Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Материалы опроса свидетелей Вторая сессия Москва, 20-24 апреля 1996 года Дополнительные слушания Третья сессия




страница17/35
Дата10.01.2017
Размер5.23 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   35

175
брат не подлежит обмену". Я говорю: "В чем дело? Раньше твой сын не подлежал обмену, а теперь мой брат. Что случи-лось?" — "Он осужден на 14 лет и его невозможно обменять". То, что я рассказала, это одна капелька. А ведь мы разыскива-ем больше тысячи.

Нас у мамы было 10 детей, один погиб. Нас осталось девять. Я верю, что брат вернется. Этот год и два месяца ни я, ни мой дру-гой брат, ни сестра не работали — мы были заняты поисками. Мы потеряли все — квартиры сгорели, что не сгорело, украли. У нас не осталось ничего. Но нам помогали родные, мать с отцом. Мы смогли найти ту информацию, которую я вам рассказала. Но не у всех же такие возможности! Не у всех есть возможность приехать сегодня в Москву и сделать запрос через депутатов. Я сделала пять или шесть запросов в мае. Мне приходили только отрицательные ответы. Вот на днях пришел ответ, как я сказала, что он был в Челябинске и его оттуда увезли. Потом мне позво-нили люди, которых я просила помочь. Недавно он был в Казани, но его опять куда-то перевели.

Наших задержанных людей они вот так крутят по всей России. Как только родные узнают, в каком они лагере или в какой тюрь-ме, и добираются туда, их или сажают в карцер, или сразу увозят оттуда. Когда я летом около двух месяцев сидела около ставро-польской тюрьмы и мне говорили, что там его нет, оказывается, он там был, потому что, как мне потом сказали, карточка доволь-ствия на него кончилась в начале августа, значит, его перевели в начале августа из Ставрополя.

Волкогонов, председатель комиссии по военнопленным и за-ложникам как-то сказал: "Любого гражданина мужского пола, за-держанного в полосе военных действий, мы считаем боевиком, с оружием он или без оружия". Я сама это слышала. А по принято-му Госдумой постановлению членов незаконных вооруженных формирований осуждают на срок от 5 до 15 лет. Судит тройка. Суд этот заседает в основном в Пятигорске, Моздоке, иногда в Челябинске. Мне мои ребята, чеченцы, говорили: "За одного че-ченца мы отдадим хоть десять солдат. Но они тебя, Мадина, об-манывают. Не верь ты им. Они просто тебя дурят. Они хотят уз-нать, кто их живой у нас в плену. Они это выяснят и все. Для них ты не стоишь ничего". В конце концов я поняла, что они были правы, меня действительно обманывали. Просто хотели узнать, кто из тех, кто пропал без вести, жив, занести их в списки пленных и заработать себе галочку, что нашли офицера или солдата. На этом все и закончилось.


176
Опрос свидетельницы Алматы Кутузовой
Жительница г. Грозною
Поиски несовершеннолетнего, задержанного 1 января 1995 г. *
У меня пропал сын Газиев Зелимхан, 1979 года рождения. В день, когда российские войска вошли в город, он случайно оказался в городе, вышел из дома, и больше я о нем не слышала. Говорят, что в этот день забирали беженцев и вывозили их за пределы города.

Дом мой был полностью разрушен, пробит с 9 по 1-й этаж -был прямой удар. Моя квартира на четвертом этаже. Я все время находилась дома, потому что ждала, вот-вот сын явится. Все время искала его. Один парень рассказал, что был с ним. Их посадили в ка-кой-то вагон, который катали, загоняли в тупик, а они находились внутри. Говорил, что было там много ребят-подростков. Парень там заболел и попал в больницу в Назрани, ему было 18 лет, а мо-ему еще 17-ти не было. В этой больнице оказался мой родствен-ник. Он-то и расспросил этого парня. Тот сказал, что из вагончика их должны были распределить или в Моздок, или в Ставрополь.

Я поехала в Моздок. Там мне сказали: "Ваш сын не должен быть в тюрьме". Я спросила: "Где же он должен быть?" — "В детской колонии или в детском доме", — говорят. Я в детский дом пошла, но там –подростки, а он на вид большой, обувь носил 43 размера, 48-50 оде-жду. Взрослый на вид упитанный, мальчик. Я одна его воспитывала.

