Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Материалы опроса свидетелей Вторая сессия Москва, 20-24 апреля 1996 года Дополнительные слушания Третья сессия




страница16/35
Дата10.01.2017
Размер5.23 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   35
165 Опрос свидетельницы Мадины Магомадовой Жительница г. Грозного, ЧР Бомбежки Шалажи. Обстрелы мест проживания беженцев. Гибель и ранения мирных жителей. Незаконные задержания мирных жителей. М. МАГОМАДОВА. Моя квартира в городе Грозном была полностью разрушена, и после этого я находилась в селении Шала-жи, в доме, где родилась. С 5 на 6 апреля 1995 года, приблизи-тельно во втором часу ночи, начался настоящий кошмар — сильный гул, разрывы бомб. Я выбежала из дома, не зная, что де-лать, потом сообразила, что надо искать какой-нибудь подвал. В подвале было много людей — женщины, дети, старики, подвал был маленький и весь набит людьми. Там мы просидели почти до утра. Обстрел был страшный, какой-то камнепад, как будто происходит землетрясение и горы рушатся на нас. Так прошла эта ночь. Но то, что мы увидели утром, было еще страшнее. Я шла по улицам, как заблудившийся человек. Я не по-нимала, что делать, куда идти. И первое, что увидела, — воронку на Заводской улице. Воронка была огромная — метров 15 шири-ной и глубиной метров семь (потом мы ее замерили). От дома, ко-торый стоял рядом с воронкой, ничего не осталось. Это был дом Шахида Хасанова. От дома Саламовых, стоящего рядом, тоже ни-чего не осталось. Как мне рассказала Саламова Тамара, она, ее внук и племянник, который приехал их проведать, спали. Просну-лись от гула, к счастью, успели выскочить из дома, все в крови, у них были осколочные ранения. В одном дворе я увидела такую картину. Бомба упала в сад, -воронка была еще больше — 17 метров шириной и 9 глубиной, даже вода выступила на полметра. А ствол грецкого ореха диамет-ром 90-95 см, который рос недалеко от того места, где упала бом-ба, — этот ствол дерева перенесся через дом и вверх корнями за-стрял в земле. Вытащить его можно было только трактором — как будто его взяли, перевернули и посадили в землю вниз кроной. Я пошла по нашей улице. Всего на нее упало шесть бомб. По-страдала также семья Амирхановых. От строений в их дворе почти ничего не осталось. Были раненые, погибших на этой улице не бы-ло. Потом я спустилась в лощину речки, на спуске была небольшая воронка, там упала какая-то небольшая бомба или ракета. По берегам речки тоже были большие воронки. Когда поднимаешься на возвышенность, там стоит дом Усмана, — перед его домом тоже упала большая бомба, воронка была 15-16 метров ши-риной и глубиной 7-8 метров. От этого дома тоже ничего не оста- - 10,13,15,20,37,44,48. 166 лось. Усман был один в доме, семья уехала (многие люди вывезли своих родственников из села), он получил осколочное ранение. Камнепад, который мы слышали ночью, оказывается, действи-тельно был. Когда падали глубинные бомбы, из воронки вылетали камни диаметром до 50 см. У моих соседей камень диаметром 50 см, пролетев огромное расстояние, попал в комнату. Он пробил черный потолок и попал в комнату, хорошо, что не задел детей. Сосед мне говорил: Этот камень нас спас, от удара мы просну-лись и побежали в подвал. Дальше самолеты поднялись вверх и начали бомбить пионер-ские лагеря. В пионерских лагерях жили беженцы из сел Орехо-во, Старый Ачхой, Бамут. Эти села расположены недалеко от нас. Очень много было раненых, но погибших там не было. Были ра-нены женщины, дети. Еще в нашем селе бомба попала в дом Бо-гатовых, погиб отец семейства, его младший сын 22 лет и сестра преклонного возраста. На одной улице почти все дома были раз-рушены. В семье Самбиевых была тяжело ранена мать, в их дом попала бомба, и от него ничего не осталось. На возвышенности жила семья Марбека Шакбиева, у них было девять детей. Дети и мать были ранены. Их дом полностью разру-шили — детей вытаскивали из-под обломков. Дом Очаева тоже был разрушен, его жену выкинуло вместе с кроватью через окно, она была тяжело ранена. Вот что было после первой бомбежки. В тот первый день сразу приехало множество комиссий, в том числе и правительственная, журналисты. 