Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Марта Райцес




страница3/6
Дата06.07.2018
Размер1.06 Mb.
1   2   3   4   5   6
ВОРОНЯНСКАЯ: Слух, что могут присудить Нобелевскую премию по литературе Александру Исаевичу. Другие фамилии: Набоков, Белль, Чаплин. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня летом на даче. А я разрываюсь между Рязанью и Борзовкой. Собираю малину, потом ее перетираю с сахаром или варю варенье. Саня сокрушается, что она гибнет. Меня не жалеет, а меня всё реже отпускают в отпуска к нему. ВОРОНЯНСКАЯ: Сижу дома у Самутина за чаем. Шепчу: «Вы понимаете, что, если эта рукопись станет известна — погибнут сотни людей». Леонид Александрович спорит. В комнате пустовато. Александр Исаевич, чуждый всякой роскоши и излишеств, был покорен у Самутина двумя предметами: двухэтажным столиком-каталкой и огромным письменным столом. Самутин подарил ему второй при мне. И как-то много места стало. — Вы не понимаете, — я страдаю, когда кто-то не согласен с АИ. Самутин кивает, то ли понял, то ли успокаивает меня. Говорю: «Слава Богу, Вы признали, что ОН прав». РЕШЕТОВСКАЯ: Александр Исаевич возится с Самутинским столом буквально весь день, разбивая одну за другой клетки, в которых скрываются его мощные части. Так же одну за другой эти части мы с ним вдвоем поднимаем на второй этаж, непонятно как протащив их по нашей узенькой лестнице. Это нелегкое дело. Но я во всем с Саней на равных. ВОРОНЯНСКАЯ: Вспоминаю Борзовку. Ничего не идет в голову, кроме трелей соловья. Из-за закрытых окон не было воздуха, не видно было цветов и деревьев, реки Истьи. РЕШЕТОВСКАЯ: Точный регламент жизни в Борзовке: в 7 ч 45 мин — утренний завтрак, в 13 ч 45 мин — молоко, в 17 ч 45 мин — обед. Всё это связано с радиопередачами. Даже есть снимок: Саня настраивает «Спидолу». Я называю фотографию: «17 часов 45 минут». Иногда к нам заезжает на своей Волге Екатерина Фердинандовна, новая невидимка Александра Исаевича. Меня располагает к ней то, что мы ровесницы. И еще одно совпадение: её дочь зовут Наташей! Екатерина Фердинандовна называет нашу дачку Райским уголком. Да, Твардовский не бывал здесь, но прозвал Борзовку «Охотничьим домиком», а семья Паниных «гайд-парком». Борзовке в этом году 3 года. Мы с Саней отметили сбором грибов. За добрые слова провожаю Екатерину Фердинандовну с букетами цветов. ВОРОНЯНСКАЯ: Это лето меня никто никуда не зовет. Но Шостакович со мной. Дирижирует моей жизнью. РЕШЕТОВСКАЯ: В Ночь на 21 августа — вторжение войск Варшавского договора в Чехословакию. Саня с утра говорит в сердцах: «Стыдно быть советским». ВОРОНЯНСКАЯ: Это перифраз Герцена: «Стыдно быть русским», — о душении Польши. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня говорит: «Это — первая ласточка! Чехословакия кончена. Теперь начнется кампания против Солженицына». С тяжелым сердцем пишу маме и тётям открытку: «Много малины. Перемалываю ее с сахаром. И хозяйничаю, и отдыхаю. Множество цветов радует глаз. Из черноплодки всё время варю компот — вкусно! Всех целуем». Когда мы последний раз с Саней целовались не по-христиански, 3 раза в щеку ВОРОНЯНСКАЯ: При праве нации на самоопределение мы душим не только народы своей федерации, но выходим с танками и на 14-миллионный народ Чехословакии. Давим танками Венгрию. Надо писать десятки томов, чтобы представить подлинную историю России после 1917-го года. Если род человеческий не прикончит себя в безумии, «Архипом» будут заниматься историки, философы, экономисты, социологи, искусствоведы, художники, писатели, композиторы, кинематографисты, артисты и художники всех специальностей всех наций. РЕШЕТОВСКАЯ: По мере того как роман пишется, он постепенно перепечатывается. Для меня, разрывавшейся