Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Материалы опроса свидетелей Вторая сессия Москва, 20-24 апреля 1996 года Дополнительные слушания Третья сессия




страница13/35
Дата10.01.2017
Размер5.23 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   35

123
ных солдат сказал, что у них была неисправная пушка, что они предупреждали командование. И вот с этой неисправной туренью они въехали в город. Стрелять они не могли, в какой-то момент их подожгли, они выскочили из машины, и их взяли в плен.

В. ГРИЦАНЬ. Были ли у вас встречи с Дудаевым?

Л. ПОНОМАРЕВ. Я встречался с Дудаевым в апреле 1995 года. Я приехал в Чечню, чтобы понять, что там происходит. Я встретился с Аушевым в Ингушетии. У него было письмо Абдулатипова к Дудае-ву. Я сказал, что попытаюсь передать его. Аушев помог мне связать-ся с Дудаевым, и с большими трудностями я попал на территорию Чечни. Я добрался до людей, которые меня проводили к Дудаеву. Мне не завязывали глаза, не требовали клятв и заверений, что я не расскажу о месте пребывания Дудаева. Впрочем, я совершенно не ориентировался в той местности, к тому же меня несколько раз пе-ресаживали с машины на машину. Мы встретились в одном из сел. Во встрече участвовал и Масхадов.

Какое впечатление на меня произвел Дудаев? Начал он резко, бы-ло похоже, что эту встречу он рассматривает как возможность лиш-ний раз сделать заявление, а не как переговоры с посредником, го-товым к такой миссии. Он долго говорил, обвинял Россию, солдат.

Кроме письма, я привез разработанный под руководством Аб-дулатипова мирный план. Я показывал его Шамилю Басаеву, Мас-хадову. Реакция была положительной. Никто не сказал, что этот план не ведет к диалогу. Дудаев говорил, в том числе и мне лично, что готов встретиться с любым представителем России, с тем кого назначит Правительство России. Более того, он сказал тогда, что готов вст-ретиться с Абдулатиповым, даже говорил, что готов участвовать в выборах здесь в Совет Федерации. Некоторые его высказывания носили парадоксальный характер, делались, как мне казалось, для красного словца, но некоторые носили серьезный характер.

М. ПОЛЯКОВА. Известно ли вам о попытках федеральных властей вывезти местное население из зоны боевых действий? Была ли дана населению какая-то возможность спастись?

Л. ПОНОМАРЕВ. При мне этого не было. В Шали я был свидетелем гибели двух семей. Ночью во время бомбежки были разбиты их дома. В одном погибли женщина и дети. Это были бомбежки без предупреж-дения. Жители говорили, что это происходило почти каждую ночь.

Однажды мне пришлось ночевать в предгорном селе. Жители села мне рассказали, как воюют чеченцы. Они воюют по очере-ди. На две недели из одного квартала села все мужчины уходят на войну, следующие две недели воюет следующий квартал, а первые возвращаются. То есть воюет все мужское население Чечни. Я убедился в том, что эта война народная.


124
Опрос свидетеля Александра Гурьянова

Правозащитный центр Мемориал, Москва
Самашки, апрель 1996 г.

Серноводск, апрель 1996 г.*


А. ГУРЬЯНОВ. В Чечне за время войны я был три раза (из них два раза в 1995 году) в составе наблюдательной комиссии право-защитных организаций. Мы занимались сбором, а затем уточне-нием информации об операции в Самашках 7-8 апреля. В марте 1996 года я приехал в связи с блокадой и штурмом Серноводска. Мои источники информации: в основном жители чеченских сел, в меньшей степени военнослужащие.

6 апреля 1995 года мы прибыли в район Самашки — Серноводск и узнали об ультиматуме. Вечером мы попытались пройти в село через блокпост № 13, но нас не пропустили. От офицеров мы узнали о планировавшейся акции и о том, что дана установка уничтожать из танков дома, из которых будет оказано хотя бы малейшее сопро-тивление или раздастся выстрел. 7 и 8 апреля мы издали наблюдали обстрелы Самашек, пожары и разрушения. Одновременно мы оп-рашивали людей, которые выходили из села, тогда было только около сотни. Основная волна выхода началась после того, как опера-ция была закончена и федеральные войска ушли. Однако, несмотря на это, вход в село был запрещен. С 8 по 12 апреля мы ежедневно пытались пройти туда через 13-й пост. Офицеры по нашей просьбе связывались со своим начальством и каждый раз получали отказ.

11 апреля мы предпринимали попытки пройти в село вместе с депутатами Госдумы Шабадом и Титенко. А 12 апреля с депутатом Титенко поехали к заместителю командующего Чеченской группи-ровкой, который нам представился Антоновым, а впоследствии ока-зался генералом Романовым (там же был командующий Южной группировкой, которую позже стали называть тактической группи-ровкой №1). Нам удалось добиться пропуска в Самашки.

Все убитые были захоронены. Но мы видели три трупа и лишь потому, что в этот день происходило их перезахоронение. Посколь-ку не было возможности похоронить убитых, как полагается по че-ченским обычаям в день смерти, их временно хоронили на огоро-дах. После вывода федеральных сил, жители, оставшиеся в селе, добились от военных обещания, что их не обстреляют при переза-хоронении убитых на кладбище. В основном всех хоронили 10 апреля,- единичные случаи похорон продолжались до 12 апреля.

Мы занимались вопросом, было ли сопротивление в Самашках. Вначале все жители Самашек, с кем мы встречались уверяли, что насилие, которое войска учинили в селе, не сопровождалось актами сопротивления или отпора. Однако следующая смена наблюдате-
* 8,16,27,34,37
125
лей, которая начала работать в Самашках с 20 апреля, привезла первые свидетельства о том, что сопротивление все же было. В ав-густе мы встречались с участниками сопротивления, чеченскими ополченцами. Из их рассказов возникает следующая картина. В се-ле было от 16 до 40 вооруженных ополченцев, но они не представ-ляли собой какого-то единого отряда с единым командованием. Там было как минимум три группы, каждая со своим командиром. Вход в село федеральных сил был для них неожиданностью. Они не бы-ли готовы к координированным действиям по обороне села, и по-тому сопротивление, оказанное ими, носило характер некоторой импровизации командиров этих трех групп.

Действительно, эти рассказы подтверждаются фактами разру-шений, которые были в селе в то время. Мы сразу обратили вни-мание на специфический характер разрушений. Если идешь посре-дине улицы, складывается впечатление, что улица цела. Изгороди и заборы целы, никаких пробоин нет. Но если вглядеться, то видно, что над заборами (в Самашках высокие заборы из железа) торчат верхняя часть здания и крыша. И вот тут-то понимаешь, что это здание или обгоревшее, или уничтоженное, что крыша провалена, иногда стоят одни голые стены. Когда входишь внутрь двора, то ви-дишь, что дом был подвергнут поджогу, уничтожению именно с ма-лого расстояния, а не в результате обстрелов издалека, потому что при этом были бы обязательно следы от снарядов и пуль в заборах.

Небольшая часть домов имела следы применения артиллерийс-ких снарядов — большие пробоины, разрушенная стена или угол дома. На Степной улице — самой северной — на заборах и воротах тоже были следы обстрелов. Возможно, по ней двигалась группа или колонна федеральных сил, которая вела бой с какими-то отсту-пающими людьми, оказывающими сопротивление.

Приехав в Чечню в марте 1996 года, я заметил как изменилась так-тика федеральных сил, их поведение на блокпостах. Раньше они запрещали, не пускали, но вступали в разговоры, сейчас же они ис-ключали любые контакты. При намерении приближения к блокпосту начинались окрики, требования не подходить ближе, чем на 400 м.