7 марта в 17 часов выступил Тихомиров, который ска-зал, что они бомбили дудаевские подразделения, дудаевских боеви-ков, а что мирное село они не бомбили. И в этот же день в 17.30 началась повторная бомбежка, которая продолжалась более часа. Самолетов было не сосчитать. Бомбили так же страшно, как и в первый раз. При повторной бомбежке верхний хутор, который в первый раз они не разрушили, был полностью стерт с лица земли. Сын моей сестры, Асалман, девяти лет — они жили в этом верхнем ху-торе — потом мне рассказывал, что они сидели в подвале, мать, оказывается, пошла куда-то, а четверо детей были дома. И этот девятилетний мальчуган потащил своих младших братьев в под-вал. Он говорил: Когда мы сидели в подвале, так было страшно, что я забыл, что со мной мои братья, я про все забыл. Я думал, если я там дольше пробуду, то не останусь в живых. Я выскочил из подвала. Падали бомбы. Мне было так страшно. Я бежал, бе-жал, перебежал улицу и побежал в подвал к Вахе (это отец се-мейства, которое живет напротив), к ним в подвал. А те трое ре-бят оставались в том подвале. Когда началась бомбежка, их мать шла по дороге, и ей пришлось пережидать в соседском подвале. 167 Никаких боевиков в нашем селе не было, бомбили мирное село. У сельчан сложилось мнение, что те, кто приезжал после первой бомбежки, приехали, посмотрели, сняли то, что осталось в верхней части села, и затем повторно бомбили эту оставшуюся часть. Бом-бежке подверглась та часть села, где жили люди, лояльные к поли-тике республики Ичкерия. Верхнюю часть села полностью стерли с лица земли. А в нижней части села жило смешанное население. Наше село очень большое, оно лежит в ущелье по речке Шалажин-ка, тянется километра на четыре с половиной. И вот на протяже-нии полутора-двух километров от села ничего не осталось. Погибли трое, двое в тяжелом состоянии, более трехсот человек ранены. Что мы считаем нарушением прав человека Человек, создан-ный Всевышним, имеет право жить на этой земле. Бог создал его, чтобы он жил. В настоящее время чеченцы не имеют никаких прав на той земле, где они родились. Я родилась в Казахстане. Ро-дители мне рассказывали, что в Казахстане они должны были пойти к коменданту, взять спецпропуск, и только тогда они могли пойти в другое село. Но в настоящее время мы не имеем даже та-кого права передвигаться по Чечне. Я прописана в городе Гроз-ном, а родители мои — в селе Шалажи. И мне приходится иногда бывать в этом селе по необходимости. Но сегодня я фактически не имею права выехать из Грозного. М. ПОЛЯКОВА. В чем это выражается М. МАГОМАДОВА. Скажем, утром выпускают из Грозного, в обед не впускают, вечером опять выпускают. Я доезжаю до своего села, до блокпоста, а мне говорят: Ты не имеешь права ехать в се-ло Шалажи, ты там не прописана. Мы на положении спецпересе-ленцев на том месте, где прописаны сегодня. Мы не имеем права свободно передвигаться по Чечне, поехать на поминки, на похоро-ны. М. ПОЛЯКОВА. Кто вам препятствует М. МАГОМАДОВА. Военные. Определить, кто они, какие это войска, нельзя: у всех одна пятнистая форма и никаких знаков различия. Если тебя задерживают, тебе препятствуют и ты идешь куда-то жаловаться, тебя спрашивают: А кто препятствует. От-куда