Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Марта Райцес




страница4/6
Дата06.07.2018
Размер1.06 Mb.
1   2   3   4   5   6
РЕШЕТОВСКАЯ: Умирает Константин Иванович Чуковский. Сане вдвойне грустно. После смерти Чуковского найдено письмо Александру Исаичу, не отправленное к юбилею …«Дорогой Александр Исаевич! В дни Вашего праздника я был дьявольски болен... А хотелось написать большое письмо — длинное признание в любви. Сейчас мне полегчало, но длинное письмо мне ещё не под силу, поэтому я скажу в двух словах, как горжусь я нашей дружбой, и как я радуюсь, что Вам всего только 50 лет. Обнимаю Вас, целую и приветствую Вашу милую семью». Саня на похороны не поедет. Когда-то Корней Иванович приводил Саню к могиле своей жены, туда, где должны были со временем похоронить и его. Теперь муж и жена лежат рядом... Мне и Чуковского жаль, и себя жаль. Всё у нас не по-человечески... При жизни в разных комнатах лежим. ВОРОНЯНСКАЯ: 3000 рублей Чуковский по завещанию наследует Александру Исаичу. Пусть земля ему будет пухом! Царствие небесное! У внучки Чуковского в самых различных организациях спрашивают: будут ли они судиться из-за наследства с Солженицыным... Какой позор. Елена Цезаревна судиться не будет. Мы с ней «Архипа» перепечатывали. В квартире Чуковских с 65-го есть комната Солженицына, и у него свой ключ. Я бы тоже отдала ему и ключ, и комнату, и 3000, но нет ничего у меня. Только нездоровье. РЕШЕТОВСКАЯ: В Рязань маме приносят деньги для Солженицына. Ведь не печатают, чем жить.. Посетители из Пензы, из Грозного. Деньги всем возвращаем, но сердечно благодарим. Одновременно получаем ценную бандероль с конфетами из Тарту и посылку с медом, налитым в две бутылки из-под шампанского. На ящиках нет точного адреса, просто: «Рязань. Отделение СП. А. И. Солженицыну». ВОРОНЯНСКАЯ: Я пишу АИ письма. Удобно ли ему их жечь в гостях РЕШЕТОВСКАЯ: Саня занят рассылкой «Открытого письма секретариату СП РСФСР». Папка под номером 62 с материалами об исключении Сани из членов Союза писателей, с трудом вмещает письма. Луи Арагон, Эльза Триоле, Жан-Поль Сартр , Артур Миллер, Стейнбек, Стравинский... Все за Саню. ВОРОНЯНСКАЯ: Один Советский Союз против. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня читает в «Новом мире» письма Буниной, жены писателя. Просит мои дневники, которые признает за мое хобби, а основным делом для меня считает перепечатку его писем с небольшими комментариями. Я просила давно, испугана и рада вниманию. Отношу тетради наверх, сама, внутренне затаясь, покачиваюсь в гамаке, ожидая, когда он кончит и позовет. Прочел две главы и одобряет. Находит, что в общем неплохо, хотя не всегда много помню. Если б я всё помнила, как бы мы жили ВОРОНЯНСКАЯ: Только Нина - мой друг и невидимка Исаича знает, что я веду дневник. Я называю его «Дневником конспиратора». В нем все мои встречи с АИ. РЕШЕТОВСКАЯ: Проезжаем на Денисе усадьбу Толстого. «О, но разве здесь красивее, чем у нас в Борзовке» — восклицает муж. Смотрю на усадьбу его глазами. У нас красивее. По возвращении к нам фотографирую мужа с Екатериной Фердинандовной на большой дубовой скамье, среди смородины. Саня хочет переписать на неё Борзовку. На всякий случай. ВОРОНЯНСКАЯ: Пришли две заказчицы на частную машинописную работу, взяли образец шрифта и никакого заказа не сделали. Что с моим шрифтом им не так РЕШЕТОВСКАЯ: Я пакую в Рязани кафедру, за которой Саня иногда работает стоя, и двухэтажный столик на колесиках. Ему нужно иметь все любимые столы под рукой, рядом. Другие жены кровати в центре комнат ставят, а у нас в любом доме главное — письменный стол. Хочу привезти свой рояль. Мильевна — невидимка Солженицына, которую он устроил к Растоповичу на дачу сторожихой, подает реплику: «Вы бы уж лучше не мечтали!». ВОРОНЯНСКАЯ: В день рождения Александра Исаича включаю вместо пластинок радио. Диктор зачитывает полный текст его