональностей. В. ОЙВИН. Вы говорили, что в ноябре в больницы заходили лю-ди с оружием. Это были ополченцы Дудаева Л. ЦОРОЕВА. Один врач рассказал, что это были чеченцы из оп-позиции Дудаеву. Некоторые из этих людей говорили на русском языке, хотя внешне были похожи на чеченцев. В дальнейшем я встречалась с различными российскими пра-возащитными организациями. У нас был тесный контакт с яро-славским комитетом родителей военнослужащих. Возглавляет его Марченко Галина Ивановна. Она выезжала в зону осетино-ингуш-ского конфликта, видела, как вели себя миротворческие войска. Видела результаты их действий. Когда мы узнали, что в Чечню официально вводятся войска, мы, ярославский и ряд других коми-тетов, стали звонить и отправлять телеграммы в комитеты солдат-ских матерей: Готовится акция по вводу войск в Чечню. Забери-те своих сыновей. В их гибели будут виноваты Грачев, Ерин, Ельцин. Владея информацией, мы рискнули и послали такую те-леграмму. Это было в первой половине сентября 1994 года. Мар-ченко Галина Ивановна выступила по ярославскому телевидению и зачитала эту телеграмму. Она обратилась к женщинам и сказа-ла, что знает по опыту осетино-ингушского конфликта, что по-гибнут наши мальчики, если мы, женщины, сейчас не поднимем-ся. Но никто не откликнулся. Никто не думал тогда, что эти события примут такой масштаб. 11 декабря — день ввода войск в Чечню. Мы с группой женщин стояли и препятствовали продвижению войск в Чечню. А накану-не — 9, 10, 11 декабря в Назрани проходил съезд репрессирован-ных народов. Я была участницей этого съезда, делегатами там были Галина Севрук и Ида Куклина от Комитета солдатских матерей 201 России. Они дали мне документ, который был принят их комитетом солдатских матерей по поводу того, что готовится в Чечне. Они объявляли свой протест. Мы решили посетить войсковую часть, ко-торая находится на территории Назрани, возле Дома культуры, что на озере. Там рядом располагается комендатура. Мы как предста-вители Комитета солдатских матерей и комитета Женщины Ин-гушетии решили совместно посетить этот полк. Но нас туда не пропустили. Мы предъявляли свои удостоверения, говорили, что хотим поговорить с военнослужащими, с ребятами. У меня до сих пор в памяти глаза одного офицера, заглянув в которые, я почувст-вовала, что готовится что-то серьезное. Он был настроен против нас. Я удивлялась, почему в Назрани нам препятствуют. Нас так и не пропустили. Почему-то была свернута работа съезда. Мы планировали его на три дня, но вся работа была закончена за два дня, и делегации посадили в самолет. Мы не успели даже толком попрощаться. Вел съезд Плиев Руслан Султанович, тогда — глава администрации президента Аушева, сейчас — председатель парламента Ингуше-тии. Он объявил, что съезд планировалось проводить три дня, но работу надо закончить на второй день. Ему, наверное, откуда-то сверху велели это сделать. 11 декабря было воскресенье, в 8 утра я встала, собралась на рынок, подумала, что один день посвящу семье. Я живу недалеко от нефтебазы, там у нас родовое кладбище. Возле нефтебазы идет же-лезнодорожная линия и недалеко станция. По трассе Баку — Ростов на городском автобусе надо проехать километра три до перекрестка (эта трасса идет из Владикавказа на Чечню, на Грозный). Я взяла сумку, вышла и вдруг слышу пулеметную стрельбу. Я знаю, что в это время бывают свадьбы, и у нас принято, когда во двор вводят невесту, чествовать ее, стреляя в воздух. Я растерянно посмотрела, подумала: наверное, где-то свадьба. Однако вижу, как по железно-дорожной линии движется состав и над ним повисло белое облако. Я замерла, ничего не понимая. Стала быстро спускаться с горки. Ко мне подбежал мужчина и спрашивает: Вы знаете, что от перекре-стка идут танки (это по трассе Ростов — Баку). Пока я с ним разговаривала, ранили