Когда российские войска вошли, у нас в Черноречье ни одного боевика не было. Старики пошли навстречу: "Вы входите, только не бомбите нас. У нас тут никого нет". В первый день квартиры, дома не стали осматривать. На второй день, когда стали осматривать, нашли двух молодых ребят — 15 и 18 лет. Они спрятались, знали, что их заберут. Когда их стали забирать, то даже руки им связали. Связали, на танк связанных положили и увезли.

Если в квартирах кто-то находился, вещи не забирали. Но большинство убежали, все бросили. Все хорошее в этих кварти-рах — японскую аппаратуру, ковры — все забрали. Когда люди возвратились, не было ни еды, ни одежды. Сейчас вот по теле-визору говорят, что нам какую-то помощь оказывают. Никакой помощи мы не получаем, ни копейки денег, ни гуманитарной помощи я лично не получила. Я работала 12 лет на химзаводе аппаратчицей, в цехе особой вредности по 1-й категории — мне надо было троих детей поднимать. Сейчас имею пенсию. Стар-шего не могу послать на работу. Ему 25 лет, а он не работает, не учится, потому что на каждом посту их задерживают и забира-ют. Вот он у меня дома и сидит.
* 11,20.
177
Опрос свидетельницы Майи Шавхаловой
Жительница г. Грозного
Грозный (декабрь 1994 — январь 1995 г.)
Поиски военнопленных.

Марш Мира (март 1995 г.) *


М. ШАВХАЛОВА. В начале декабря 1994 года над городом Грозным начали появляться самолеты. Особенно они любили делать вылеты ночью. После часа ночи начиналась бомбежка. Самолеты так низко пролетали над домами, что дрожали стекла. Я уходила к соседке, своей дальней родственнице, не хотелось оставаться одной в квартире. Мы ложились обязательно одеты-ми, и как только начинался налет, где-то слышался взрыв, мы спускались в бомбоубежище. Вот так проводили время. 8 декабря я пошла днем к своему брату. Днем было немного безопаснее. Люди говорили, что разбомбили Дом ребенка, Московскую улицу, мост. Дом ребенка был мне по пути. И когда я подошла к нему, то действительно увидела его разрушенным. Приглядевшись, я увидела висящие на кустиках гирлянды из кусочков дет-ского мяса, даже на кустиках висел пальчик. Я подумала, что мне это мерещится. Думаю, неужели все погибли. Но там никого не было, я побоялась долго находиться на этом месте, потому что в любой момент мог появиться вертолет, из вертолетов стреляли в любого идущего по улице человека. 21 декабря 1994 года я уехала из Грозного, приехала в Москву в Комитет солдатских матерей. Мы вместе ходили на пикеты, на митинги, делали все, что могли, встречались с общественностью Москвы, с интеллигенцией.

8 января 1995 года с представителями Комитета солдатских матерей М. Кирбасовой и Г. Севрук мы поехали в Грозный за военнопленными. Мы ехали со стороны Кизляра, в Кизляре вышли, а затем на автобусе поехали до российского поста. С нами были матери солдат, и две матери на этом посту нашли своих сыновей. Они были сильно избиты. Оказывается, они по-пали в плен, потом их вернули — первое время Дудаев возвращал военнопленных. И когда их привезли в часть, там их избили. Эти две матери остались там, с другими мы поехали дальше. На дороге к Минутке нас обстрелял вертолет. Нам пришлось остановить машину, выйти, но, к счастью, вертолет не вернулся. На Минутке была страшная бойня. Дальше двигаться было нельзя, потому что площадь сильно обстреливалась. Военные люди, чеченцы, повели нас в подвал, где мы переночевали. Затем нас переправили к Шамилю Басаеву. Там мы тоже находились


* 20,23,32,41.
178
одну ночь, там шли сильные обстрелы. Затем нас отправили в подвал президентского дворца — нам нужно было найти раненых российских военнопленных. У нас были медикаменты.

Когда мы туда пришли, мы увидели раненых российских и чеченских ребят, они лежали все вместе. И был один список, нам пришлось из этого списка выбирать русских ребят. Лечили их одинаково, отношение к ним тоже было одинаковое, как буд-то они не были пленными.

Кроме раненых, там были и просто российские пленные. Они содержались наверху, в большой комнате. Состояние, конечно, у них было подавленное, потому что на дворец постоянно сыпались бомбы, и они не могли быть уверены в том, что останутся живы. Мы у них спросили: "Как вас кормят?". Они ответили: "Нормаль-но, здесь впервые поели горячее". — "Вас не обижают?" — "Нет". Условия, в которых ребята находились, были нормальные.

