Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Марта Райцес




страница5/6
Дата06.07.2018
Размер1.06 Mb.
1   2   3   4   5   6

РЕШЕТОВСКАЯ: 30 декабря. У Сани рождается сын Ермолай. Эта женщина могла быть нашей с ним дочкой....
ВОРОНЯНСКАЯ: Александр Исаич всегда говорит, что людям «с большими задачами» нужны не физические, а «духовные» дети.
РЕШЕТОВСКАЯ: Саня на мой день рождения привел меня в ресторан. Второй раз за жизнь, первый был, когда мы закончили пересъемку «Архипа». И вот второй, когда он с другой женщиной. Дарит мне приемник «Сони», чтобы я следила за его новостями, и книгу «Круг первый». Надя Нержина — я!
ВОРОНЯНСКАЯ: Мне АИ дал главное — «Архипелаг ГУЛаг».
РЕШЕТОВСКАЯ: Приезжаю в Борзовку. Стол от Самутина стоит разобранный под лестницей. Забирает. Я кричу. Саня говорит: «Ты за ним не сидела». Я пыль на нём вытирала!
ВОРОНЯНСКАЯ: В «Августе 14-го» Алина умеет, не сдвинув ни одного карандаша, протереть пыль. Талантливо написано!
РЕШЕТОВСКАЯ: Меня вызывают в участок. Там мужчина. Саня попросил его заехать в Борзовку, а там был обыск. Его волочили лицом по земле. А теперь просят подписать документ о неразглашении. От меня хотят узнать, может ли он быть грабителем, то есть можно ли обвинить. Спрашиваю, кто дал ему ключи. Говорит, что теща Солженицына. То есть мать Светловой, не моя. Говорю, что не знаю, дал ли мой муж разрешение этому человеку прийти к нам на дачу. У Сани одна теща! Это моя мама.