Открытого письма. Подарок всем нам! РЕШЕТОВСКАЯ: Новый год празднуем у Ростроповичей, Мильевна зачитывает каламбур НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ поют не стройно: Слава и иже Пируют в Париже Мы же, Поднявшись в трактир На свой микропир, Пьем Славину славу, Пьем Санину славу И готовы в поход В новый год! ВОРОНЯНСКАЯ: Включила пластинку. Но стены узкие и соседи-троглодиты что-то через них кричат классикам и заглушают их на век. В новогоднюю ночь загадываю быть полезной Солженицыну. РЕШЕТОВСКАЯ: Лилечке, своей племяннице, которую готовлю в помощницы мужа вместо дочери, которой нет, передаю письмо от Сани. В нем указания: «1) Овладеть искусством вести дневник (когда овладеешь и утвердишься в этом намерении — получишь от меня в подарок хорошую тетрадку). 2) Попробовать поучиться печатать на машинке (если не заболят кончики пальцев). 3) Учиться фото-печатать. 4) Помочь тёте Наташе разбирать наши книжные завалы. И обязательно каждый день гуляй на свежем воздухе. Целую тебя». ВОРОНЯНСКАЯ: Привычка АИ слушать радио вместо музыки ссорит меня с пластинками. Больше неоткуда узнать его новости. И там с помехами. Твардовский ушел из «Нового мира». РЕШЕТОВСКАЯ: Саня выезжает в Москву. По возвращении рассказывает, что там чистили столы. Рукописи в корзинах, авторы выхватывали и забирали свои. Говорит, это походило на массовый арест редакции или на высылку, эвакуацию. Кто-то даже пил — поминал водкой «Новый мир». Жаль Твардовского. Саня вспоминает, как в августе научил его оставлять копии писем при шариковой ручке. Трифонович, с его слов, очень обрадовался, сказал: «А то ведь не всё машинистке дашь». Саня замолкает. Смотрю пристально, влюбленно. Неужели есть у него от меня секреты Я же не Чуковская. Не Воронянская, не невидимка. ВОРОНЯНСКАЯ: Думаю в темноте, что объяснять творения мира игрою случая так же наивно, как симфонии Бетховена — случайно очутившимися на бумаге точками. РЕШЕТОВСКАЯ: 27-го апреля наше с Саней 25-летие. Хотя с даты нашей свадьбы прошло 30 лет. Но не все годы Саня мне засчитывает... Мама дарит набор чайных серебряных ложечек, как принято на серебряную свадьбу. Саня говорит тост: «Нас хотели разлучить, но теперь выпьем за то, чтобы до гроба быть вместе! Кто нас хотел разлучить Наверное, Советский Союз, пью до дна за нас, молчание золото». ВОРОНЯНСКАЯ: Поздравляю! РЕШЕТОВСКАЯ: Перед обедом бегаем на лыжах. Саня иногда останавливается и записывает в блокнотик идеи для завтрашней главы. Так каждый день. Вроде бегаем по кругу. ВОРОНЯНСКАЯ (тихо по памяти читает Шэкспира): «Зову я смерть. Мне видеть невтерпёж Достоинство, что просит подаянья, Над простотой глумящуюся ложь, Ничтожество в роскошном одеяньи, И совершенству ложный приговор, И девственность, поруганную грубо, И неуместной почести позор, И мощь в плену у немощи беззубой, И прямоту, что глупостью слывёт, И глупость в маске мудреца, пророка, И вдохновения зажатый рот, И праведность на службе у порока. Всё мерзостно, что вижу я вокруг… Но как тебя покинуть, милый друг!» РЕШЕТОВСКАЯ (громче ВОРОНЯНСКОЙ, одновременно с ней после нескольких строф, заглушая ее стих): Муж говорит, что весьма возможно, ему будет присуждена Нобелевская премия. Создается очень сложная ситуация: могут разрешить поехать в Швецию за ее получением, но могут не разрешить вернуться обратно... Ведь после исключения из Союза писателей ему фактически предложено выехать из Советского Союза. Как же поступить Он обязательно поедет вместе со мной. А как мама Слушаю его и любуюсь нашей Борзовкой, как в последний раз. ВОРОНЯНСКАЯ: Получаю фотографию от Наталии Алексеевны: АИ стоит под ореховым деревом в кругу ирисов. Подпись: «В круге первом». Рассматриваю каждый цветочек. Какое благо. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня ни с чего: — Давай расстанемся. — Но... почему.. — Вот ты вовсю стараешься, чтобы мне угодить, а мне лучше, когда тебя нет. Привожу в порядок своё огромное «секретарское хозяйство», включающее до 80 папок. Разве беспорядок во всех делах лучше Пью успокоительные неделю, или две, или несколько дней. Выезжаем с одной из невидимок из Рязани в Борзовку. Съезжаем в кювет. Это всё моя успокоительная трава, на себя нельзя после неё полагаться. А на Саню никогда нельзя. Он не человек, писатель. ВОРОНЯНСКАЯ: Аритмия. Сердце выпрыгивает из груди. Устало чувствовать так сильно в слабом теле. РЕШЕТОВСКАЯ: Стук в окно. Я одна во флигельке у Ростроповичей. Муж! Я не выдерживаю и плачу, он тут так редко теперь бывает. «Я думал, что ты здесь хорошо работаешь, в хорошем состоянии, а ты, оказывается, рыдаешь здесь», — говорит Саня. Мой Саня. ВОРОНЯНСКАЯ: Мой дневник конспиратора растет, пока я старею. РЕШЕТОВСКАЯ: Письмо от Сани: «Душа моя родная, дорогая! Глазки мои серенькие!..» Нет, это всё неважно. Дальше, дальше... В чём же суть.. Листаю страницу за страницей. Напряженно выискиваю то, что должно, я чувствую, что что-то должно сокрушить... А-а-а!.. Вот оно, это слово — одно, но за которым бездна. Ребенок! Зачем мне читать эти плотно исписанные страницы Все строчки слились в одно это слово, за которым два образа: есть ведь ещё и женщина — женщина, которая отныне накрепко связана с м о и м мужем. Больше ничего не надо знать. Зачем ему понадобилось писать мне так много.. Довольно одного этого слова: ребенок. ВОРОНЯНСКАЯ закрывает уши руками. НЕВИДИМКИ вступают в рассказ. СВЕТЛОВА (из темноты): Вышла из помощниц. Одна из невидимок. РЕШЕТОВСКАЯ: Спрашивает, прочла ли. Я порвала. «Порвала письмо, которое я писал тебе целую неделю»... Сокрушается. Он предвидел это и сделал копию. СВЕТЛОВА (из темноты): Она с ГУЛаговской семейной историей. Помнит, как бабушка откладывала всякое непортящееся — «деду»; отправлять посылки бабушка и внучка ездили за 100-й километр. РЕШЕТОВСКАЯ: Я звоню Ростроповичу. Спрашиваю, друг ли он мне тоже или только Санин... Слышу от него в трубку: — Огромный! СВЕТЛОВА (из темноты): Она учится в аспирантуре, живет с мамой, отчимом и шестилетним сыном Митей, которого родила в 62-м, на пятом курсе. В разводе уже четыре года. РЕШЕТОВСКАЯ: На столе в своей комнате я вижу нашу машинку «Колибри». На ней лежит баночка черной икры, шоколадка «Тоблер» и записка: «Это я вёз к твоему несчастливому дню именин…». Так уже 8 сентября... Рядом с машинкой ещё несколько листков, исписанных рукой мужа. Из них следует, что я должна продолжать вести семейные расходы. СВЕТЛОВА (из темноты): Это и её именины тоже. Её зовут Наташа Светлова. ВОРОНЯНСКАЯ: У Герцена тоже было две жены и две Наташи. Это литературная традиция. РЕШЕТОВСКАЯ: Останавливаюсь возле телефонной будки с автоматом, чтобы позвонить, не помню уж кому и зачем. Месяц с именин в забытье. И отчетливо слышу, как молодой человек кому-то говорит в трубку, что Солженицыну дали Нобелевскую премию. Но я же с занятий фортепиано. Почему мне не сказали там Пожалели, у меня дрожали руки. Звоню на дачу Ростроповича. К своему удивлению, слышу голос мужа. Сейчас час, когда он работает в кабинете. Оказывается, мой звонок — уже четвертый! Потому не отходит от телефона в ожидании следующих: все равно его работу прервут! ВОРОНЯНСКАЯ: «За нравственную силу произведений, возрождающую лучшие традиции русской литературы». АИ... У Александра Исаича есть список, куда он после каждого награждения вписывает фамилию нового нобелевского лауреата по литературе. И наконец-то это его фамилия: Солженицын! Плачу, плачу от счастья. СВЕТЛОВА (из темноты): В аспирантуре Светлова занимается статистическими закономерностями, свойственными языку, построением «Теоретических моделей прозаического текста, не подчиненного специальным ритмическим тенденциям». Выбор беспартийной математики в обход партийной литературы, как след в след за Александром Исаичем. РЕШЕТОВСКАЯ: Муж просит разложить письма и поздравительные телеграммы по папкам. Кричу: «Так, значит, тебе нужно, чтобы я это делала Я не хочу делать ничего такого, что ты считаешь незначительным…». Ребенок... Ребенок... В ночь сажусь разбирать письма. На утро я так слаба, что муж несет мне кофе в постель. СВЕТЛОВА (из темноты): После аспирантуры она собирается вернуться в Лабораторию; но заявление отклоняют. О её связи с Александром Исаичем знают на Лубянке. Везде кроме дома. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня провожает меня на электричку, ведя велосипед, нагруженный моими вещами. Он говорит о возможных сложностях иного порядка для всех нас: если вдруг вызовут в самое страшное учреждение... «Все должны вести себя героически», — мнение мужа. А разве считает он меня способной на геройство Меня, а не её Кричу ему: «Работай!». Другой человек обиделся бы, а этому пожелание. ДРУГОЙ ГОЛОС: Весной 49-го года Наталия Алексеевна тоже была уволена из Московского университета фактически после того, как стало известно, что её муж — Солженицын, политический заключенный. РЕШЕТОВСКАЯ кивает. СВЕТЛОВА (из темноты): Она моя дочь. РЕШЕТОВСКАЯ: Муж дописывает письмо к Суслову, предлагает в нем меры по оздоровлению ситуации вокруг его текстов в связи с присуждением премии. За чаем после работы спрашивает, не могу ли я пожертвовать для троих ЕЩЕ ОДИН ГОЛОС: Она дочь Екатерины Фердинандовны, сверстницы Наталии Алексеевны, которую она всегда провожает с цветами. РЕШЕТОВСКАЯ: Убираю со стола, мою посуду, говорю, что пойду поиграть на «Ямахе». Снова и снова я увлеченно играю первую часть 3-го концерта Бетховена. Мне нужна именно музыка Бетховена: мужественная, сильная... Ни слезинки... Вернувшись, захожу к мужу в последний раз сказать ему «спокойной ночи!», запечатлеть в себе его образ... Он приподнимается, хорошо смотрит на меня, желает спокойной ночи и крестит меня. Приношу из кухни в свою комнату чашку с водой. Подогреть не решаюсь: не вызвать бы подозрения! Мы на ночь никогда чая не пьем. Ложусь, не раздеваясь. Понимаю, что меня будут пытаться вернуть к жизни, а так не будет лишних хлопот одевать... Уже в постели торопливо пишу, подготовив три конверта. Саню прошу, если не проклянет, похоронить на кладбище деревни Рождество, поближе к нашей Борзовочке. Веронике, сестре, пишу, в чём меня похоронить. В завещании пишу о деньгах, которые завещаю маме, а после её смерти — двум своим двоюродным сестрам. Пишу, чтоб носильные мои вещи разделили между сестрами и племянницами. Ложусь на конверты. Поглощаю одну пилюлю за другой, предварительно каждую разжевываю, а потом уже запиваю — чтоб скорей растворялись! И так... все тридцать шесть. С чувством облегчения, освобождения от страданий, ложусь на левый бок, спиной к стене, как привыкла засыпать, и успокоенно закрываю глаза… Праздник Покрова Божьей Матери. СВЕТЛОВА: Весь 69-й они занимались передачей дел. И задокументировали это через швейцарского адвоката, чтобы он защищал их общие интересы. Александра Исаича и Наталии Дмитриевны Светловой. РЕШЕТОВСКАЯ: Я в психоневрологическом отделении Мосгорклинической больницы №1. У Сани книга упала, а я не крикнула, не спросила, в порядке ли он Вот он и зашел в комнату. Вызвал врача. Потом на велосипед и поехал впереди санитарной машины, чтобы вывести её скорее на Московское шоссе, а потом вернулся. В больницу не поехал. 