двух ребят, Гушкова и Тутаева, 1972 и 1974 года рождения, которые охраняли нефтебазу. Один из села Ваштуки, другой из села Насеркорт в Ингушетии. Ока-залось, в составе ехали солдаты, которые просто так, сидя сверху, обстреляли их. Один получил ранение в бедро, другой — в плечо. Я бросилась в администрацию президента. Это было воскресе-нье, людей там почти не было. Там оказался только журналист Руслан Масигов и еще несколько советников президента. Он схватил меня и говорит: Напишите хоть вы что-нибудь. Мне ка-залось, что я сошла с ума, — войска входят в Чечню! Я стала 202 спрашивать: Какова реакция нашего президента Неужели он бездействует Может, он уже обо всем сообщил Стала что-то импульсивно писать, какое-то обращение, стала звонить женщинам — Гайдановой Хадишах Салмановне, врачу МВД, Хаутиевой Тамаре Оцхоевне, председателю Коллегии адво-катов Ингушетии, члену Комитета женщин, всем, кому могла. Мы собрались, написали несколько строчек: Матери, жены, сестры Кавказа и России! Поднимитесь! Войска идут! Погибнут люди!. Масигов побежал передавать это обращение... Потом я поймала какую-то машину, бросилась на перекре-сток, на трассу Ростов — Баку, где въезд в Назрань, — действи-тельно, там шли танки. Люди, которые ехали из разных сел на рынок, не могли понять, в чем дело, но они помнили страх, пе-режитый в 1992 году, они бросили рынок, собрались в кучки. Я стала с обращением от Комитета солдатских матерей России в руках бегать между танками, кричать: Ребята! Опомнитесь! Вы погибнете! Вас убьют там и людей погубите! Колонна военных машин шла по трассе, а я махала этой бумагой, кричала: Вот Российский комитет солдатских матерей к вам обращается, если вы меня не слышите, может, вы их услышите! Один из воен-ных (похоже, это был контрактник) направил на меня автомат и говорит: Отойди, сука! Если б я не пришел сюда, то тебе бы здесь делать было нечего! Я побежала дальше. Встречная полоса машин мешала, види-мо, продвижению колонны, и они вывели БТРЫ на вторую поло-су, а встречные машины (в воскресенье люди ехали в села к родственникам) вынуждены были спуститься в лощину. По внутренней дороге я пробралась в Карабулак и оттуда поеха-ла к Любе Яндаровой, члену Комитета женщин, и к Лиде Бекбуза-ровой, ее мужу Амиру, он — специалист по строительству, грамот-ный человек. Все вместе мы выехали на дорогу в Слепцовскую, навстречу войскам. В это время войска расположились, не доезжая села Яндырка. Но подойти туда было невозможно, поэтому мы на-правились в Слепцовскую, где стоит пост ГАИ и где было уже мно-го народу. Взяв микрофон с милицейской машины ГАИ, чтобы лю-ди лучше слышали (у меня на руках уже было обращение Ауше-ва — нота протеста по поводу ввода войск в Чечню), я стала гово-рить прямо в громадный рупор: Ради Бога, проявите максимум вы-держки. Мы не должны позволить пройти войскам. Иначе погибнут люди. Мы простояли там всю эту холодную ночь, мы не пускали войска около полутора суток. На рассвете 13 декабря министр МЧС Ингушетии и работник Прокуратуры Ингушетии подошли ко мне и говорят: Они не посчитаются ни с кем. Мы едем с переговоров с ними. Они ничего не хотят слушать и понимать. У них одна зада-чадвигаться. Они проедут по тебе! Послушайся нас, опомнись! 