Попытки попасть из Слепцовской в Серноводск в марте не увен-чались успехом. Издалека мы видели обстрел с вертолетов курорта Серноводска, который находится на некотором возвышении, слы-шали артиллерийский обстрел. Он продолжался в течение несколь-ких дней. Допуск наблюдателей и журналистов не был разрешен даже тогда, когда разрешили въезд жителям Серноводска, — это было 10-11 марта. Мы опрашивали свидетелей. Разговаривали с ра-неными в больнице Слепцовской, куда было доставлено около 30 человек. Большинство ранений были осколочными — от разрывов артиллерийских снарядов. В основном в больницу поступало граж-данское население.
126
Опрос свидетеля Игоря Ротаря

Корреспондент газеты "Известия", Москва
Бомбежки Грозного в начале войны.

Преступления против мирных жителей в с. Ро-шни-Чу, с. Первомайском, Новогрозненском.

Положение российских военнопленных.*
И. РОТАРЬ. Впервые в Чечне я побывал в 20-х числах декабря 1994 года перед самым началом бомбежек и оставался до 2 янва-ря. Я был в Грозном в тот первый день, когда начали разрушать центр города. Потом в Чечне я был не менее 15 раз. Я буду гово-рить только о том, что видел сам.

Могу однозначно засвидетельствовать, что город фактически сно-сили с лица земли. Лично со мной был случай, когда я ехал на "Жигулях" и в небе появился российский самолет. Он пикировал над городом и вдруг сбросил бомбу, которая взорвалась в 100 мет-рах от нашей машины, мы едва успели проскочить. В этот день я видел очень много погибших. В этот же день убили Синтия Элбаум. Из всех погибших на одного боевика приходилось примерно десять мирных жителей, многие из которых были местные русские. Боль-шинство чеченцев вывезли своих детей и жен за город, в горы.

В городе в основном оставались именно русские, которые не понимали, что происходит, почему их бомбят. У меня, как у челове-ка, который сам наблюдал самолеты, сбрасывающие бомбы, вызва-ло возмущение заявление генерала Дейнекина о том, что до Нового года Грозный не бомбили и что все разрушения сделала артилле-рия. Я подумал только об одном, как человек может так нагло врать!

Я застал конец первого провалившегося штурма, в котором при-нимала участие Майкопская бригада. Видел много пленных россий-ских солдат — фактически это были дети. С некоторыми из них я го-ворил. Им объявили, что Грозный взят, что Дудаев убит и что они едут охранять конституционный порядок в уже занятом россий-скими войсками городе.

Видел я бомбежку Рошни-Чу. Могу также засвидетельствовать, что там было много жертв. Я видел не менее десяти разрушенных жилых домов. Видел погибших, в том числе детей и женщин. В гос-питале видел шестилетнего мальчика с перебитыми голенями.

Я был также свидетелем событий в Первомайском. Село дейст-вительно было полностью разрушено. Нас, журналистов, туда не пускали в тот момент, когда в селе находились заложники. Я был в трех километрах от села и видел, как оно горит. Рядом с нами стоя-ли родственники заложников, которые раньше были настроены ско-рее античеченски, но когда они увидели, что делают федеральные


* 28,32,38,50.
127
войска, то поняли, против кого направлять свой гнев — заложника-ми были их родственники, и их цинично уничтожали. Я был там по-сле штурма, на улицах лежало много трупов, но кто они — залож-ники или боевики, понять было невозможно

Я был в Новогрозненском в первый день его зачистки в фев-рале 1996 года. По моей приблизительной оценке там было раз-рушено до 20 процентов домов. Местные жители говорили, что федеральные войска там активно занимались мародерством, сам я этого не видел, так как старался не попадаться на глаза федераль-ным войскам. Позже в городе Прохладном Кабардино-Балкарии я говорил с так называемыми бойцами казачьего батальона имени Ермолова, участвовавшими в штурме Новогрозненского. Они при-знавали, что были факты мародерства, но не с их стороны, а со стороны федералов, которые увозили награбленное КамАЗами. Первая их операция, в которой они участвовали, — штурм Ново-грозненского. В марте они принимали участие в "обороне от бое-виков" в Грозном и, по свидетельству чеченцев, сильно зверство-вали. Чеченцы говорили, что в плен они не берут, а рас-стреливают на месте. У них была форма федеральных войск, а нашивки казачьих войск — Терского, Донского.



В. ГРИЦАНЬ. Как был создан этот батальон?

И. РОТАРЬ. В городе Прохладном был создан батальон, причем формально он был не казачьим, а как бы обычным батальоном рос-сийской армии на контрактной основе. Причем факт наличия ка-зачьего батальона отрицали все. Мне они сказали сами, что они ка-заки и что это их батальон. В нем действуют казачьи традиции: пьянство, скажем, наказывают плеткой.

Я хотел бы сказать о том, как относятся федеральные войска к представителям прессы*. Чрезвычайное положение в Чечне не введено, следовательно, любой гражданин России может переме-щаться по Чечне свободно. Тем не менее нам постоянно чинят препятствия. Через месяц после событий в Первомайском я ре-


* Дополнения к показаниям. На мой взгляд, перед президентскими выборами в Рос-сии некоторые российские СМИ также стремились не дивить невыгодной для федеральных властей информации по войне в Чечне. Так, в мае 1996 года меня вынудили написать заявление об уходе по собственному желанию из газеты "Известия". Формальным пово-дом послужила статья, которую я написал для другою издания, (хотя в моем контракте с "Известиями" не было оговорено, что я пишу только для них). В реальность этой причины я поверить не могу. До моего увольнения я был одним из наиболее часто публикуемых авторов "Известий", (что легко проверить, посмотрев подшивку "Известий"), за год я ездил в Чечню окало 20 раз, получал премии за хорошую работу. На мой взгляд, истинной при-чиной моего увольнения послужило несовпадение моей позиции на чеченский конфликт с новыми "установками" редакции, стремящейся не критиковать действия федеральных властей в Чечне накануне выборов. Косвенным подтверждением моей версии является и тот факт, что сразу после событий в селе Первомайском был отстранен от должности начальника отдела информации Валерий Яков – единственный из представителей СМИ, сумевший передать материалы непосредственно с места событий.
128
шил посмотреть, восстанавливается ли село. На посту меня без всяких на то оснований в село не пустили в Первомайское. Но аб-сурд состоит в том, что всегда есть какая-то обходная дорога, по которой можно проехать. Поэтому журналист все равно пройдет туда, куда он хочет. Когда я задал командующему Северо-Кавказ-ским округом генералу Квашнину вопрос, почему нас не пускают, он ответил мне предельно просто: "Пошел ты..."

Несколько слов о Надежде Чайковой. Я был с ней знаком. Не могу ничего утверждать по поводу того, кто ее убил, но моя точка зрения, что скорее всего это чеченский почерк. Во-первых, элемент казни, он мне кажется классически чеченским — завязывают глаза, ставят на колени. Это не свойственно федералам. Но кому из фе-дералов она могла так уж мешать? "Общая газета" в Чечне не вы-ходила. Рядовые военные, солдаты "Общую газету" не читают и На-дежду они знать не могли. Правда, такие крупные газеты, как "Из-вестия", "Комсомольская правда", могли к ним попасть, и они могли у них вызвать явную ненависть. Кроме того, я знаю, что она соби-ралась ехать в село Бамут, а в Бамуте была очень сильная шпио-номания. Меня там, в частности, обвиняли, что я шпион, в этом же обвиняли и еще десяток журналистов. Теоретически нельзя иск-лючить, что Надежду приняли за шпионку. Есть еще версия, что ее могла убить какая-то специальная группа ФСК...