мы знаем Мы не можем ответить на этот вопрос. М. ПОЛЯКОВА. Задерживают на блокпостах М. МАГОМАДОВА. Да, на блокпостах. Однажды я случайно бы-ла свидетельницей, как БТР налетел на автобус, который шел по Старопромысловскому шоссе в Грозном. Это было недавно, весной, на остановке Березки. БТР выезжал с ГУОШа (Главного управле-ния оперативных штабов) и на перекрестке влетел в автобус. Был 168 ранен Саламбек Аушев, старик, полностью был разбит автобус. БТР вошли в автобус с задней стороны. Пассажиров откинуло в пе-реднюю часть автобуса. И как будто ничего не случилось. Никто не стал разбираться в происшедшем. На Березке есть маленький базарчик. Однажды я пошла ту-да и стала заложницей. Нас окружили БТРы, солдаты и не вы-пускали — ни женщин, ни детей, ни стариков. Они начали без разбора, не спрашивая документов, ловить всех мужчин подряд. Заполнили два автобуса. И вдруг какая-то женщина закричала: женщины, что же мы делаем Мы отдали наших мужчин, они их забирают без разбора. Что мы стоим И все женщины, ко-торые были на базаре, побежали на трассу, где стояли автобусы и окружили их. А там было четыре БТРа, УАЗики, полные воо-руженных солдат в пятнистой форме, какого они рода войск, мы не поняли. Мы стали кричать, что не позволим увезти мужчин. Так мы простояли около полутора часов, людей стало собирать-ся все больше. Наверное, эта массовость их напугала, и они от-пустили мужчин. Другой случай произошел в конце марта на центральном базаре в Грозном. Я оказалась случайной свидетельницей, как окружили базар БТРами. Было очень много солдат, которые начали ловить людей. Ловили мужчин всех подряд. Ничего не спрашивали, не выясняли, из кольца никого не выпускали и никого туда не впускали. Солдаты были с собаками. В тот день забрали больше 200 человек. Говорили, что есть какое-то указание, что надо поймать 200 боевиков, и они ловили. Мне хотелось знать, какова судьба этих людей, что с ними стало. Я пошла к зданию МВД и стала ждать. Некоторую часть этих людей МВД Чечни смогло освободить. Ребята в форме МВД, которые вышли оттуда, были оборваны, похоже, они дрались с солдатами. В тот день я так и не смогла узнать, скольких отпустили, хотя и простояла там до вечера. И. ГЕРИХАНОВ. Насколько нам известно из средств массовой информации, жители села Шалажи заключили мирный договор. М. МАГОМАДОВА. Да, это так. Первый обстрел был ночью с 5 на 6 марта, а двумя днями раньше заключили мирный договор. Приехали военные, сделали проверку в селе и ушли. Люди успо-коились, думали, что все, заключили трехсторонний договор — с властями, которые они сейчас создали для нас, и с российскими представителями. Но теперь мы знаем: если заключили мирный договор — жди войны! Жди бомбежек, расстрелов, облав. И. ГЕРИХАНОВ. Насколько я знаю, Шалажи даже в государст-ве Ичкерия были своего рода отдельным государством. 169 М. МАГОМАДОВА. Да, такое было. Шалажи — это село, отку-да пошло само зло, как мы, чеченцы, считаем. Корни оппозиции, искусственно созданной российскими политиками, находились в Шалажи. Кстати, это была еще одна причина нашей уверенности, что Шалажи не будут бомбить. Чеченцев вынуждают сегодня всеми силами, всеми возмож-ными и невозможными средствами уехать с той территории, где они живут. Идет настоящий геноцид чеченского населения, пол-ное истребление чеченцев, хотят стереть с лица земли те насе-ленные пункты, где они жили, разрушить их дома, уничтожить людей. И. ГЕРИХАНОВ. Какие факты унижения достоинства мужчин, насилия над женщинами вам известны М. МАГОМАДОВА. Самое большое унижение для чеченского мужчины — насильно раздеть его при народе. У нас в чеченских семьях даже сын не снимет рубашки в присутствии матери или