203 Сейчас погибнут женщины и люди, которые тут стоят!. И мы, видя, как продвигается эта колонна на Чечню, вынуждены были усту-пить. Первая бегущая оттуда, из Чечни, семья с ребенком на руках у нас уже была записана... До самой новогодней ночи мы продолжали писать, звонить, дей-ствовали, как могли. А после новогодней ночи я увидела море тру-пов. И после этого я спать уже не могу. Ведь все мы под единым Богом ходим, и Бог этого не простит... Надо было что-то предпринимать. Мы стали звонить своим ста-рым знакомым. Первый звонок — в Ярославскую область, потом в Москву, в Екатеринбург — в множество городов, все не перечис-лить. И вот первая группа солдатских матерей приехала из Яро-славской области во главе с Галиной Ивановной Марченко. Мы ждали ее, знали, что она откликнется. Они приехали 13 января, в три часа ночи. Нам позвонили из ад-министрации Аушева, а мы только что пришли — размещали бе-женцев из Чечни. Там мы встретили молодую женщину, которая сидела в подвале в Грозном. Она недавно вышла замуж, была бе-ременна. Она рассказала, как, просидев две недели в подвале, вы-нуждена была принять решение — вывести людей, иначе все по-гибнут. Человек, который приносил им пищу, погиб — снайперы стреляли из домов. Это было на улице Клары Цеткин в Грозном. Муж этой женщины, ингуш, уехал в Свердловск по служебным делам. Ничего не сказав ему, она, как только услышала, что собы-тия в Грозном приняли резкий оборот, выехала туда из Москвы вместе с сестрой мужа к его маме и попала в эту мясорубку. И вот, она решила больше не отсиживаться в подвале, а вывезти людей. Их там было 60-70 человек. Она обратилась к ним: Кто завтра готов со мной выйти Я беру белый флаг и выхожу. За-стрелят, так застрелят, здесь я больше сидеть не могу. Набралось человек пятнадцать — трое мужчин, остальные женщины. Они взяли белый флаг и вышли под этим обстрелом. Стрельба их ми-новала, может быть, из-за белых флагов, может быть, потому, что большинство из них были женщины, но их не тронули. Вышли они на российский пост. Их погрузили в машину Урал с брезенто-вым верхом, внутри которой сидели военные с оружием, и отпра-вили в Ингушетию. Итак, ночью позвонили от Аушева, сказали, что приехала яро-славская группа солдатских матерей. Их было человек семь-восемь. Это была первая группа. Утром — это был воскресный день — вице-президент Ингушетии Агапов Борис Николаевич пришел на работу. Охрана и его помощники доложили ему, и он сразу нас принял. Я ждала, что он не обрадуется нашему обраще-нию, что к громадной армии беженцев из Чечни мы вызвали еще солдатских матерей на голову президента и всей республики. Мы 204 думали, Агапов скажет, что просто нет возможности их принять. Но надо отдать должное нашему руководству, они дали указание разместить солдатских матерей. Сначала на железнодорожном вокзале, где стояли вагоны, в которых размещали беженцев из Чечни, нам дали один вагон. А позднее нам предоставили спорт-зал в школе села Сурхахи. Туда по указанию руководства привез-ли из эмиграционной службы новые кровати, одеяла, матрасы. Был выделен сухой паек по линии эмиграционной службы. Я бро-силась в автотранспортное предприятие просить транспорт для женщин. Позже приехала еще целая армия матерей, нам дали че-тыре вагона, потом — еще больше, все шло по нарастающей. Но тогда, в первый день, мы пошли в этот выделенный нам ва-гон. Я не знала, что в этом вагоне беженцы из Чечни, я думала, что нам дадут новый, пустой вагон. А там женщины — пострадавшие, потерявшие братьев, членов семьи, судьба которых была неизвест-на. Если бы я знала, я бы не повела туда солдатских матерей, пото-му что это как коса на камень. Что там началось! Женщины-чечен-ки стали кричать на русских матерей, матери стали на них кричать, плакать. Я пережила очень тяжелую сцену. Я на своем языке обра-тилась к женщинам. Попросила их успокоиться. Сказала, что русс-кие матери тоже пострадали. У них же дети в армии, а что такое приказ, знают все. В какой-то момент все улеглось, и я предложила Марченко повести всю ее команду ко мне домой. Она сказала: Я отсюда не уйду. Что бы здесь ни случилось, я должна быть здесь. Утром, как только рассвело, я прибежала обратно. Выплакав-шиеся за ночь женщины и с той, и с другой стороны уже успо-коились. Марченко мне говорит: Я возвращаюсь обратно в Яро-славль, забираю с собой Рустамчика. Ему