Встречаемся с Саней в Борзовке. Осуждает, что я не вступилась за его невидимку. Говорит, что я, как Софья Андреевна, но он от меня ушел раньше. Спрашивает, как мне его письмо Андропову? Я не знаю, о каком письме речь. Злится, что я не слушаю его новостей по радио, он подарил мне на день рождения портативную «Сони», а я не слушаю.
ВОРОНЯНСКАЯ: Наконец-то нахожу и смотрю фильм с дирижером Герберт фон Караяном! Бог есть!
РЕШЕТОВСКАЯ: Мы в суде. Я не даю развод, Саня требует. Теперь мы истец и ответчица, а не муж и жена. Читаю свою речь, я писала её несколько месяцев. Саня пришел без речи, он пишет роман. Выложил пронумерованные белые листы и карандаш. Как я ему подготовила на собрание Союза писателей, когда его исключали.
ВОРОНЯНСКАЯ: 18-го декабря умер Твардовский. АИ на фотографии целует поэта в лоб, а у самого тоже уже проплешина на голове. И всё равно гений.
РЕШЕТОВСКАЯ: Саня мне писал еще молодым о Твардовском: «Попалась первая правдивая (в моём духе) книжка о войне: это — «Василий Тёркин» Твардовского».
ВОРОНЯНСКАЯ: Когда умер Чуковский (царствие ему небесное!), Александр Исаич сказал: «Плохо умирать не опальным писателем!», и от пафосной церемонии в Доме литераторов отказался. Видимо, Твардовский ближе душе его.
РЕШЕТОВСКАЯ: Во внуковском морге прощаться со своим первым редактором не поехал. Только в Центральный дом литераторов и на Новодевичье кладбище.
ВОРОНЯНСКАЯ: Царствие всем небесное!
РЕШЕТОВСКАЯ: Заехала за вещами и подошла к «Ямахе». Разучиваю «Охоту» Листа. Ростропович заходит незаметно: «Да вы отлично играете!». Сразу же закрываю крышку. Помню наказ мужа не притрагиваться к роялю в присутствии Ростроповича и Вишневской, с коими у меня, по словам Сани, «дистанция огромного размера».
ВОРОНЯНСКАЯ: Уже весна, а Александра Исаича до сих пор не премировали. Предлагали взять нобелевские знаки в посольстве, он отказался. Предложил квартиру Наталии Дмитриевны Светловой. Прецедента, кажется, не было, но оргкомитет соглашается.
РЕШЕТОВСКАЯ: Общие знакомые говорят, что вторая Наталия закупает посуду и продукты, будут куличи и крашенные яйца. Дата: 9 апреля. Пасха. Саня всё продумал: воскресный день, чтобы никого не задержали на работе. Обеденное время, чтобы милиция и дружинники не могли в темноте скрыто не пустить к нему гостей. И фотографировать днем проще. Наверное, вторая Наталия составляет сейчас списки гостей. Саня хочет именитых, но тех, кто не откажет прийти несмотря на проблемы после. Кто в этих списках? Всё те же, что приходили и к нам с Саней. Кому без разницы с кем Солженицын. Лишь бы не с советской властью.
ВОРОНЯНСКАЯ: АИ в Ленинграде. Требует выкопать копию «Архипа». Я говорю: «Копайте, я не буду!». Земля мерзлая. Март. Мой «Архип» со мной.
РЕШЕТОВСКАЯ: Властями сорвана акция по вручению Солженицыну знаков лауреата Нобелевской премии. Меня не приглашали. Светлая Пасха.
ВОРОНЯНСКАЯ: Александр Исаич предлагает Нобелевскому комитету наградить премией Набокова. Да как это всем раньше в голову не пришло? Восхищаюсь им! Набоковым! Люблю Солженицына!
РЕШЕТОВСКАЯ: В Борзовке на стене прибит «план посевной», на котором нарисовано Саниной рукой расположение грядок с указанием, что где посажено. Слева направо столбики с датами. Я сажаю любимый Санин зеленый горошек и вношу об этом пометку.
ВОРОНЯНСКАЯ: АИ всегда говорил, что «Архип» увидит свет только после его смерти. А сейчас, может, передумал. Делюсь с Ниной Пахтусовой своим волнением и испугом. Если «Архип» выйдет, он убьет Александра Исаича. Какой жестокий и великий роман. Чтобы выйти к читателю, он должен убить создателя.
РЕШЕТОВСКАЯ: Суд Рязани выносит решение о расторжении брака.