между приемными экзаменами в институте и хозяйничаньем в Борзовке, труд этот непосилен. Саня говорит, что нашлась еще одна добровольная помощница. Спрашиваю, кто — всех невидимок я знаю по настоящим именам. «Не надо тебе брать лишнего на душу! — говорит, — Пусть она будет полностью законспирирована». ВОРОНЯНСКАЯ: Подрабатываю умением печатать на машинке. Какие глупости пишут люди. И требуют перепечатывать. И платят за это. Прошу у АИ работы для души. Не присылает. Наталия Алексеевна справляется. Её душа спасена. ОТРЫВКИ ЗАПИСЕЙ ЭФИРОВ О СОЛЖЕНИЦЫНЕ НА ЯЗЫКАХ-ОРИГИНАЛАХ ЗАСТАВКА РАДИО «Голос Америки» ДИКТОР (текст приблизительный): Мы говорим о «Круге». Иннокентий Володин говорит писателю Галахову, что большой писатель в стране — это второе правительство. ЗАСТАВКА РАДИО «Голос» ДИКТОР (текст приблизительный): Только что вышел журнал «Тайм» со статьей о «Круге» и о его авторе. Одно из ключевых высказываний романа: «Человек становится полностью свободен, когда он теряет всё». ЗАСТАВКА РАДИО «Голос Америки» ДИКТОР (текст приблизительный): Завтра в Соединенных Штатах большим тиражом выходит роман Солженицына «В круге первом». ВОРОНЯНСКАЯ: Только «Архипа» время не пришло. Но и он заговорит сотнями свидетельств, голосов. ЗАСТАВКА РАДИО «Свобода» ДИКТОР (текст приблизительный): В газете «Нью-Йорк Таймс» помещен блестящий отзыв на «Круг». ЗАСТАВКА РАДИО «Би-Би-Си» ДИКТОР (текст приблизительный): Наших слушателей ждет восемь чтений из глав «Ракового корпуса», романа Алекандра Солженицына, который неделю назад вышел в Англии. РЕШЕТОВСКАЯ: Осень, тянуть больше некуда. Дожидаюсь дня, когда Саня в хорошем настроении, признаюсь ему в своей мечте. Муж соглашается: «В пятьдесят лет женщина может оставить работу». По пути в Рязань я собираю упавшие дубовые листья. На память. А дрожь бежит по спине. Два романа напечатаны на Западе! В их числе и «В круге первом». Неужели всё сойдет благополучно ВОРОНЯНСКАЯ: Молюсь за АИ его же молитвой. РЕШЕТОВСКАЯ: Получаю командировку по научной работе в Ленинград. Возьму с собой туда «Теленка»! Напечатаю на машинке Елизаветы Денисовны. ВОРОНЯНСКАЯ: Убираюсь к приезду Наталии Алексеевны. Первое, что готовлю — печатную машинку. РЕШЕТОВСКАЯ: В первую же минуту, вешая своё пальто, задеваю скрывавшийся от меня телефон. Он падает. Трубка разбивается. Есть у Воронянской телефон… Хозяйка приготовила мне сюрприз: билеты в театр и на концерт. ВОРОНЯНСКАЯ: Мы слушаем Станислава Нейгауза. РЕШЕТОВСКАЯ: Мы в кино на замечательной американской картине «Ключ» с Софи Лорен, поражающей выразительностью своего неподвижного, казалось бы, лица. ВОРОНЯНСКАЯ: Смотрим булгаковского «Мольера» в постановке Эфроса. РЕШЕТОВСКАЯ: «Петлю пополам» из «Теленка» мы с Елизаветой Денисовной напечатали. ВОРОНЯНСКАЯ: Днём в Публичной библиотеке. Из окна любуемся сквером с заснеженными деревьями. Я рассказываю, как я боялась подойти к Александру Исаевичу, как он подбрасывал карандаш. Наталия Алексеевна говорит, что он часто так делает за рабочим столом. Гений. РЕШЕТОВСКАЯ: Воронянская оказалась очень интересным, широко образованным человеком, мне с ней легко и занимательно. А однако то, что она тогда написала мне телеграмму, никогда не сделает нас друзьями. Она Санина невидимка. У меня уже не осталось друзей. Ни видимых, ни невидимых. ВОРОНЯНСКАЯ: Тяжело было ходить с Наталией Алексеевной по Ленинграду. Хромота усаживает меня в «щель». Так шутя я называю свою комнату из-за ее узости. В ней всего одно окно. В конце. РЕШЕТОВСКАЯ: Из Москвы приехала новая «игрушка» — диктофон. Мы ее называем «Дикки». Теперь будет мне легко печатать с него на машинке: нажму кнопку (можно даже ногой на педаль) — остановка, снова нажму — пленка крутится снова, и очень