было шесть месяцев и он умирал. Это был ребенок одной из самых крикливых в эту ночь женщин. Она одна без отца воспитывала двоих детей — у нее там еще был мальчик. Я была поражена: Вы что, Галина Ивановна! Вы же только что приехали, нам работать надо, нам в Чечню ехать надо, вам своих детей искать надо!. И она верну-лась в Ярославль, оставив вместо себя Веру Семиврагову, сказав, что будет готовить места для приема детей. Мать не надеялась, что ребенок доедет до места, но он выжил благодаря Галине. Затем стали подъезжать майкопские женщины. Ведь майкоп-ский 81-й полк там полег почти весь. В Комитете женщин Ингуше-тии есть списки почти всех военнослужащих. Но сегодня мы на-столько далеко зашли с войной в Чечне, что теперь мы уже ищем солдатских матерей... Из всех поездок в Чечню, в которых я принимала участие, са-мой страшной была поездка с 23 по 25 января 1995 года, когда я вывозила на автобусе солдатских матерей. До выезда в Грозный 23 января мы в Назрани стали организовывать два мини-марша. 205 Один марш — на границе с Чечней. Мы предлагали идти пешком, взяв палки, белые флаги, транспаранты. С матерями мы искали слова, которые могли бы убедить президента, убедить тех, кто воюет. Ольга Хохлова из Самары, потерявшая сына в Чечне, была художницей. Она рисовала, писала тексты. 23 января мы приехали в Грозный, в Черноречье. Когда въез-жали в город, солдатские матери увидели разрушенные дома, увидели результаты обстрелов. Мы проехали с правой стороны Грозненского моря. Когда мы там остановились, собралась гро-мадная толпа проживающих там людей. Появились самолеты. Нас стали предупреждать: Вам не надо на видном месте автобус ос-танавливать, отойдите в сторону. Началась паника. Кто-то пред-ложил нам повернуть налево к пятиэтажным домам. Только мы отъехали, как на месте нашего автобуса образовалась воронка. Люди подходили к автобусу и говорили, что знают, у кого на-ходится русский солдат. Он не захотел стрелять и, чтобы не по-гибнуть, спрятался. Матери брали эти данные, я даже не успевала за всем следить, все это шло стихийно. Жители Черноречья пред-лагали нам разместиться у них в домах. Нас старались безопасно разместить в многоэтажном доме, поудобней. Люди пытались как--то помочь. Они надеялись вместе с солдатскими матерями, что этот беспредел остановится. У меня была сумка с медикаментами, и на улице, когда я шла, ко мне подбегали люди с автоматами, просили перевязочный ма-териал, из дома выходили русские женщины, чеченки, просили лекарство от сердца, от давления. Я давала медикаменты. Нас разместили в многоэтажном доме в пяти квартирах. Всю ночь шел обстрел, света в городе не было. Отовсюду приходили люди, сообщали, что бой идет уже на химзаводе и вот-вот перейдет сюда. Я понимала, что значит для экологии Грозного разрушение химзавода. В окно было видно, как горят дома, горит город. На второй день мы поняли, что мы не можем ни вернуться в Ингушетию, ни попасть к Масхадову. У прибывших матерей была одна цель — любой ценой добраться до детей. У нас, ингушских женщин, была задача — доставить матерей к тем, кто ответстве-нен за судьбу военнопленных. Но бой не прекращался и на вто-рой день. Вокруг шла стрельба, мы не могли высунуться. В эти дни вооруженные чеченские боевики нас спасали, а русские вой-ска убивали, — смеялись матери. Позже одна из матерей узнала, что в эту ночь ее сын-десантник находился в Чечне. Она говорила ему: Сынок, так ты в ту ночь, оказывается, в свою мать стрелял. Сейчас она живет в Ярославле, ее сын дома, он пережил конту-зию, но она его получила живым. Ольга Хохлова из Самары тоже прошла в камуфляжной фор-ме путь; Северная Осетия — Моздок. Как-то упросила военных,
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   35

  • В. КУРОЧКИН.
  • Л. ЦОРОЕВА.
  • В. ОЙВИН.