Саня им сказал, что я много лет прожила с ним рядом, так и не вникнув в существо и смысл его работы, они ему поверили и развели нас.
ВОРОНЯНСКАЯ: Может, он боится, что Наталия Алексеевна донесёт, и он погибнет вместе с неопубликованным «Архипом»? И поэтому раздумывает… А всё же мы перепечатывали книгу вместе, и никто не предаст. Нельзя не доверять людям.
РЕШЕТОВСКАЯ: Я подала обжалование. Забираю посевные в доказательство общего имущества и не фиктивности нашего брака для третьего суда. Саня тут, пишет. Говорим, он обвиняет меня в том, что я хочу быть его вдовой, а не женой. Да разве я хочу его смерти? Он же бессмертный.
ВОРОНЯНСКАЯ: Сочиняю АИ красочное описание, как при облетающей листве я с Самутиным разжигаю костер, и как рыдаю, когда горит машинопись «Архипелага». Рыдаю я на самом деле.
РЕШЕТОВСКАЯ: 23-го сентября у Сани рождается сын Игнат. Лет 6 назад, в такую же осень, муж оставил мне запечатанный конверт с надписью «Consuelo» и попросил прочесть его, если мне станет особенно тоскливо. Перечитываю его чаще, чем святцы: «Если вчувствоваться и вдуматься, то с годами наши связи с тобой становятся только прочнее и вечнее. Всё отходит и отойдёт как тленное и временное: смятения чувств, столкновения самолюбий, вспышки гнева, несправедливые обиды. Вспомни, они ведь не длились никогда подолгу, всегда их вытесняли любовь и жалость бесконечная друг к другу. Тебе больно, тотчас больно и мне».
ВОРОНЯНСКАЯ: АИ доволен моим письмом, отвечает, что скоро, по его прогнозу весной 1975-го, издаст и подарит мне настоящего «Архипа».
РЕШЕТОВСКАЯ: На даче Ростроповича встречаюсь с мужем и второй Наталией. В зале, где Ростропович пил со мной на брудершафт и говорил: Наташа, ведь это на всю жизнь! Другая теперь здесь Наташа. И детские голоса. А я молодой сделала аборт от Сани, он тогда еще не хотел ребенка.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Наталия Дмитриевна с 12 лет на трофейной «Торпеде» с перепаянным русским шрифтом, добиваясь скорости, перепечатывала «Витязя в тигровой шкуре». В старших классах «издавала» домашнее «избранное» Мандельштама и Цветаевой, составленное из переписанных у букинистического прилавка стихов. С первого же университетского года участвует в «Самиздате».
РЕШЕТОВСКАЯ: Вторая Наталия просит у меня прощения 3 раза, и я отзываю заявление о нерасторжении брака. Я не бывшая жена, я первая жена.
ВОРОНЯНСКАЯ: У АИ мать машинистка-стенографистка, вот его и тянет всю жизнь к машинисткам. Коль любить, так без рассудку!
РЕШЕТОВСКАЯ: Отпечатываю для раздачи открытки с мамой, она на них читает новогодние поздравления. Санины, нам с ней их слали меньше. Мама умерла 23-го января. Рак. Кладбище рядом с больницей, как у Сани в «Раковом корпусе». Как в Ташкенте. Хороним под трио Чайковского «Памяти великого художника» и «Страсти по Матфею» Баха. Магнитофон «Сони» со мной.
ВОРОНЯНСКАЯ: Твержу 66-й сонет Шекспира «Зову я смерть»...
РЕШЕТОВСКАЯ: Жорес Медведев написал статью «В защиту Солженицына». Мол, Саня ничего со мной не делит, а забирает только письменный стол. А что мы еще нажили вместе? Что еще можно у меня забрать? Холодильник? Пианино «Лира»?
ВОРОНЯНСКАЯ: Распускают слухи, что АИ закупается в валютных магазинах «Берёзка». А если и так? Там ведь книги продают неконъюнктурные. Мандельштама, Цветаеву... Из Парижа мне денежный перевод от выдуманного лица. Это АИ. Делится нобелевской премией. Все мы выдуманные лица.
РЕШЕТОВСКАЯ: Даю свое первое интервью в жизни. Корреспондент говорит, что в моих ответах видна литературная жилка. Спрашивает, помогала ли я Солженицыну? Отвечаю, что как раз наоборот, я позаимствовала что-то у него, когда общалась с ним, печатала ему.
ВОРОНЯНСКАЯ: У меня новая соседка — племянница отставного прокурора. Медсестра по образованию. Даю ей читать книги. Недавно нашла для неё в своем шкафу Лу Синя. Возвращает нечитаными, но благодарит и интересуется.
РЕШЕТОВСКАЯ: 11-го мая Саня венчается в храме Ильи Обыденного в Москве. Целую маленькую иконку Спасителя, подаренную Саней, кого мне еще целовать?
ВОРОНЯНСКАЯ: Читаю Нобелевскую речь Александра Исаича… «Однажды взявшись за слово, уже потом никогда не уклониться: писатель — не посторонний судья своим соотечественникам и современникам, он — совиновник во всем зле, совершенном у него на родине или его народом. И если танки его отечества залили кровью асфальт чужой столицы, — то бурые пятна навек зашлепали лицо писателя. И если в роковую ночь удушили спящего доверчивого Друга, — то на ладонях писателя синяки от той веревки…».
РЕШЕТОВСКАЯ: Саня том за томом читал «Литературную энциклопедию». Биографии писателей, разбор их произведений. Всё самое главное выписывал на отдельном, чаще всего тетрадном листе, который потом помещался в специальную папку в алфавитном порядке.