В. ГРИЦАНЬ. Были ли вы в местах содержания российских во-еннопленных? Что они собой представляют?

И. РОТАРЬ. Я был в селе Чири-Юрт, в 40 километрах от Грозно-го. Там есть детский сад, где содержат пленных. В то время там бы-ло 15 российских военнопленных. Я говорил с отцом одного из них. Он утверждал, что случаев рукоприкладства там нет, как нет и гру-бых издевательств. Правда, он рассказал мне о случае, когда двоих пленных выпороли ремнем за то, что они употребляли наркотики.

Я общался и с одним русским, перебежчиком. Как он рассказал, над ним издевались в части, где он служил (в районе Ведено). В конце концов он не выдержал и перебежал на чеченскую сторону. Он принял ислам и не считается военнопленным, потому что при-шел добровольно. Он живет в Ведено совершенно свободно.

У военнопленных есть и охрана, но вечером они могут выйти покурить во двор. Правда, утром их обычно уводят на работу до ве-чера. Они работали в садах местных жителей, чинили крыши, про-изводили различные мелкие работы. Более того, я знаю, что на ме-стном базаре все торговцы должны были сдавать определенный налог на то, чтобы их содержать. Комендант этого села говорил мне: "Мы готовы обменять этих пленных. Но ведь русские наших людей не отдают!".
129
Опрос свидетельницы С. Акуевой
Жительница г. Грозного
Преступления против мирного населения (Грозный, декабрь 1994 г.).*
С. АКУЕВА. 31 декабря 1994 года в Грозном началась необъяв-ленная война. Но нам даже не было сказано: "Покиньте город", не были поданы автобусы. Этому есть свидетели — 18 русских семей с улицы Первомайской, среди которых я была одна чеченка с двумя детьми.

В половине двенадцатого в тот день я вышла за водой и увидела, что бегут и женщины, и мужчины, и дети — кто куда! Оказывает-ся, по Первомайской, по Красному Молоту и по Лермонтова идут танки. Сколько трупов я видела! Не разбирая, русские это или че-ченцы, мы хоронили их. На аллее мы с двумя женщинами сделали братские могилы... Я в жизни не слышала о таком!

На второй день мы с соседкой Тамарой пошли набрать воды. Нам встретилось, наверное, человек 100 солдат — и все наставляют на нас то штыки, то автоматы: "Ставьте ведра, высыпайте гранаты! К стенке! Я не знала, как это встать к стенке, подошла, встала и стою. Меня снова штыками: "К стенке, говорю!". Держали нас с Тамарой долго, обыскали "от и до". Потом наши ведра оставили в покое, а нас завели в подъезд, трое зашли за нами, долго нас там держали. Мы с Тамарой думали: все, нам конец! Потом один солдат подошел и говорит потихоньку, но я слышу: "Старший придет, бу-дет неприятность. Отпусти, что ты их держишь!". Отпустили.

Федеральные войска стреляли, не разбирая ни русских, ни ар-мян, ни чеченцев, никого. Их действия — сплошные убийства и грабежи. Однажды я шла с племянницей и видела, как 24 полных БТРа двигались в сторону Знаменского, Толстой-Юрта. В другой день я видела большую закрытую нагруженную машину. Я видела, как ее грузили. Во дворе дома стоял БТР и эта машина. Я видела, что грузят ковры и линолеум рулонами... Заходили в квартиры, са-мую хорошую посуду доставали, еду, что было в доме. Неудобно рассказывать, вели они себя безобразно — оправлялись тут же, в посуду, на ковры...

Ходила и по селам. Мне многое рассказывали. 21 марта 1996 го-да в Гойское зашли федеральные войска. У меня там живут родст-венники, я беспокоилась, почти каждый день приходила. Из Гой-ского вышли все, кто смог, а кто не смог — остались там. Остались больные старики, слепые. Их добивали. Все поломали, дома разби-ли, ничего там теперь нет. А сколько самолетов было! Неужели та-кое надо делать над людьми?
* 15,26,27,35,48.
130
День пятый

24 апреля 1996 года
Опрос свидетеля Яна Чеснова

Сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, Москва
Экологические последствия военных действий для ЧР.

Последствия событий в Самашках (апрель 1995 г.).

Жертвы среди мирного населения.

Культурные корни и традиции вайнахов.

Уничтожение памятников культуры в ходе воен-ных действий.
Я. ЧЕСНОВ. По профессии я этнолог, занимаюсь этнологией чеченского народа. И своей жизнью, и своей профессиональной деятельностью я связан с этим народом. Я был в эпицентре собы-тий, произошедших в селе Самашки в марте, на их завершающем этапе, и вел полевые дневники. Но прежде чем рассказать об этом, я хотел бы дать общий обзор происходящего в Чечне.

С позиции гражданина я могу констатировать, что происхо-дящее в Чечне есть не что иное, как этноцид. Под "этноцидом" я подразумеваю создание препятствий нормальному воспроизвод-ству этноса. Речь идет прежде всего о человеческих жизнях. И не только о том, что этнос уничтожается физически. Скажем, у чеченских девушек теперь мало шансов устроить нормальную семейную жизнь. В Чечне большие потери среди людей молодо-го возраста, и прежде всего мужского населения. Воспроизводс-тво чеченского народа кардинально нарушено. В медицинском отношении страна находится сегодня в ужасных условиях. Насе-ление республики, где гипертрофированное развитие получила химическая промышленность, страдает от вызванных ею болез-ней. Одновременно это район северокавказских эндемических эпидемий, связанных с обилием грызунов, а в условиях войны, когда много незахороненных трупов, это становится просто ка-тастрофой. В последнее время получил широкое распростране-ние эпидемический туберкулез. В республике не отапливаются города, не отапливаются села. В домах в Грозном люди жмутся около электрических плиток, около каких-то газовых приспособ-лений. Они живут в сырых квартирах, на себе носят воду, ис-точники которой очень ограничены. Распространен педикулез.

Экологическое состояние республики начало стремительно уху-дшаться не сегодня и не вчера. Оно начало разрушаться еще то-гда, когда царская армия завоевывала Чечню. Генерал Ермолов
* 10,11,20,24,26,27,28,48
131
выдвинул не только стратегию сжигания чеченских сел, благо-даря чему в конце концов была покорена Чечня (покорена внешне, но не внутренне). Началось интенсивное разрушение экологии, вырубались леса. В Чечне в середине ХIХ века выра-щивали на поливных землях пшеницу, которая поставлялась в Дагестан и даже экспортировалась в Иран. В Чечне были окуль-туренные цветущие сады, великолепные леса, орошаемые луга. И вот эти лесные массивы вырубались. С тех пор там начались оползни. Нам, жителям Большой Европейской равнины, трудно себе представить, что значат оползни в горной стране. Это спол-зание плодородного слоя, это обнаженная земля, это рухнувшие жилища, это отсутствие нормального выпаса скота. Вот что та-кое эрозия для Северного Кавказа, а для Чечни в особенности,

Война в Чечне сегодня — это апокалиптическая картина. Представьте, что происходит с территорией страны, где разъез-жают танки и тяжелые бронемашины. Стремительная экологи-ческая деградация — одно из самых страшных последствий преступной войны, которая происходит в Чеченской Республике.