15 января я уходила из этого бункера. Вся улица Ленина осыпалась снайперскими выстрелами. С большим трудом я добралась до Октябрьского района. То, что я увидела, производило впечатление кошмара — город пылал как факел. Когда я смотрела на город сверху (Октябрьский район расположен выше, от-туда виден весь город), он весь пылал, постоянно летали самолеты, бомбили. В этом котловане огня, казалось, нельзя было остаться живым.

8 марта 1995 года мы вновь собрались с Маршем Мира, что-бы поехать в Грозный. Марш Мира был организован Комитетом солдатских матерей, буддистами и квакерами Англии. Мы по-ехали через Саратов, Волгоград, Ростов-на-Дону, Астрахань, Элисту. В каждом городе мы останавливались на два дня. В Са-ратове к нам пришел генерал и принес письмо от Куликова, в котором говорилось, что Куликов приветствует Марш Мира и советует повлиять на дудаевскую сторону, чтобы они сложили оружие. Правда, у нас на этот счет было свое мнение: мы пола-гали, что оружие должны сложить обе стороны. Наше появление в каждом городе было неблагоприятным для Куликова. И когда мы дошли до Назрани, нам запретили двигаться дальше. Но мы пошли к Серноводску, а оттуда на Самашки. На самаш-кинском посту нам преградили дорогу БТРы и военные. Но после длительных переговоров нас пропустили. Мы прошли через Самашки и попали на следующий блокпост между Ачхой-Мартаном и Самашками. Там мы встали на колени и стали просить военных нас пропустить, мы говорили, что идем с миром, с материнским состраданием. Нас окружили военные, затем пришли женщины с другой стороны, из Ачхой-Мартана, с хлебом, солью. Но нас друг к другу не пустили. Между нами поставили БТРы, нас окружили солдаты.
179
Так нас продержали до темноты. Когда стемнело, подъехали БТРы, из них выскочили люди, и мы услышали сильный то-пот — нас окружили военные с автоматами, в масках, и стали нас сжимать в тесное кольцо. Незадолго до этого нам стало из-вестно, что те женщины, которые остались в Самашках, — не поместились в автобусы, — были обстреляны. Мы слышали этот обстрел. Три женщины попали в больницу, одна была ранена так, что теперь прикована на всю жизнь к постели.

Через нас в сторону Ачхой-Мартана летели артиллерийские снаряды, и мы подумали, что сейчас оттуда начнут стрелять в ответ и мы попадем под огонь. И вот, после того как стемнело, нас всех, сжав в кольцо, стали с помощью прикладов заталки-вать в автобусы и повезли в неизвестном направлении. Когда мы ехали уже через Ингушетию, водитель остановил машину, и мы высыпали из автобуса. Полагаю, что таким образом нам уда-лось спастись от фильтрационного пункта в Моздоке, куда нас, видимо, хотели отправить.



М. ПОЛЯКОВА. Водитель по своей инициативе остановил машину?

М. ШАВХАЛОВА. Да, он сделал вид, что у него испортилась машина. И следующим автобусам тоже пришлось остановиться. А тут уже из Ингушетии пришли ингушские омоновцы и нас освободили. Они пытались договориться с теми, кто нас со-провождал. Мат стоял сильнейший, но нас отпустили. До Гро-зного мы не дошли. Марш Мира был остановлен.
180
Дополнительный

опрос свидетелей

Москва, 1996 год


181
Опрос свидетельницы Малики Гелагаевой

Жительница села Самашки, ЧР
Начало военных действий.

События в селе Самашин (март-апрель 1995 г.).*


М. ГЕЛАГАЕВА. Преодолев сопротивление мирного населения Ингушетии, пытавшегося остановить военную колонну, россий-ские войска оказались на территории Чечни. И с самого начала они стали обстреливать районы, прилегающие к шоссе Ростов--на-Дону — Баку: подвергали их ракетно-бомбовым ударам, об-стреливали из тяжелых орудий. Было много убитых и раненых мирных жителей, оказавшихся в зоне продвижения российских войск. Только в наше село сразу после 12 декабря привезли двоих убитых, они работали в станице Ассиновская, через кото-рую проходили войска.