даже отца, не говоря уже о сестре. А на блокпосту, если солдатам не понравится чье-то лицо или то, как к нему обращаются, они могут раздеть мужчину догола и избить на глазах у всех. М. ПОЛЯКОВА. По всей видимости, в заключенном трехсто-роннем договоре были оговорены определенные условия. Ска-жем, что ваше село не будет оказывать военного сопротивления, вести боевые действия. Были ли нарушены условия договора со стороны села М. МАГОМАДОВА. Никаких нарушений со стороны жите-лей села Шалажи не было. Это была настоящая провокация со стороны российских войск. Я вообще считаю, что все, что де-лается сегодня в Чечне российскими военными, — провокация. Я надеюсь, что со временем международный суд или междуна-родные организации выскажут свое мнение и все поставят на свои места. И. ГЕРИХАНОВ. Скажите, известны ли вам случаи насилия над женщинами. Случаи, когда, например, останавливают автобус, вы-бирают молоденьких девушек, женщин и забирают М. МАГОМАДОВА. Такой случай наблюдала и я сама, когда мы проходили через Самашкинский пост в апреле прошлого года. Я ехала в автобусе, и его остановили. Они все проверили, это было так унизительно. Они рылись в полиэтиленовых пакетах, которые были в руках у женщин. Потом они вывели двух сидящих впереди молодых женщин, и эти женщины так и остались на этом посту, мы не смогли их забрать. Их имен я не знаю, не знаю, что с ними стало. 170 Еще об одном случае мне известно. Знакомую мне женщину из Ассиновской в 12 часов ночи в присутствии двоих малолетних де-тей изнасиловали забравшиеся в дом солдаты. По этому факту бы-ло возбуждено уголовное дело. Но ни одно возбужденное уголов-ное дело в Чечне до конца не доведено. Я представляю в настоящее время общественную организацию Жертвы войны. На прошедших переговорах представителей ру-ководства России с правительством Чеченской Республики среди многих других вопросов обсуждался и вопрос обмена задержан-ными по принципу всех на всех. Но до сих пор этого обмена не произошло. На этих переговорах российской стороной были представлены списки на 1352 человека и на 252 человека, содержавшихся в раз-личных местах, 772 считались отпущенными, 72 — этапированы, трое погибли. В них были и лица, ранее судимые, были также вымышленные фамилии. Мы всех проверяли по указанным адре-сам. Мы взяли адреса тех, кто отпущен. Женщины из нашей органи-зации занялись поисками. Никто нам не помогал. Мы все делали на свои средства, понимая, что можем погибнуть, — война-то шла и до сих пор идет. Например, в списке было написано, что Магомедов отпущен по такому-то адресу. Мы выезжаем туда — никакого Магомедова там вообще нет. Вымышленные фамилии, вымышленные имена. Но бывали случаи, когда мы находили человека, который действитель-но был отпущен. Из списка на 252 человек, о которых говорилось, что они где-то содержались, но были отпущены, не было ни одного из тех 1352 человек, которых мы разыскивали. Это были лица, задержанные до начала военного конфликта на территории Чечни. Среди них были и уголовники, которые были задержаны где-то в России, когда-то осуждены и давно сидят, и близкие знают, что они сидят. Когда шел переговорный процесс и зачитывали этот список, там было очень много людей, потерявших близких, и не нашелся ни один человек, который бы сказал: Вот этот мой. Потому что родные тех людей, которые были в этих списках, не пришли, так как зна-ли, что их родственники осуждены и отбывают срок. В средствах информации говорили, что российская сторона предоставила списки задержанных, а чеченская сторона нет. На самом деле чеченская сторона списки представляла. Я сама была в подкомиссии по розыску и обмену, когда шел переговорный про-цесс. Мы