Теперь я обращусь к конкретным фактам, свидетелем которых я был. Направляясь в район Самашек, по пути я побывал в селе, Ачхой-Мартан, где находится районная больница. В этой больнице я встретил людей, которые недавно вернулись из Сама-шек. Один из пациентов жаловался, что у него уже пятый день слезятся глаза. Как он рассказал, перед ним разорвался снаряд, от которого шел какой-то оранжевый ядовитый дым. Глотнув этого дыма, он стал сильно кашлять, и у него стали слезиться глаза.

Вот что мне рассказал главный врач больницы Дзамалтаев Алдан Султанович. Он сообщил, что сейчас у него в больнице находится несколько десятков раненых. Забрать этих людей из Самашек было очень трудно, поскольку федеральные войска препятствовали их эвакуации. Людям, которым не была оказана медицинская помощь, приходилось идти пешком по нескольку дней, даже людям, раненным в грудную клетку. Они пешком добирались до соседнего с Самашками села Новый Шарой, а уже оттуда в более спокойное село Ачхой-Мартан.

Я видел раненых разных возрастов. Среди них были женщи-ны, был молодой человек по имени Беслан Карлукаев (17-ти лет), раненный в ногу осколком минометного снаряда, который попал в подвал. Должен сказать, что те подвалы, где пряталось население, это на самом деле не подвалы, а скорее подполье, где обычно хранят картофель. Люди там сидят согнувшись, выпрямиться невозможно, сидят часами, потому что часами идет артобстрел, или лежат там на сырой земле. Много было людей, раненных оскол-ками минометных снарядов. Шахрутдин Адухов, слесарь, 1948 го-да рождения, был ранен в лицо.
132
В Самашках к тому времени, когда начался обстрел, оставалось не менее трех тысяч жителей. Причем объявление о том, что для выхода дан временной коридор с 8 до 10 часов утра, распространя-лось устно. Люди просто кричали; кто-то слышал, кто-то не слышал, на одном конце села об этом узнали, на другом нет. Были случаи, когда мать ушла, а дети остались или дети ушли, а мать осталась.

М. ПОЛЯКОВА. Препятствовали ли тем кто уходил через коридор?

Я. ЧЕСНОВ. Там были определенные сложности. Жителям раз-решили выходить в сторону Ачхой-Мартана, но они туда не пошли, так как боялись поставить под удар Ачхой-Мартан. Это большое се-ло, где есть больница. В конце концов им дали выйти на север, в сторону Серноводска. В основном все шли пешком. В Ачхой-Мар-тане и Новом Шарое я встретил несколько чеченских водителей со своими частными автобусами, которые сами, по своей инициативе вывозили людей. Они делали по нескольку десятков выездов. На пути из Нового Шароя я увидел комфортабельный "Икарус" с бе-лым флагом, который, как нам сказали, прислал президент Ин-гушетии Аушев. На нем тоже вывозили жителей Самашек. И те во-дители, и водитель "Икаруса" вывозили людей уже из-под обстрела.

В Новом Шарое я познакомился с Расуевым Дием Расуевичем, 1921 года рождения. Он участник Отечественной войны. Тогда он только пришел из Самашек. Его дом сожгли. Он видел, как к до-мам, в том числе и к его дому, подходили солдаты с канистрами и поджигали. О том, что у солдат были канистры, сообщали практически все вышедшие из Самашек люди. У Дия Расуевича убили жену и брата. Он работал мотористом в совхозе. В Самашках у него остались сыновья. О судьбе детей он ничего не знал. Гово-рил: "В 44-м я защищал Родину, а где теперь моя Родина?".

Хаджиева Люба из Самашек (Рабочая улица, 16) видела, как сжигали огнеметами дома. Она рассказывала, что всех жителей ее улицы выгнали из домов, выстроили на дороге, и они так стояли девять часов вместе с грудными детьми. Это позволяло военно-служащим делать в домах все что угодно. Она видела, как из не-которых домов выносили вещи. Она и другие жители рассказыва-ли, что видели в Самашках много трупов.

Вот рассказ жителя Самашек Шамсуева Гелани Фунтаевича, 1982 года рождения, тоже с улицы Рабочая. В его доме расположи-лись офицеры. Он укрылся в подвале и слышал их разговоры по радио. Настроение у них было благодушным, они чувствовали себя комфортно, курили, пили водку, переговаривались по радио, вызы-вая других своих товарищей по кличке: "Булон, Булон, я пятый". Но их обзору мешал двухэтажный дом. Тогда они попросили артилле-рию разгромить этот дом. При этом все время шли разговоры: "Вот уж мы с ними разделаемся". Шамсуев видел в Самашках бронетех-


133
нику, на которой были трафаретные надписи: "За Буденновск" и подпись: "Казави". На других машинах: "Ермолов был прав".

Ботучаева Макка Мусалимовна, 1951 года рождения, жившая на Кооперативной улице, дом 93, тоже видела эти надписи. В селе у нее остался сын 20 лет. В списках задержанных при вхождении войск в Самашки в основном были молодые люди 60-х, 70-х годов рождения. Этот список, где числится 91 человек, висит в Ачхой-Мартане; жители говорят, что забрали 120 человек. Макка Ботучае-ва не нашла своего сына в этих списках, его не видели и среди тру-пов. Я разговаривал с ней, когда она была в отчаянии, в неизвест-ности. Она рассказала, что видела, как на БТРы солдаты втащили двух или трех женщин, подхватив их за волосы. А потом они разъ-езжали, ведя с этого БТРа огонь. Позади жителей, собравшихся для выхода из села и столпившихся около консервного завода, стояла техника и через их головы велся огонь. Там было несколько десят-ков людей. По свидетельству очевидцев, две женщины лишились рассудка во время пальбы через их головы.

Меня поражало, что жители Самашек ни в чем не винят солдат. Они часто говорили, что солдат гонит начальство. Они отделяли солдат срочной службы от наемников. К наемникам у них отноше-ние совсем иное. Наемники получают деньги, это люди, нашедшие промысел на этой войне. Я бы хотел обратить особое внимание на то, что наемничество у нас развивается как ржавчина, как опасная опухоль, люди получают государственное содержание за убийство детей, женщин, безвинных людей. Решение проблемы "боевиков" такими способами недопустимо. Невозможно, когда из-за несколь-ких боевиков открывают стрельбу по тысячам мирных жителей.

М. ПОЛЯКОВА. Есть ли у вас обобщенные сведения о жертвах?

Я. ЧЕСНОВ. Я не имею информации о точном количестве жертв среди мирных жителей. Такая информация, как правило, не сообщается, говорят чаще о потерях федеральных войск. Но я знаю, например, что в Рошни-Чу при одном налете погибло 28 че-ловек. А когда расстреливают машины на дороге или идет рас-стрел села, очень трудно подсчитать погибших, ведь по мусуль-манскому обычаю труп нужно похоронить немедленно, в тот же день. Хасбулатов полагает, что с начала военного конфликта по-гибло 50 тысяч жителей Чечни. Это и чеченцы, и русские, и люди других национальностей. Я полагаю, что эта цифра достоверна.

Но существует еще как бы косвенно относящаяся к этой войне смертность. Люди умирают от стрессов — уезжают из Чечни и умирают. Я знал одного учителя этнографии — Ибрагима Саидова. Это был пожилой чеченец, светлый человек. Он бежал из Грозного.