Наше село расположено примерно в 5-6 километрах от трассы. Шедшие первыми по дороге танки и БТРы наносили беспорядоч-ные удары по сторонам, — похоже, они "на всякий случай" очи-щали дорогу. Они стреляли по мирным селам, где не было ника-кого ополчения, где никто не оказывал никакого сопротивления. Мы все жители села — женщины, дети, мужчины — вышли на дорогу и пытались остановить военных. Но у нас ничего не полу-чилось. Как ничего не получилось и тогда, когда все мы, чеченцы и русские, ингуши и дагестанцы, приехавшие из разных мест, в том числе из Грозного, приняли участие в Марше Мира, — мы вышли на трассу Ростов — Баку с лозунгами против ввода войск. Это было в середине декабря 1994 года, народ заполнил всю трас-су, тогда мы еще надеялись, что войну можно остановить.

Шли дни, недели, а война продолжалась. В середине января 1995 года глубокой ночью, с четверга на пятницу (у нас это особое время), я молилась и легла спать в половине второго. Я была у себя дома в Самашках. Не успела уснуть, как услышала странные глухие звуки. Проснулась мать, мы посмотрели в ок-но. Увидели летящие огоньки, как будто улицу завесили ново-годней гирляндой. Что-то сильно ударилось о наличник окна. Я крикнула: "Мама, ложись, война началась!". Я сказала маме, чтобы она перешла на кухню, потому что окна кухни выходили не на ту сторону, откуда шел обстрел. Сама я взяла спящего сына, и мы тоже перешли на кухню. Сколько минут длился этот обстрел, я не помню от испуга. На следующий день кто мог, у кого были средства, уехали, а некоторые, как и я, не могли по материальным обстоятельствам этого сделать, пере-шли жить к родственникам, ближе к центру села. Нас было трое — мама, ее зовут Бекист, ей 63 года, мой сын Иса, шести
* 4, 9,10,11,13,14,15,20,21,23,29
182
лет, и я. Мы устроились у родственников, живших на улице Рабочей, — Дебировых.

Наше село обстреливалось почти каждый день. Перед месяцем Рамазан, 31 января 1995 года с 12.30 до 16.30, село подверглось сильному артобстрелу с четырех сторон. Военные применили против нашего села артиллерию крупного калибра, систему "Град". Снаряды летели беспорядочно, попадали в дома, убивали людей. В тот день были убиты мать с дочерью, которые прожива-ли рядом с Самашкинским консервным заводом. А первого фев-раля во время их похорон были убиты осколками двое молодых парней и несколько человек ранены. Снаряд как будто специаль-но был направлен в гущу людей, собравшихся хоронить.

В этот месяц мы целыми днями не ели, не пили — только сядем ужинать после молитвы, они начинают обстрел... Как будто ждут время, когда мы после молитвы садились за стол. Практически за этот месяц мы ни разу нормально не поели, и так продолжалось до конца месяца Рамазан.

В первую неделю марта 1995 года прошли переговоры между представителями села и российскими военными. От села группу возглавлял председатель сельского совета Лема Абдулхаджиев. Во-енные требовали, чтобы село было очищено от местных ополчен-цев (а других у нас не было, были только наши мужчины, охраняв-шие село), чтобы сдали 264 автомата. Было сказано, что в случае невыполнения этих условий они начнут штурм села. Естественно, автоматы в таком количестве селу просто неоткуда было взять, ку-пить тоже не было средств. Чтобы все же сдать требуемое оружие, старейшины организовали сбор денег. Люди резали скот, продава-ли мясо, чтобы выручить средства и на них купить оружие.

Я хочу пояснить, откуда взялось у нас в селе ополчение. После того как русские войска оккупировали станицу Ассиновская, ко-гда местные жители увидели, что творят военные, многие села решили, что их мужчины должны вооружиться и охранять село от беспредела военных. Но когда речь зашла об угрозе штурма, то на сходе старейшины попросили ополченцев покинуть село, что-бы не давать повода к военным действиям. Ополченцы спросили у старейшин, уверены ли те, что военные не тронут в селе женщин, стариков и детей. Те ответили, что русский офицер, который вел переговоры — обещал... Он говорил: "Мы только проверим пас-порта и проедем через село.

О переговорах, состоявшихся 7 апреля в обед, большинство жи-телей села, в том числе и моя семья, не знали. А узнали только по-сле штурма...