«Русская литература», «Советская литература», «Западная литература»… Огромные папки о книгах, которые в нашей семье не прочитали. И вот он один из писателей, которые войдут в энциклопедию.
ВОРОНЯНСКАЯ: Мы с Ниной Пахтусовой…
РЕШЕТОВСКАЯ: Невидимкой Солженицына.
ВОРОНЯНСКАЯ: Мы с Ниной Пахтусовой едем в Крым. Я невылеченная. Задыхаюсь по горным склонам, поднимаюсь, хромая, дышу.
РЕШЕТОВСКАЯ: Саня обещает построить в Борзовке второй дом, для меня. Нанимает мастера, но тот строить не спешит. О наших сложных отношениях знает весь поселок. Боится, не заплатят за построенный дом, если опять мы оброним хрупкий мир между нами.
ВОРОНЯНСКАЯ: Мы знакомимся с журналистом, московским поэтом из непечатаемых, Генрихом Моисеевичем Рудяковым. Он моложе нас, но он наш первый друг, читаем друг другу стихи на берегу моря. Я ему Гумилева, а он мне себя.
РЕШЕТОВСКАЯ: Сане на съемную дачу в Фирсановке присылают письма: «Мы — не

гангстеры, вы передаёте нам 100 тысяч долларов, взамен — мы гарантируем вам спокойствие и неприкосновенность Вашей семьи». Считает, его так за границу выживают. Заклейка конверта делается после штампа почтового приёма. Как у ведомственных служб.
ВОРОНЯНСКАЯ: Он замечательно говорит о литературе. Я зову его к себе в Ленинград читать «Раковый корпус». Нине он кажется подозрительным. Нельзя всю жизнь не доверять людям! Горячо доказываю его невиновность. Он понимает поэзию Гумилева.
РЕШЕТОВСКАЯ: Как чудно: Саня из невидимки превратился в Нобелевского лауреата, а я из жены — в невидимку. Включаю «Мелодию». По УКВ звучит «Трио памяти великого артиста» Чайковского, потом — сонаты Бетховена. Думаю о маме…
ВОРОНЯНСКАЯ: Генрих Моисеевич купил нам с Ниной билеты на обратный поезд, обещал приехать. В Ленинграде нас встретили прямо в вагоне.
РЕШЕТОВСКАЯ: Перебираю пословицы напечатанные Лилечкой — моей племянницей — для Сани. Завел ли он вазу с ними? Или только у меня эти бумажки остались... Кладу их в конфетницу-лодочку, подаренную моими коллегами в день моего увольнения, и вытягиваю: «Что день, то радость, а слез не убывает». Перетягиваю: «Любовь — кольцо, а у кольца нет конца»... Хочу опять перетянуть, а потом пугаюсь... Неизвестно, что выйдет.
ВОРОНЯНСКАЯ: Следователь говорит с гордостью первыми словами: «После моих допросов люди вешаются».
РЕШЕТОВСКАЯ: Когда ты невидимка, очень сложно не убить себя. Ты же как призрак. Саня как-то бросил мне: «Напиши красным карандашом свое «Я» и зачеркни его. Тогда ты успокоишься!». Я зачеркиваю, зачеркиваю, зачеркиваю. Но неспокойно мне.
ВОРОНЯНСКАЯ: Спрашивают. Губы трескаются. На себе самой впервые испытываю всё, о чем у Александра Исаевича читала. Как точно он всё описывает. Всё так. Как в «ГУЛаге».
РЕШЕТОВСКАЯ: Я на Борзовке после развода захоронила любимую фотографию Сани. Он косил траву и нашел. Злится, как я при жизни его хороню. А он меня?