И вот он вернулся в свой почти сгоревший четырехэтажный дом, вошел в свою квартиру — она чудом сохранилась — и умер.
134
Особо нужно сказать о том, какое воздействие производит война на детскую психику. В Чечне очень много травмирован-ных детей. В селе Гехи я видел мальчика, который только учился говорить. Он показывал на небо пальчиком и произносил: "Ма-молет, мамолет", а потом говорил: "Бух-бух". Я видел детей, у ко-торых выработался автоматизм — при появлении самолета или начале обстрела прятаться под кровать. Их так научили. Вырас-тут ли нормальными эти дети?

М. ПОЛЯКОВА. Можно ли прогнозировать демографическую картину, отдаленные последствия этой войны?

Я. ЧЕСНОВ. Сейчас фактически идет депортация, потому что депортация — это массовый отток населения из Чечни. Многие ты-сячи людей спасаются, уезжают кто куда может. В Чечне погиб каждый двадцатый, а может быть, и каждый десятый чеченец. По-следствия физических и психологических травм будут сказываться долгие годы. Целый народ подвергнут этноциду, загнан в угол. Ве-лика вероятность, что молодые люди, способные активно действо-вать, могут стать не законопослушными гражданами, а, скажем, террористами. Это будет несчастьем не только для чеченцев, не только для России, но, возможно, и для мира. Мы должны четко дать себе сегодня отчет, кто в этом виновен.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы один из немногих специалистов по исто-рии вайнахского народа. Скажите, насколько глубоки культурные корни этого народа? Ведь мы сегодня часто слышим пренебрежи-тельные высказывания о культуре чеченцев.

Я. ЧЕСНОВ. В исторической науке сейчас идет становление но-вого взгляда на мир. Это происходит не только в российской исто-рической этнологической гуманитарной науке, но и в мировой нау-ке. Мир, который сформировался в ХIХ веке, был поделен между сверхдержавами. В тени этих великих держав, много давших куль-туре мира, оказалась незаметной роль малочисленных народов. К одному из таких неоцененных народов принадлежат чеченцы и их близкие родственные ингуши, вместе именуемые вайнахами. Этот древний этнос населял не только Кавказ. Они жили в северо-кавказских степях и в более южных районах — в междуречье Ти-гра и Евфрата. Еще Ассирия вела войны с предками вайнахов. Эти народы были знакомы и древним египтянам. Вайнахский (точнее, протовайнахский) этнос жил по соседству с древними семитами. Предки вайнахов участвовали в таком огромной важности духов-ном событии, как появлении единобожия. Чеченский язык и ин-гушский язык несут в своей культуре древнее исконное единобо-жие. Этот народ тысячелетиями хранит свою высокую культуру. К сожалению, у нас распространено неграмотное представление о
135
том, что чеченцы — это горное племя, полное невежества, дикости и жестокости, что оно сошло с гор на равнину и надо его снова за-гнать в горы...

Все человеческое ни в коей мере не чуждо чеченцам, среди ко-торых есть талантливейшие писатели, актеры, ученые. А антиобще-ственные элементы есть в любом обществе.

Чеченская культура дает всем нам один очень мудрый завет. Я бы его сформулировал так: "Умей понять другого". Это помогает мне в моей профессиональной работе. Я хожу по этой земле, жи-ву в селах, беседую с молодыми людьми, пожилыми. Умение встать на точку зрения другого — великое достояние этой культу-ры, осознающей, что на земле есть другие люди, что их надо по-нять.

Умение беседовать — это то, без чего нельзя жить в Чечне, там нельзя жить, не уважая другого. Чеченцы говорят: "Чтобы понять другого, нужно встать на его место". 20 лет назад чеченец не мог сказать даже: "Я считаю, что...". Это считалось грубым. Нужно было сказать: "Я слышал от стариков такое-то мнение, кто-то высказал такую-то мудрость...". Мудрость идет как бы со стороны. Это этикет чеченского народа. Поэтому умение говорить там высоко развито. Это глубинные этнологические структуры. В Чечне никто не сядет на почетное место, потому что оно принад-лежит выше нас находящемуся, даже если это место у костра. В танце зикре — молении — в середине пустое место, оно никому не принадлежит, оно принадлежит Богу, Всевышнему, и эта пус-тота священна, оттуда исходит истина. Отсюда умение беседо-вать. Кавказская практика требовала высокого развития народной дипломатии. Она сейчас живет и действует. Вот три правила на-родной дипломатии. Нужно развести конфликтующие стороны, выбрать третейскую комиссию стариков, которая будет ходить между враждующими сторонами. Одной враждующей стороне запрещают появляться на определенной стороне села, а другой — -на другой, их разводят. Нельзя пойти на свадьбу, если там будет присутствовать враждующая сторона, представители обидчиков должны уйти. Все это отработано досконально, до мелочей. Тре-тейская комиссия всегда урегулировала любой конфликт. На этом и зиждилось это самоуправляемое общество. Эксперимент, кото-рый осуществили чеченцы в мировой истории, уникален. В начале нового времени от Англии до России везде шли крестьянские восстания. Единственная страна, где победила крестьянская рево-люция и была изгнана аристократия, — это Чечня. И чеченское общество регулировалось такими институтами, которые были, можно сказать, государственными по результатам, но не государ-ственными по своему механизму. Регулятивной была народная дипломатия, нравственное поощрение или осуждение и т.д.


136
Многие в Чечне сегодня задают вопрос: "Почему Россия нас не хочет понять?". Странная вещь: чеченцы до сих пор неискоренимо верят в лучшее, обращаясь к России и русскому народу. У них до сих пор нет этнического озлобления.

И. ГЕРИХАНОВ. Эта война уносит культуру, культурные ценно-сти, реликвии нации. Уничтожаются музеи, памятники. Уничтожен Краеведческий музей, где были уникальные, единственные в мире экспонаты. Как вы можете оценить это с точки зрения этнографа?

Я. ЧЕСНОВ. Культура народа требует памяти, и знаками этой памяти являются музеи, вещи, там хранимые. Чеченскому народу "повезло" — память этого народа уничтожалась многократно и изо-щренно. Так, в 20-30-е годы физически уничтожались люди, знаю-щие арабский язык. Многие были знакомы тогда с арабской пись-менностью. В Чечне их называют "арабистами". Они были уничто-жены просто по спискам. Уничтожались духовные лидеры. Как русских священников уничтожали, топили в море, так уничтожали и чеченских мулл. Один из них жил на Соловках вместе с гением русского народа Павлом Александровичем Флоренским. Три-надцатилетняя ссылка чеченского народа, его депортация в Сред-нюю Азию — тоже уничтожение культуры. Люди брали с собой лишь некоторый запас зерна. Что еще они могли увезти? Разреше-но было брать с собой 15 килограммов вещей. Естественно, они не брали с собой утварь, другие ценности. Все это погибло. После воз-вращения чеченцев в 1958 году долгие годы пренебрегали че-ченской культурой, уничтожался язык. Чеченским детям в школе не разрешали говорить на родном языке. У чеченца не могло быть никакой карьеры, если он не был женат на русской. Все это -унижение гордости и достоинства человека.

Сегодня в Чечне разбиты мечети, разбита и русская православ-ная церковь на улице Ленина в центре Грозного — маленькая церк-вушка, надо было умудриться в нее попасть. Разбит до фундамента краеведческий музей. Я свидетель того, как в 1995 году среди раз-валин краеведческого музея ходил грозненский археолог Чаткиев Джабраил и под кирпичами пытался найти уникальные вещи, кото-рые были выставлены в музее, — бронзовые топоры уникальной кабанской культуры II-I века до нашей эры. Вдруг ему повезет най-ти этот топор среди тысяч кирпичей...