разыскивали и чеченских, и российских солдат. Пред-ставили списки. Российская сторона знала, что в этих списках были фамилии тех, кто погиб, кого уже нет в живых, но почему--то (не понимаю, почему они это делали) они не говорили матерям, 171 которые стояли в ожидании на улице, что их сыновей уже нет в живых. Да, они знали, потому что чеченская сторона представила список погибших. Я сама подбирала, чистила удостоверения этих солдат, офицеров, и мы составляли списки по этим удостоверени-ям. Когда Шали бомбили и чеченские ополченцы уходили, все имеющиеся у них документы пленных российских солдат они со-брали и закопали. Когда начался переговорный процесс, они вы-копали эти удостоверения, документы военнопленных. Карточки были в грязи, когда их привезли. Со мной была еще одна женщи-на, мы отчищали документы и по сохранившимся данным состав-ляли списки. Людей, которым принадлежали эти документы, уже не было в живых. Они попали в плен, но когда бомбили Шали, многие погибли — и наши, и российские военные. Когда наши уходили, они захоронили трупы и запомнили где. Если от погибшего что-то осталось — то хоронили. У чеченцев обычай — сразу захоронить погибшего. Из верхних сел по хребту вывезли очень много неизвестных — и чеченцев, и русских, и азербайджанцев — вывозили всех погибших. Если человек был мертв, наши ребята привозили его или в Совмин, или в прези-дентский дворец. Он там три дня лежал. Если никто труп не опо-знал, его увозили туда, где нет войны — в сторону Шали, Ведено, Атаги. Если человек был христианской веры, его хоронили от-дельно, если мусульманской веры, то описывали, снимали на ви-деопленку. Если был документ, забирали его, а человека описыва-ли и хоронили на мусульманском кладбище. Как положено по обычаям, так и хоронили. Если от него при бомбежке ничего не осталось, естественно, захоронить было невозможно. Трупы на земле никогда не оставляли. У нас это считается грехом. Тех 1352 человека, списки которых мы привезли, задержали во время боевых действий в Грозном и на блокпостах с 11 декабря 1994 по май 1995 года. В этот список не вошли те, кто был задер-жан после мая. Вначале в списке было полторы тысячи человек. Но по истечении времени часть людей отсеялась. Кого-то нашли мертвым и похоронили, кого-то привезли из Моздока (27 трупов). Некоторых похоронили в разных селах по пути следования в Моздок. Это были те, кого вывезли из Грозного. По пути кто-то умер, кого-то расстреливали, кого-то выкинули из машины, и ме-стные из сел хоронили их неопознанными. Потом, узнав от мест-ных жителей, что похоронен неизвестный, люди выезжали на ме-сто, проверяли, фотографировали, описывали труп, одежду или то, что там осталось, документы. Тот, кто опознавал своих близких, увозил их. Некоторых находили на грозненском кладбище, где их сбрасывали в траншеи... Год мы работали и в списке осталось 1352 человека. В списке есть и женщины, но мало, большинство муж-чин, потому что в основном задерживали именно их. 172 Я разыскивала своего брата с 17 января 1995 года. Как только я узнавала, что кто-то освободился, кто-то вернулся, я сразу же вы-езжала туда, вдруг где-то моего брата видели, кто-то о нем слы-шал. Два моих брата 9 января пытались выбраться из Грозного из-под бомбежки. Они шли домой — Магамадов Малла Масудо-вич, 1953 года рождения и Магамадов Шамса Масудович, 1957 го-да. В центре Грозного они попали под сильный обстрел. Старшего брата ранило. Он большой, тяжелый. Младший маленького роста, ему не поднять старшего. Тогда он побежал, пригласил двух не-знакомых ребят, которые помогли ему перенести брата для ока-зания медицинской помощи. Но тот умер от потери крови, и чу-жие люди привезли его к нам утром 