ВОРОНЯНСКАЯ: «Архип» — это голова Исаича, так хорошо, что она в таком надежном месте... в земле. В земле дачи Самутина, того Самутина, который Александру Исаичу стол подарил. Стол с Александром Исаичем не расстается, он ему писать помогает. А я здесь.
РЕШЕТОВСКАЯ: Саня всегда говорит, раньше мне говорил... Что земля хранит тайны надежней людей. Ничего не находят лопатами, человек подсказывает, где копать. Я Саню из «шарашки» не дождалась, к другому ушла. Он просил приехать, рукописи забрать — не приехала. Он скрутил тогда листы по нескольку в трубочки, а трубочки натолкал в бутылку из-под шампанского. Бутылку закопал, и всё сохранилось. Кроме нашего брака. Я к нему вернулась, когда он на свободу вышел. А он мне тех рукописей не простил. И неважно, что до этого всю войну я его мальчишеские рукописи на себе носила. Из города в город.
ВОРОНЯНСКАЯ: Как легко мне жить с Тобой, Господи! Как легко мне верить в Тебя!
Когда расступается в недоумении или сникает ум мой, когда умнейшие люди

не видят дальше сегодняшнего вечера и не знают, что надо делать завтра,

Ты снисылаешь мне ясную уверенность, что Ты есть, и что Ты позаботишься,

чтобы не все пути добра были закрыты. На хребте славы земной я с удивлением оглядываюсь на тот путь через безнадёжность сюда, откуда и я смог послать человечеству

отблеск лучей Твоих. И сколько надо будет, чтобы я их ещё отразил,

Ты дашь мне. А сколько не успею, значит, Ты определил это другим.
РЕШЕТОВСКАЯ: Реальной работы Саня с Елизаветой Денисовной не вел уже 3 года, и не виделись почти. Свидания, не подкрепленные делом каким-либо, — не его стихия...
ВОРОНЯНСКАЯ: А вдруг погибнут другие экземпляры? Не могла жечь. Я читала как-то Брэдбери на языке оригинала. Не могу книги жечь. Я не пожарник.
РЕШЕТОВСКАЯ: Воронянская выдержала 5 дней непрерывных допросов, то есть 120 часов «конвейера».
ГОЛОС: Конвейер - это непрерывный допрос. Без сна, еды, возвращения в камеру. Следователи меняются, а ты остаешься. Они приходят выспавшиеся и поевшие. А ты стоишь и отвечаешь перед ними.
ВОРОНЯНСКАЯ: Я в кардиоревматическом диспансере. Как сюда попала, не понимаю. Демоны, шерстяные родственники, меня кусают и царапают изнутри. Остро их предчувствую.
РЕШЕТОВСКАЯ: Саня в Борзовке. Светлову в тяжелой беременности и детей, несмотря на регулярные письма с угрозами, оставил на другой даче — в Фирсановке. Он там не может работать. Из-за низких самолётов, шумно.
ВОРОНЯНСКАЯ: За мной следят, и в квартире тоже. Я — Иуда, скольких невинных людей я предала! Нет дневника. Забрали. У Александра Исаича «Реквием» от меня, Верди.
РЕШЕТОВСКАЯ: Саня пишет тут письмо вождям Советского Союза. Плачет. Любит нашу Борзовку. Приговаривает: «Чем она хуже Ясной Поляны?».
ВОРОНЯНСКАЯ: Нина проходила мимо: окна у меня не светятся, дергает петлю — никто не выходит. Не могу я выйти, Нина.
РЕШЕТОВСКАЯ: Разлагающееся тело обнаруживают в комнате только четыре дня спустя; на Успение Богородицы. Портрет Солженицына на столе окружен огарками свечей, зажжённых накануне… Сама в шнуре электропровода, вся — электричество, вся искрит. По документам смерть Воронянской наступила 23-го августа в 18 часов от «механической асфиксии».