Сожжены архив, республиканская библиотека. Страшное зрелище. Это сгоревшее здание своими голыми колоннами мне напоми-нает развалины античных храмов. Сожжен весь книжный фонд. Книги на чеченском языке, изданные в 30-е годы на латинской гра-фике, древние арабские книги. Погибла уникальная библиотека.
137
Опрос свидетельницы Ирены Брежны
Корреспондент "Цайт магазин" и
"Тагес айнцайгер и бернард цайтунг", Швейцария



События в Серноводске (март 1996 г.).*
И. БРЕЖНА. Родилась я в Чехословакии, но моя семья покину-ла эту страну сразу после событий 1968 года.

Я хочу рассказать, как попала в Серноводск и что там увидела. В тот понедельник, в марте, на мне была длинная черная юбка, кори-чневая кожаная куртка и горные ботинки. В этом наряде я не отли-чалась от чеченских женщин, только голова у меня не была покры-та. Несколько дней подряд мы выходили на главную улицу селения Слепцовская, разговаривали с беженцами из соседнего села Серно-водск, которые стоически слушали, как обстреливают и бомбарди-руют их село. Мы разговаривали под рев "Урагана" и разрывы бомб.

Продолжавшийся целую неделю обстрел Серноводска был пре-рван в воскресенье 10 марта, и на другой день жительницы села получили разрешение на несколько часов вернуться к себе домой. В тот понедельник на шоссе царило необычное оживление. Я увидела, как отъезжают автобусы с беженками, подала знак шо-феру, вошла в автобус и попросила: "Женщины, вы мне не одол-жите платок?". Одна молодая женщина повязала мне голову плат-ком. "Это платок моей бабушки, которая осталась в Серноводс-ке", — сказала она. "Сними кольца! — закричали остальные жен-щины, — а то они сами их с тебя снимут". Женщины не говорили "солдаты" или "русские", а говорили просто "они", как будто речь шла о другой породе людей. Свой швейцарский паспорт и москов-ское удостоверение спецкорреспондента я спрятала под резинкой колготок на животе. "Ты у нас русская учительница из Серновод-ска — Ирина Михайловна Кузнецова". — "Но я ведь говорю по-русски с акцентом". — "Будешь плакать, и ничего не заметят..."

Мы уже приближались к блокпосту, и женщины торопливо со-ветовали: "Не смей делать без нас ни одного шага. Не открывай ни одной двери, не входи ни в один дом. К двери могут быть прикреп-лены гранаты. Откроешь — они взорвутся... Оставайся рядом с нами. Может, они оставили снайперов, и те следят за нами в бинокли".

Мы вышли из автобуса, и я уставилась на двух низкорослых солдатиков. Они неуверенно расхаживали с огромными "калаш-никовыми". Лица у них были закрыты черными шерстяными мас-ками. "Смотри в землю, а то они узнают тебя по взгляду". — "Я бо-юсь", — тихо сказала я. "Мы все боимся! Иди с нами. Должен же кто-то об этом написать!". У заграждения уже столпилось сотни две женщин. Бронетранспортер медленно ехал через раздающую-ся толпу. Меня оттеснили к обочине дороги, но женщины меня
* 10,27
138
придержали: "Не сходи с шоссе. На прошлой неделе три женщи-ны побежали догонять корову — и подорвались на мине". Четыре солдата без масок проверяли документы. Меня подтолкнули бли-же к немолодому солдату с мрачным лицом, но я предпочла про-биться к другому — молоденькому, голубоглазому. Когда подошла моя очередь, у меня сами собой побежали по щекам слезы и сплелись холодные пальцы: "У меня дом сгорел, все пропало...". Солдат попытался скрыть что-то вроде сострадания под напуск-ной строгостью: "А серноводская прописка есть?". Я всхлипнула. Некоторые женщины крикнули: "Это же наша учительница! У вас что, совести нет?!" Солдат испытующе поглядел на меня и про-пустил. Женщины обступили меня, зашептали: "Молодец!".

Минут двадцать мы шли по главной улице. Я думала о том, что оккупационная армия окружила деревню и заминировала поля. Несколько молодых деревьев были измочалены снарядами, ветки свисали до земли. "А почему стреляли в деревья?" — спросила я. — "Просто так", — ответила одна из женщин. Вдоль дороги были вы-рыты окопы. Молодой солдат лежал ничком на грязном матрасе.

На въезде в село я увидела первую выгоревшую машину и первые дыры от бомбежки в шиферных крышах низких продол-говатых домов. "Здесь жило много беженцев из Грозного и из всей Чечни", — пояснила мне одна из женщин. Свисали оборван-ные провода, на глинистой почве валялись разбитые кирпичи, ос-колки стекла, обломки досок... Я увидела первую мертвую корову. Та лежала, скорчившись, у стены дома. На больших зеленых во-ротах было по-русски написано мелом: "Здесь живут старики и дети". Мы перешли по висячему мосту. Я начала считать убитых коров, досчитала до сорока и бросила.

Когда к нам приблизился светлобурый теленок, женщина рас-смеялась: "Ты остался в живых?" Из задней части убитой коровы вытекал какой-то розовый пузырь. Я остановилась: "Это что та-кое? Желудок?" — "Нет, теленок". Мы спешили. Было половина первого. Женщина сказала: "К трем мы должны выйти обратно на шоссе, а то могут и не выпустить". Другая женщина произнесла: "Когда пойдем назад, не покажем им ни слезинки!".

Мы встретили женщину, которая шла по деревне с громкими причитаниями. Из маленькой халупы вышла тощая сгорбленная старушка и завела меня к себе в спальню. На побеленных синь-кой стенах и на потолке было около 40 дыр от прямых попаданий. "Они стреляли с улицы, через окно", — пояснила старушка. "Мы все время просидели в подвале", — уточнил ее муж. Весь пол был усыпан кирпичной крошкой. В углу стоял единственный предмет мебели — многократно простреленное зеркало. Я не могла себе представить, как лютуют здесь чужие руки, а представила себе заблудившийся и взбесившийся вихрь.
139
Перед одним, выгоревшим дотла домом стоял с застывшим ли-цом мужчина средних лет, который, кажется, не знал, что ему де-лать. Когда мы проходили мимо, он вытянул руку и показал на груду металла: "Моя машина". Много домов было разрушено час-тично.

Нам встретился пожилой человек, который предостерег нас: "Не наступайте ни на один обломок, ни на одну щепочку, под ни-ми могут быть мины. Вдруг мы услышали гул самолета и отдален-ный разрыв. Я глянула на свою спутницу, но она меня успокоила: "Они опять бомбят горное село Бамут". Жители оттуда давно уш-ли, только в старых шахтах для ракет засели боевики.

Мы зашли в какой-то двор. Женщина быстро обежала глазами двор, стены дома и улыбнулась: дом не пострадал. Она подошла к своей металлической двери и показала мне закопченную черную дыру рядом с замком: "Это они хотели взорвать замок". Она просу-нула голову в пробитое окно. "Они вытащили через окно всю мяг-кую мебель, я только прошлой осенью ее купила". Посреди двора на табуретке стоял телевизор с простреленным экраном, а кругом валялись осколки тарелок. "Торопились, наверное", — она говорила это деловым и спокойным тоном, как будто все уже знала. "Зачем стреляли в телевизор?" — спросила я. Эту женщину звали Зула.