10 января. С 10 по 12 января в Грозном собирали трупы. На эти три дня было объявлено пере-мирие. Вот с того времени я и ищу своего второго брата. Ни я, ни другие не могут получить информации, кто и за что задержан, где находится. Пример тому осужденный на 14 лет Ка-диев Малид, 1965 года рождения, спортсмен. Он сидит в Челябин-ске. Приехал в Грозный, когда начался штурм. В начале января (это могло быть с 8-го по 12-е) его задержали, и родные искали везде. Недавно, в конце января, мы нашли его в списках Главного управления оперативных штабов — ГУОШ (оно находится в цен-тре Грозного). Еще в мае 1995 года в Ингушетии через Косова, помощника Аушева, по каким-то каналам узнали, что Кадиеву дали 14 лет, что его судили в Челябинске, и он там сидит. Я нашла эту информа-цию и передала его родным в июне. Но с лета по январь они не могли удостовериться, что его действительно осудили и он сидит. И вот ни с того ни с сего в конце января ГУОШ представляет ка-кой-то список вновь задержанных. В этих списках проходит Ка-диев Малид Малидович, 1965 года рождения, как осужденный на 14 лет и сидящий в Челябинске. Мы спросили, почему же до сих пор они не сказали нам этого Нам ответили: Не знаем.... В этом же списке было имя Ватаева Аслана, пропавшего тоже в январе 1995 года, и было указано, что он сидит в СИЗО в Став-рополе. Мать была в Ставрополе, но ей сказали, что его там нет. Мы пошли с ней в этот оперативный штаб и попросили дать ка-кой-нибудь документ, что он действительно сидит в Ставрополе. Нам ответили: Никакого документа дать не можем. — Он же проходит в ваших списках. Скажите, что делать матери — Не знаю... Мы сегодня живем, как в 1944 году. Тогда нас выслали в Ка-захстан, сделали переселенцами, а сейчас мы переселенцы в сво-ем собственном доме, в своем родном селе, в родном городе. Недавно мы со старшим братом — он зав. кафедрой в универ-ситете — поехали в совхоз Родина, который находится кило- 173 метрах в десяти от города, но относится к Ленинскому району, центральному району Грозного. Обратно в город нас с братом не пускают. Ему нужно на работу, а у меня дома ребенок. Я стала просить, чтобы пропустили, а мне говорят: Если хотите, идите, а брата не пустим. Я им: Я не могу брата оставить. Одного похо-ронила, другого не могу найти... Нас держали на посту четыре часа. Потом люди, которые собрались на блокпосту, стали просить за нас: Пустите их, и в конце концов нас пропустили. За февраль 1996 года среди тех, кого мы знали, пропало 26 че-ловек, и это не полный список. Задерживают на посту, и человек исчезает, как иголка, как будто его и не было. Своего брата я так и не нашла. Куда я только ни писала! В мае я приехала в Москву, его знакомый мне сказал, что видел брата, По телевидению — в каком-то кадре мелькнул. Они вместе пять лет в институте в Саратове учились, и он не мог его не узнать. Я приехала сюда искать ту кассету. Мне помогали все — и в Под-робностях, и в Вестях, и в Воскресенье, и в редакции Москва — Кремль, но я так и не смогла ничего найти. Я подавала просьбы во все правозащитные службы, во все организации, ко-торые могли мне помочь. Много запросов посылала через депута-тов — везде отвечали: Не был, не числится. Потом я узнала по своим каналам, что фамилия брата зафик-сирована в моздокских журналах. Задержан 9 января 1995 года, отпущен 2 февраля 1995 года. Дальше мне стало известно, что брат находился в Пятигорске. Поехала в Пятигорск, но там опять ничего не известно. Сказали, что три месяца сидел в Орджони-кидзе. Еду в Орджоникидзе, опять ничего не могу узнать. Мне было непонятно, от кого пришла записка. СИЗО, город Ставрополь. Там Башаев Бадрудин, Магамадов Шамса и Ахмадов Асламбек. Ни