7 апреля после обеденной молитвы начался обстрел села. Мы подумали — обычный обстрел, постреляют час или полчаса и пе-рестанут. Но он длился необычно долго. Перед вечерней молит-
183
вой, после трех часов дня, обстрел прекратился. Стал различим шум движущейся военной техники. Мы поняли, что по улицам Самашек уже идут военные машины. Тамара Дебирова сделала из белой простыни флаг и повесила его так, чтобы он был виден над забором. Так сделали многие, почти все. Это должно было озна-чать, что в доме только мирные жители.

Были слышны отдельные выстрелы, автоматные очереди. Мы спустились в свой подвал. Там собралось около 50 человек из со-седних домов, в том числе дети. Люди шли туда, где было большое подвальное помещение, да и вместе не так страшно. Мужчин мы отправили в соседнюю комнату, тоже находящуюся в подвале. Мы хотели, чтобы их присутствие не бросалось в глаза, если к нам зай-дут. Замаскировали дверь, хотя нашу хитрость нетрудно было об-наружить — по окнам ясно, что там еще одна комната.

И вот во двор к нам вошел целый экипаж, несколько человек, мы потом даже не помнили, сколько их точно было, но не меньше семи человек. Мы все видели через щель двери. Один стал спускаться к нам по ступенькам с гранатой в руке. Не от-крывая двери, он крикнул: "Всем выйти наружу!". Вышла Зина, хозяйка дома, и моя мать. Они начали умолять солдат, уговари-вать их, называя их "сыночками". Они убеждали их, что в доме нет никого вооруженного, что все, кто в подвале, — мирные люди, мирные жители этого села. Но этих уговоров они как будто не слышали. Грубо сказали, что все должны выйти из подвала, иначе они закидают гранатами. Мы все вышли, вышли и наши мужчины, они боялись, что, если их все же обнаружат, будет ху-же, они надеялись на нормальное отношение. Нас разделили на две части. Мужчины — в одну сторону, женщины, четверо стари-ков, дети — в другую. Когда мы, испугавшись, что мужчин будут расстреливать, кинулись к ним, нам под ноги открыли автоматный огонь. Конечно, были крики, испуганные дети, плач женщин. Зи-на не выдержала и упала, у нее случился сердечный приступ...

Те, что к нам вошли, не были похожи на обычных молодень-ких и несчастно выглядевших солдат. Это были мужчины ближе к 30 годам и за 30. Одному из вошедших, который был и одет по-чище и выглядел старше чином (нам даже показалось, что именно он был командиром группы), стало плохо — его начало трясти. Стоящий рядом с ним, как будто приставленный к нему в помощь военный, приказал, чтобы принесли холодной воды. Тамара по-бежала к колодцу, набрала ведро. Ей приказали полить ему на го-лову, он нагнулся — и она это сделала.

Потом нас загнали в дом, Зину мы несли. Мужчин вывели на улицу. Мы не знали, что с ними будет. Нас закрыли в доме, и мы все легли на пол в большой комнате дома — боялись шальной пу-ли. Нас было больше 30 человек. Мы пролежали несколько часов,
184
до самого заката солнца. И вдруг к нам в комнату, именно в ту, где мы лежали и где не было окон, залетели три небольших сна-ряда, пробив стену и попав в угол, где, слава Богу, людей не было, а были сложены вещи. Эти снаряды мы хорошо знаем, они разле-таются на мельчайшие осколки и ранят людей. Если попадет та-кой осколок, его очень трудно извлечь.

Снаряды упали на сложенные вещи, и они загорелись. К сча-стью, нам удалось их потушить. Некоторое время мы еще лежали на полу, потом обстрел утих, и мы стали перебираться в подвал. Женщины обсуждали, что, может быть, только благодаря плохому самочувствию того военного мы и уцелели...



М. ПОЛЯКОВА. В какую форму были одеты военные, заходив-шие к вам во двор?

М. ГЕЛАГАЕВА. Мы называем эту форму "трехцветкой". Это ка-муфляжная форма. На лицах двоих или троих из них были натяну-ты маски, у остальных эти маски были подобраны кверху — полу-чалась черная шапочка. Все они были в бронежилетах. Знаков различия никто из нас не увидел.