"Ковры", — вдруг сказала Зула и сдвинула в сторону какую-то доску на земле. За нею был небольшой спуск со ступеньками. Зу-ла забросила туда камень и, отступив, прислушалась. Потом взяла длинную палку и осторожно толкнула дверь, ведущую в подвал. "Они еще там". Во двор вошла еще одна женщина, и Зула сказала: "Скорей, скот". Поперек дороги в хлев лежал опрокинутый шкаф. Общими усилиями мы подняли его. И тут мы увидели несколько овец, ягненка, теленка, профиль пегой лошади и трех коров. Зулу, наверное, охватила глубокая радость. Она заговорила со своими животными. Ее чеченский язык, богатый согласными звуками, звучал нежно. Сперва она отвязала лежащих на соломе коров. Одна корова застряла за деревянной загородкой у стены. Зула взяла топор, а другая женщина лом. Корова дернулась, Зула ска-зала ей по-русски: "Потерпи, ты ведь уже все видела"...

Женщина, которая меня вела, показала мне комнату в сво-ем доме, где, как оказалось, была заперта ее корова. "Почему они мучают животных, я сама не понимаю", — говорила она. Пол в комнате был покрыт беспорядочно разбросанной одеж-дой, осколками посуды белого фарфора, штукатуркой, пере-мешанными с желтым коровьим навозом. Женщина двумя пальцами подняла с пола испачканную навозом кожаную курт-ку и снова выронила ее. На столе стояли грязные тарелки и рюмки. Я понюхала недопитую рюмку — пахло водкой. Под столом лежали две пустые бутылки, одна с наклейкой "Водка
140
столичная", другая — из-под греческого коньяка "Метакса". "Это вы так все оставили?" — спросила я. "Нет, не мы". Я подняла с пола несколько одноразовых шприцев, одни еще были в сте-рильной упаковке, другие уже использованы. "А это ваши?" — "Нет". В соседней комнате среди вываленных на пол ящиков стояли три больших белых мешка, набитых постельным бельем и занавесками. "Это вы набивали мешки?" — "Нет, не мы, а они. Должно быть, вечером они опять придут". Женщина ука-зала на гвозди в стенах. "Здесь висели ковры". Пол в комнате и одна стена почернели от гари. И в других домах я обнаружи-ла следы поджога изнутри.

Перед большим разукрашенным домом лежала в палисаднике мебель. Казалось, будто хозяева надумали переехать. Но кушетка почти проломилась от поваленного на нее шкафа, стол и кресла были разбросаны. Женщины указали мне свежие следы от машин, ведущие во дворы. "Они вывезли мебель и ковры на БТРах", — сказали женщины. "А куда они их повезли?" — спросила я. "Они продадут их на базаре". Одна женщина, которая все бомбежки просидела в селе, сказала, что ей повстречались два солдата, кото-рые тащили большую заводную куклу и плюшевую игрушку. "Зачем вам они?", — спросила она. На что один из солдат ей отве-тил: "Заткнись, сука". После чего женщина их прокляла: "Чтоб с вашими матерями случилось то же самое, что с нами".

Женщины осторожно передвигались среди этих изуродованных вещей, не прикасаясь к ним, словно эти вещи им больше не при-надлежали. Но действующих лиц этого варварского погрома мы так и не увидели. Я пыталась вообразить их пьяный смех, когда они стреляют по лампам, шатаясь, распахивают холодильники, надку-сывают соленые огурцы, снова выпивают, с паскудными словами похищают дамские колготки и нижнее белье, справляют нужду возле матраса... Эти люди со всей России съехались на Северный Кавказ.

В Серноводске я увидела не Чечню, а обрушившийся на нее мир российской армии. Смешение предметов и явлений, самые необычные сочетания, масштабы разрушений превосходили воз-можности моего восприятия. И несмотря на все попытки сосредо-точиться, мне удалось сохранить лишь отдельные эпизоды этой мешанины, этих обрывков жизни. Среди кучи обломков в одном из дворов стояла большая банка, наполовину заполненная домаш-ним повидлом. В ее крышке зияли два пробитых ножом отвер-стия. В одной из кухонь, усыпанной осколками, в распахнутом холодильнике лежали три пирога; рядом с опрокинутой детской коляской на полу валялись черно-белые фотографии большой се-мьи. В спальне одна из женщин открыла полупустой сундук: "Здесь я копила приданое для своей дочери". В одной из оконных


141
рам торчал самодельный нож, длиной примерно 30 см, с незатей-ливой резьбой на деревянной рукоятке.

Во многих местах я видела на земле куски металла, пустые снаряды. Я взяла зеленоватый снаряд сантиметров 20 длиной, ко-гда одна из женщин это увидела, она показала мне точно такой же, правда, неразорвавшийся, торчавший из крыши ее сарая. "Хочу его вынуть", — сказала женщина. "Только не сейчас", скомандовала моя спутница. — "Мы идем в мечеть, там лежат мертвые". Мы поспешили дальше и по дороге свернули в небольшой дворик. Там сидела в кресле худая женщина. Перед ней ле-жала меховая шапка. Женщина пояснила, что это шапка ее мужа, а в спальне лежит пальто ее мужа, а на покрывале лужа крови. Моя спутница сказала по-русски: "Может, они его пытали, а потом он убежал". А уже на выходе добавила: "Может он в больнице, иди в больницу".

Вдруг мы услышали приближающийся рев моторов. "БТРы", — закричали женщины и бросились в соседний двор. Забежав за ними следом, я сперва услышала рыдания из нескольких глоток и лишь потом увидела тело лежащего ничком мужчины. На косынке у него засохла кровь. Одет он был только в серый свитер и черные брюки. Все больше и больше женщин сбегалось во двор, они подходили к убитому и снова, отпрянув, начинали переступать ногами, отворачивались и закрывали лицо. Они выли на вы-соких нотах, вой вырывался из горла сам по себе и захватил нас всех. Кто-то принес из дома одеяло, и женщины перекатили покойника на одеяло, при этом мы увидели, что вместо лица у него зияет черная дыра. Крысы оставили только половину лба. Шесть женщин подхватили одеяло, по три с каждой стороны, и почти бегом вынесли его на дорогу. Когда одеяло проносили мимо меня, я увидела грязные башмаки, которые выглядывали из одеяла, а потом тыльную сторону левой ладони с голубоватой татуировкой в форме круга.

Тут из своего двора вышла та самая худая женщина и сделала несколько неуверенных шагов в сторону процессии. И вдруг она медленно опустилась на землю, потеряв сознание. Женщины все вместе подняли ее и поволокли. Они пошли обратно во двор. Там на цементном полу под навесом уже лежало тело мужчины. Фами-лия этого человека — Мухаммедов.

Мы отправились к центру селения. Там встречалось все больше сгоревших домов. Над некоторыми еще поднимался тонкий дымок. А на дороге теперь валялось столько проволоки, битого кирпича, кусков металла, что мы, как заводные, твердили: "Осторожно! Осторожно!".

Зула испугалась, когда увидела посреди дороги кассету с размо-танной пленкой. "Иногда они привязывают гранаты на ниточки", —


142
сказала она. Наконец-то мы остановились перед какой-то калиткой. За калиткой виднелись обгорелые стены. "Это мечеть". Это был эпицентр разрушений, весь черный. Там же, рядом, было обнару-жено семь обугленных трупов.

Когда мы возвращались, на другом берегу реки стояли два мо-лоденьких солдата, третий сидел на железном остове кровати, греясь у костерка. Когда мы миновали солдат, Зула глухо выруга-лась по-русски. Потом извинилась. "Раньше я бы не посмела под-нять голос на мужчину. Это война нас так изменила". Женщины мне говорили: "Ну как, Ирина Михайловна, ты все видела?".