подписи, ничего. С этой запиской я уехала в Став-рополь и почти полтора месяца сидела около Ставропольского СИЗО. Тюрьма там в центре города, возле тюрьмы базар. Думаю, может тот, кто идет на свидание, зайдет, может получится пере-дать хоть записку. Ничего не смогла узнать. Так и уехала. Я должна была постоянно звонить, чтобы получить какую-нибудь информацию. Как-то позвонила, а мне говорят: Приез-жай, есть для тебя информация. По телефону нельзя говорить. Приехала, и мне сказали: Твой брат был в СИЗО в Ставрополе, во внутренней тюрьме № 5. Он числится в списках, на него заве-дена карточка довольствия. Был ранен, подлечили и вывезли куда--то. Дальше иду. На запрос Абдулатипова приходит ответ, что мой брат был в Челябинске... Когда шел переговорный процесс, когда осталось уже всего не-сколько заседаний, военные с русской стороны заявляют: Из того списка разыскиваемых, что вы нам дали, мы нашли от 40 до 50 174 процентов людей. Мы попросили дать нам эти списки с указанием местонахождения найденных людей. Нам ответили: Нет, завтра. И начали тянуть, а потом сказали, что они еще не определили их местонахождение. После этого заседание прервалось — начались гудермесские события. Потом я стала искать брата сама. Мне сказали: Твой брат жив. Мы его обменяем, если ты найдешь пленного солдата на обмен. Я пошла в горы, в села, искала солдата. Нашла. Было поставлено ус-ловие, чтобы я принесла фотографию солдата. Принесла фотогра-фию. Рада была, думала, брата освобожу. Еще до нового года, до выборов это было. Я позвонила в Москву, взяла домашний адрес этого солдата, вызвала мать его из дома. У меня намерение было, если вдруг будет обмен, чтобы этот солдат не попал в руки воен-ных, а попал в руки к матери. С Сибири мать его приехала. А офи-цер, подполковник Пилюгин заявил, что этого солдата (его фамилия Лимонов) нельзя обменять, потому что он призывник, срочник, а воюет на стороне дудаевцев. Это неправда, — говорю, — я сама своими глазами видела этого парня. Он сидит в плену. Я его фото-графировала. — Мы лучше знаем. Что же мне делать спрашиваю. Вот, — говорит, — фамилии офицеров. Найдите офи-цера, и мы сразу сделаем обмен. Мне жалко было мать, я не гово-рила ей того, что мне тогда сказал этот Пилюгин. И я опять пошла в поиски. Опять горы, опять посты, опять кошмары. Нашла одного офицера. Это было 12 декабря 1995 года. Условие было такое, чтобы офицер определенным образом дер-жал бумагу и внизу была дата фотографии — день, когда я фото-графировала. Я эти условия выполнила. Сфотографировала офи-цера. Ну, думаю, все. Раз офицера нашла, сразу сделают обмен. Прихожу, а мне говорят: Приходи послезавтра. Надо его опо-знать. Хорошо, прихожу послезавтра. Мне говорят: Извини, мы не можем сделать обмен. Я говорю: А в чем дело Вы дали мне офицерское слово, что если я найду офицера, то вы сделаете об-мен. Я в одностороннем порядке, не требуя от вас ничего нашла вам офицера, которого никто не мог найти. Мне помогли люди. Принесла фотографию. Теперь-то в чем дело Ты знаешь, говорит, — твоего брата, куда-то увезли и мы не можем его най-ти. Это было в Ханкале. Я говорю: Все, я отсюда не ухожу. Сажусь на камень и говорю: Арестуйте меня. Отправьте туда, где мой брат сидит. Я буду с братом сидеть в камере. Меня стали просить: Мы за подписью Шкирко отправим телеграмму. Уходи. Иди в наше общежитие. Потом мне сказали, что брата, возмож-но, увезли в Орджоникидзе. И я стала ждать. Приходили ответы: Нет, не числится. Уточняем. Мать Лимонова до сих пор живет в Ханкале. Недавно она мне сказала: Один большой начальник мне сказал, что твой
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   35

  • М. ПОЛЯКОВА.
  • И. ГЕРИХАНОВ.