Вдвоем с Тамарой Дебировой мы пошли посмотреть, что про-исходит. Выйти через основные ворота мы не решились, пошли через заднюю дверь с другой стороны дома. Мы увидели ужас-ную картину: напротив горел дом Амсада Абдурахманова. На-ших мужчин и детей выстроили в две-три шеренги, они были раздеты по пояс и босиком, а было довольно холодно. Их было много, мы решили, что это те, кого взяли с трех ближайших улиц. Мы не могли увидеть всех — через щель забора, в кото-рую мы смотрели, не было видно ни начала, ни конца этой ше-ренги. Мы долго наблюдали, что происходит, слышали мычание коров, звуки выстрелов, это была мешанина звуков, было стра-шно. Я знала, что у каждой женщины, сидящей со мной в под-вале, среди этих мужчин — или сын, или муж, или брат. Но мы ничего не сказали, когда вернулись, мы решили: пусть пока ни-чего не знают. Было неизвестно, куда и зачем военные забира-ют наших мужчин.

Мы продолжали жить под беспрерывным грохотом канонады до 9 апреля 10 часов утра. Ночью работала артиллерия, а днем — стрелковое оружие.

Кстати, на следующий день, 8 апреля, к нам в подвал при-шел один мужчина из местных жителей. Он сказал, что всех увели в воинскую часть (это там, где расположились русские войска, у подножия Сунженского хребта, где был учебный по-лигон еще во времена СССР, теперь давно заброшенный). До полигона их вели своим ходом. И он сообщил ужасную весть. Из двух братьев Шамсаевых один был тяжело ранен. Люди ви-


185
дели, как его нес брат на своих плечах. И когда они шли по Орджоникидзевской улице, военные приказали этого раненого положить на землю, брат подчинился. И тогда старший воен-ный дал приказ одному солдату из охраны колонны пристре-лить раненого. На глазах всех, на глазах брата — его застрели-ли. Вот такую ужасную историю рассказал этот человек. А больше мы ничего о наших мужчинах тогда не узнали...

М. ПОЛЯКОВА. Что вы позже узнали о тех, кто был в этой ко-лонне?

М. ГЕЛАГАЕВА. Кое-что нам стало известно только тогда, когда мужчин отпустили. Это случилось больше, чем через неделю. Они находились в Моздокском фильтрационном лагере. Там над ними издевались. Я своими глазами видела следы укусов собак и на но-гах, и даже у одного молодого парня — на лице. Родные после возвращения не всегда могли узнать своего близкого — лица бы-ли опухшие, посиневшие, настоящего синего цвета.

А одна история мне известна со слов Борщиговой Таисы. Ее брат все время говорил, что если он окажется в руках русских военных, то он постарается, чтобы его лучше застрелили, что он не сможет терпеть издевательств. И когда 7 апреля мужчин по-вели, он вырвался из колонны, побежал, и его застрелили.

Все, кто прошел этот лагерь, даже если и рассказывают о нем, то не всегда осмеливаются делать это публично, давать письменные показания, ставить подпись. В них живут страх и недоверие...

Т. КУЗНЕЦОВА. Известно ли было военным, что все вооружен-ные ополченцы покинули село?

М. ГЕЛАГАЕВА. Думаю, это было им известно. В селе ходили слухи — похоже небезосновательные, ведь в деревне трудно что-то скрыть, — что наш председатель Абдулхаджиев сотрудничает с ФСК, что он много времени проводит с военными, его машину по-стоянно видели на 13-м блокпосту. Но пользы от этого селу не бы-ло.

Т. КУЗНЕЦОВА. Сколько ополченцев было в селе до начала во-енной операции?

М. ГЕЛАГАЕВА. Никто точную цифру вам не назовет. Никто просто ее не знает. Конечно, многие наши мужчины готовы были в случае необходимости защищать свое село. Но, повторяю, они не были боевиками, они не участвовали в военных действиях, они просто намерены были защищать свои семьи и своих соседей.

М. ПОЛЯКОВА. Некоторые свидетели, в частности наблюда-тели из "Мемориала", говорили, что несколько вооруженных людей в Самашках все же оказали сопротивление...
186
М. ГЕЛАГАЕВА. Я этому свидетелем не была. Более того, когда мы после 9 апреля попытались найти какие-то следы, свидетельст-вующие о сопротивлении, в котором нас обвиняли, — мы ничего не нашли. Я знаю другой случай. Один парень из нашего села, ко-гда военные расстреляли во дворе его отца, вышел на них с топо-ром и вступил в рукопашную. Конечно, его застрелили.

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   35

  • М. ПОЛЯКОВА.
  • Т. КУЗНЕЦОВА.