Труп в Боткинских бараках. Потом Южное кладбище, далёкое, загородное, в сторону Пулковских высот. Прямоугольники по 36 рядов и 24 могилы в каждом без крестов и оград. На поминках медсестра, внучка прокурора за рюмкой говорит: «Были ножевые ранения, так не вешаются». Неграмотная единственная родственница Дуся, троюродная сестра причитает: «До смерти довела интеллигенция». Интеллигенции на похоронах практически не было. Пришел Самутин и еще 3 невидимки.

А я жива. У меня жизнь с душою Солженицына. Под подушкой держу ключ от своей квартиры. Все эти дни, что мы не вместе. Если Саня всё же приедет, отдам ему ключ, пусть только вернется.

Вспоминается первое письмо Кью Сане. «Кланяюсь, кланяюсь за всё до земли».
ВОРОНЯНСКАЯ: АИ в «Теленке» напишет обо мне: «Ни часа, ни даже минуты уныния я не успел испытать в этот раз. Жаль было бедную опрометчивую женщину с её порывом

- сохранить эту книгу лучше меня, и вот погубившую - и её, и

себя, и многих. Но, достаточно уже учёный на таких изломах,

я в шевеленьи волос теменных провижу: Божий перст! Это ты!

Благодарю за науку!»

(передохнув)

«3-го вечером я узнал, 5-го вечером посылал не только

извещение о взятии "Архипелага" - но распоряжение:

немедленно печатать!»
МУЗЫКА, СЫГРАННАЯ НА ПЕЧАТНЫХ МАШИНКАХ, ГОЛОСА
РАДИЙНЫЙ ГОЛОС («ФОРВЕРТС»): «Огненный знак вопроса над 50-летием советской власти, над всем советским экспериментом с 1918 г.».
Суперфин Габриэль Гаврилович — невидимка, выдал Солженицыну документы в Центральном военно-историческом архиве, через 10 лет приговорен по статье 70 Уголовного кодекса РСФСР (антисоветская агитация и пропаганда) к пяти годам заключения и двум годам ссылки.

Хохлушкин Игорь Николаевич — невидимка.

Порт Марта Мартыновна — невидимка.

Каверин Николай Вениаминович — невидимка.

Левитская Надежда Григорьевна — невидимка.

Семёнов Николай Андреевич — невидимка.

Удгорд Нильс Мортен — невидимка.

Бухарина Надежда Васильевна — невидимка.

Яковлева Анна Ивановна — невидимка.

Гершуни Владимир Львович — невидимка.

Шиповальников Виктор Григорьевич — невидимка, свидетельствовал для «Архипелага ГУЛага» о своем заключении по обвинению «социально опасный элемент». Отказался выступить против Солженицына в «Журнале Московской Патриархии», претерпел гонения в церкви, где служил священником.

Берзер Анна Самойловна — невидимка.

Осённов Сергей Иванович — невидимка.

Гинзбург Александр Ильич — невидимка.

Бутурлин Александр Сергеевич — невидимка.

Кобозев Николай Иванович — невидимка.

Зайончковский Пётр Андреевич — невидимка.

Радугина Наталья Евгеньевна — невидимка.

Курдюмов Валерий Николаевич — невидимка, в 1971 году переснял на пленку для передачи на Запад три тома «Архипелага ГУЛага», через 3 года меня вызвали на Лубянку.

Тэнно Наталья Константиновна — невидимка.

Уоллес Ричард — невидимка.

Капанадзе Ламара Андреевна — невидимка.

Аман Ив — невидимка.

Крыжановская Ольга Константиновна — невидимка.

Дурова Анастасия Борисовна — невидимка.

Карбе Юрий Васильевич — невидимка.

Храбровицкий Александр Вениаминович — невидимка, собирал материалы к «Архипелагу ГУЛагу», как враг народа был вынужден переехать из Москвы в Пензу.
1   2   3   4   5   6