3 дня комы. СВЕТЛОВА (из темноты): Он решил передать ей всё свое наследие еще до 69-го. Написанное, и окончательные редакции, и промежуточные, заготовки, заметки, подсобные материалы… РЕШЕТОВСКАЯ: Вхожу к Сане такая слабенькая, чуть ли не шатаясь. А тут силы вливаются в меня через его глаза, через голос, через прикосновение его рук... Это поистине воскрешение. Я написала здесь молитву... Свою… Видимо от неё Санино лицо смягчилось… «Господи! Мне боязно верить состоянию, всё более и более охватывающему меня. Чувствуется и представляется так, будто поступком своим я погасила всю долго томившую меня горечь, очистила наше прошлое, изгнала из него всю боль, всю тяжесть, смыла всю скверну последних лет. Уйдя и волею Твоей вернувшись, я вернула себе свое прошлое, но отныне оно стало для меня чистым, обновленным. Всё это чистое — снова моё, совсем моё! Боже! Дай удержать мне на весь остаток жизни то чувство, которого мне так недоставало раньше и которое пришло ко мне сейчас, через небытие, вместе с новым рождением — радоваться малому! Вот только что дождик прошел, улицы умылись — как хорошо! Я же от всего сама, сама добровольно отказалась! На что же я могу претендовать Чего могу требовать от жизни От него От Бога Всё, что получу, любой пустяк — уже дар мне! Если увижу его с добрым лицом — радость неизбывная! Потянется с ним ниточка дальше — ещё большая радость, ещё больший дар! Боже мой! Боже мой! Сохрани мне это прекрасное чувство, в меня вселившееся! Дай мне во всем хорошем, что ждет меня, видеть только незаслуженные дары Твои! Только дары!» Слушает. «Когда же можно тебе выписаться», — спрашивает. Я иду, ищу врача, прошу, отпускают сейчас. «А завтра и в Рязань съездим», — говорит муж. Значит, разводимся. Запила таблетки комнатной водой, а надо было горячей. СВЕТЛОВА (из темноты): Они познакомились в 68-м году. До юбилея Александра Исаича, публикации «Ракового корпуса» за границей, его исключения из Союза писателей — 28-го августа 68-го года. РЕШЕТОВСКАЯ: Без четверти восемь, я на Казанском вокзале. Муж предусмотрел занятие на время поезда. Читает и правит «Августа четырнадцатого». Несколько рукописных листов дает мне, это главы, где использованы мои данные по Ростову. Говорит, что я хорошо собрала! Даже с избытком! Его слова ласкают меня: оценил сделанное... «Как я люблю, когда у нас с тобой общие дела!», — радуюсь я. Вот и сегодня: хоть разводные, но общие... В загсе реорганизация. Нас не развели. ВОРОНЯНСКАЯ: 31-го октября Ростропович отправляет открытое письмо в защиту Солженицына в газеты. Нахожу пластинку с ним. Слушаю благодарно. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня спрашивает, будет ли мне обидно, если он получит премию с ней. А какое она имеет отношение к этой премии Когда я вычитывала, перепечатывала, искала материалы… Говорю со всей твердостью: С ней ты будешь получать вторую... ВОРОНЯНСКАЯ: Нобелевской премии второй раз не дают... РЕШЕТОВСКАЯ: Привожу в порядок магнитные записи мужа, сколько у меня его голоса. Наговоренные главы из «Консуэло» Санд, отрывки «Ракового корпуса», наши разговоры. Ведет ли вторая Наталия мои блокноты Папки... Они попали в её руки, как столик на колесиках, который моя мама подарила Сане на 50-летие. ВОРОНЯНСКАЯ: Красный ковер, что я отправляла АИ на юбилей, и который он выслал обратно — потускнел. РЕШЕТОВСКАЯ: Нобелевские награды вручают 10-го декабря, накануне дня рождения мужа. Для него эти праздники в этом году сольются в один, а мне нужно уехать. Как можно дальше. Дальше Риги ничего не находится. Там я встречаюсь, по поручению Сани, с одной из невидимок. У неё для передачи конверт с вложенными в него записями, нужными для романа. Слушает грустный мой рассказ и прячет конверт обратно в ящик стола. Она так одна поступает. Остальные передают Сане приветы, письма, поцелуи и слова уважения. ВОРОНЯНСКАЯ: В черте города иностранные радиостанции глушат. А ноги не те, чтобы выйти из Ленинграда... РЕШЕТОВСКАЯ: Дописываю свои мемуары, отпечатываю 10-го декабря. Это мой подарок ко дню рождения Сани. Получилось 52 страницы — столько же ему исполняется лет! ВОРОНЯНСКАЯ: Александр Исаич празднует, наверное, у Ростроповичей. Лежу в своей комнате, за книжными шкафами, и представляю — как это. По одну руку писатель, по другую — композитор. Я бы хотела быть Самутинским столом, который всегда рядом с Солженицыным.
1   2   3   4   5   6