Мы шли друг подле друга в три ряда. Я несла чемодан одной из женщин. Мы подошли к заграждению, за которым напрасно дожидались, когда их пропустят, белые джипы международных гуманитарных организаций и пресса.

На посту я только плакала. Новобранец лет 19-ти шепотом ска-зал мне: "Делайте вид, что предъявляете документы. Впереди-то ОМОН стоит". Я увидела двух рослых натренированных мужчин в бежевых бронежилетах. Они неподвижно стояли спиной к нам возле автобуса, из которого как раз вылезла и упала маленькая девочка. Я вспомнила слова женщины, которая назвала омоновцев жителями ада. Я не видела их лиц, и потому разрушители Серно-водска так и остались для меня безликими.

На другой день я уехала в Грозный. Это походило на поездку сквозь черно-белые снимки развалин Дрездена после второй миро-вой войны, поездку, озвученную орудийными залпами, особенно по ночам.

На обратном пути нам повстречались открытые грузовики. Женщины и дети в кузове жались под дождем друг к другу, а в Слеп-цовской нам навстречу попалась огромная колонна беженцев. Они шли пешком, многие лишь в галошах. На сей раз это оказались бе-женцы из Самашек. Потрясенные матери рассказывали нам, как на блокпосту у них прямо из рук вырывали сыновей. И снова — днем и ночью разрывы бомб до самой Ингушетии, причем теперь разрывы стали более мощными, а промежутки между ними короче.

Когда с аэродрома в Слепцовской мы взяли курс на Москву, последнее, что мы услышали, был гул самолета, сбросившего бомбу. С тех пор я ношу этот гул в себе.

В. ГРИЦАНЬ. Какой процент разрушений был в Серноводске?

И. БРЕЖНА. Я не видела курорта. Я видела только деревню. Разрушений там было не так много, как я ожидала. Я видела не-сколько полностью разрушенных домов. Может быть, десять. Но я не видела все село, мы просто прошли другой дорогой. Мне сказали, что на курорте разрушений больше.
143
Опрос свидетеля Криса Хантера

Представитель квакеров в Москве, Великобритания
События в Серноводске (март 1996 г.). *
К. ХАНТЕР. В 1996 поду я был в Чечне дважды: в марте и апреле. Я приехал в Серноводск 4 марта, а бомбежка началась 3-го. Коридор для беженцев был еще открыт, но с 5 по 10 марта никакого кори-дора не было. Но даже через коридор проход мирных граждан был небезопасен. Многие рассказывали, что в них стреляли, одна жен-щина наступила на мину, были случаи задержания мужчин.

Я видел, как бомбили с вертолетов Серноводск, как бомбили ку-рортную зону. Мы знали, что в это время там не было боевиков. Это подтверждали не только беженцы, но и министр Чеченской Ре-спублики Илья Сагалов, с которым мы разговаривали и который был тогда в селе, Можно было сделать вывод, что военные действия были не чем иным, как нападением на мирное население. Тысячи оставшихся жителей страдали от бомбежек и обстрелов, но между-народные гуманитарные организации войти в село не могли, хотя знали, по там много раненых. 5 марта представители Международ-ного Красного Креста договорились с российским командованием, что 6-го в 9 утра будет прекращен огонь, и они смогут забрать ране-ных и больных. Но их не пропустили: на блокпосту делали вид, что ничего не знают о договоренности. Огонь так и не был прекращен. В 9.45 мы слышали, как бомбят село с вертолетов, его атаковали танки, обстреливали из орудий. 9 и 10 марта я видел, как из села выезжали военные на грузовиках, нагруженных матрацами, холодильниками и другими вещами, принадлежавшими жителям. Представители орга-низации "Врачи без границ" насчитали три десятка грузовиков.

5 апреля Ельцин заявил, что военные операции закончены, что не раздастся ни одного выстрела и что международные наблюдате-ли могут беспрепятственно ездить по Чечне. С 4 по 9 апрели мы были в Чечне и каждый день слышали звуки боев и бомбежек. Но наблюдали мы военные действия, направленные только против гражданского, мирного населения, и это не могло быть расценено как военная необходимость. Членам делегации был запрещен въезд в Серноводск и Самашки. Но и для местных жителей, которые хо-тели вернуться домой, доступ был трудным и опасным.

Мы встречались с разными лидерами и политиками в Ингуше-тии и Чечне, в том числе с Доку Завгаевым, Джохаром Дудаевым, с представителями неправительственных организаций республи-ки. В разговоре с Дудаевым, который состоялся 7 апреля, мы за-метили, что он был готов на переговоры предпочтительно без по-средников, но не был убежден, что российская сторона искренне желала этих переговоров.


* 5,8,18,27.
144
Опрос свидетеля Леонида Смирнягина

Член Президентского совета, Москва
О ситуации в верхних эшелонах власти в связи с войной в Чечне.*
Л. СМИРНЯГИН. Я являюсь членом Президентского совета с фе-враля 1993 года. Как и все население страны, я узнал о том, что вой-ска введены в Чечню, только из сообщений по радио и по телевиде-нию. Та часть ближайшего окружения, с кем я сталкивался в Крем-ле в эти дни, тоже узнавала обо всем только по радио. Совершенно очевидно, что это решение принимал чрезвычайно узкий круг лю-дей — лишь несколько человек знали о деталях происходящего.

Я был в эти первые дни что называется "за зубцами", и все, кого я видел там, не были посвящены ни в принятие решений, ни в раз-работку механизма осуществления принятых решений. Вместе с Сатаровым мне пришлось сразу же после объявления о происшед-шем выступать по телевизору — просто не могли найти никого дру-гого, кто мог бы это сделать. Батурин был в это время в Швеции. Из помощников президента, кто мог быть посвящен в эти акции, не было никого. Никто из официальных лиц выступать не собирался, президент отсутствовал, и мы просто "затыкали дыру", просто фантазировали на тему, зачем это сделано, каковы будут последствия, каков план. Потом к нам на совет пришли два генерала средней ру-ки, не очень ответственные. Мы надеялись от них услышать, как все это решено. Но получился (и это в точности отражает суть про-исходившего) анекдот про чукчу. Чукча приходит к шаману и спрашивает: "Какая будет зима, холодная или нет?". Тот думает: "Если скажу, что зима будет теплая, он дров не заготовит и прежде, чем за-мерзнет, меня убьет. Скажу, что будет холодная зима". Говорит "Хо-лодная". Чукча говорит: "Спасибо" и заготавливает дрова. А шаман решил сходить в гидрометеоцентр и узнать, какая все-таки будет зима. Приходит и спрашивает: "Какая будет зима?" А ему отвечают: "Как "какая"? Холодная! Видишь, сколько чукча дров заготовил"...

Вот так получилось и с нами. Пришедшие генералы на наш во-прос, каков план действий и что будет дальше, заявили: "Почему вы нас об этом спрашиваете? Вы что, не знаете?". Мы говорим: "Нет".— "Но вы же сами вчера весь план рассказали". Получилось, что мы с Сатаровым как бы сформулировали план кампании. Из всего этого мне стало ясно, что военачальники средней руки никаких специ-альных диспозиций на этот счет не получали. Поэтому я подчерки-ваю, что решение по Чечне принимал исключительно узкий круг.

Помню заседание экспертного совета в феврале 1995 года, ко-гда к нам наконец-то пришел Лобов. Из его рассказа я вынес обескураживающее впечатление, что и он не был в курсе, что он,


* 1,2,7,53
145
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   35

  • В. ГРИЦАНЬ.
  • М. ПОЛЯКОВА.
  • Дополнения к показаниям.