легкая перемотка... Саня перед отъездом в Москву не попрощался с тётями. Замечание сделать нельзя. Услышу в ответ: «Ах, тебе не нравится, уеду!». Ведь к его услугам всякие приглашения от невидимок! А там от него ничего не требуют. ВОРОНЯНСКАЯ: Не спится. Интересно, за границей знают, что такое Архипелаг ГУЛаг или они его искали бы на географическом атласе Можно перевести жестокость с русского языка на другой доступно РЕШЕТОВСКАЯ: После поездки особенно чувствуется, как недостает мужу в городе свежего воздуха. Сидит с холодной грелкой, которую держит левой рукой у головы, а правой пишет. Всегда пишет. По 4 страницы в день. ВОРОНЯНСКАЯ: Скоро у АИ юбилей. Мало выразить свои чувства в словах, я отправляю в подарок ковер. Ярко-красный! За месяц до дня, чтобы поздравить первой. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня открывает глаза. Напротив кровати вожделенный им столик-каталка, подарок моей мамы. Два его этажа заняты праздничной корреспонденцией и подарками. Здесь и фотоальбом его портретов, на котором выгравировано «50» и мелко «от жены». Этот подарок и еще маленький храм Троицы из пластилина, слепленный дочкой архитектора Титова, Саня оставляет в доме. С августа 68-го Саня увлечен планом создания храма Троицы. Остальные подарки он говорит вернуть. Его философия: «Всякий подарок пытается формировать нашу жизнь и сознание сторонне ей, внешне для нее, вопреки нашей воле…». Отправился обратно и ковер Воронянской. ВОРОНЯНСКАЯ: По Москве ходят открытки с фотографией АИ и надписью: «11 декабря 1968 года А. Солженицыну — 50 лет». Прошу мне привезти такую в Ленинград. Мир не без понимающих людей. Открытка стоит у меня на обеденном столике 11 декабря. Рядом с печатной машинкой. РЕШЕТОВСКАЯ: День проходит у нас по-деловому. Идет раскладка телеграмм по времени подачи, чтение их и писем, печатанье списков корреспондентов. Все заняты разборкой, нумерацией, статистикой поздравлений: число писем, телеграмм, подписей, отдельно от писателей... Моя мама печет специально для служащих нашего почтового отделения пирог, так тяжко им в юбилей Солженицына. Телеграфные разносчики приносят разом по 50, по 70 штук. Всего телеграмм больше пятисот, писем до двухсот. ГОЛОСА из темноты: — «…дороги выбирает себе каждый, и верю я, вы не сойдёте с избранного вами пути... радуюсь, что наше поколение, по крайней мере, выстрадало таких сыновей» — «…дай Бог вам таким держаться...» — «…трудную минуту вспоминайте обсуждение в Союзе...» — «…чтоб мы долго-долго ещё были вашими читателями и отпала бы нужда быть вашими издателями...» — «…живите ещё столько же всем сволочам назло; пусть вам так же пишется, как им икается» — «Вашим голосом заговорила сама немота. Я не знаю писателя, более долгожданного и необходимого, чем вы. Где не погибло слово, там спасено будущее. Ваши горькие книги ранят и лечат душу. Вы вернули русской литературе её громовое могущество. Лидия Чуковская» РЕШЕТОВСКАЯ: В папку «писатели»! ГОЛОСА из темноты (продолжают): — «…пожалуйста, не откладывайте перо. Поверьте, не все любить умеют только мёртвых» — «…Слава Богу, что в этот день вам не придётся услышать ни полслова неискреннего, фальшивого...» — «…читаем ваши книги на папиросной бумаге, оттого они нам ещё дороже. И если за свои великие грехи Россия платит дорогой ценой, то, наверно, за великие её страдания и ещё, чтоб не упали совсем мы духом от стыда, посланы в Россию вы…» — «…когда мне надо думать, как вести себя на работе — я обращаюсь к вашим поступкам… когда бывают моменты душевного упадка — обращаюсь к вашей жизни…» — «…оказываешься перед лицом своей совести и с горечью сознаёшь, что молчишь, когда молчать уже нельзя…» — «…живите ещё пятьдесят, не теряя прекрасной силы вашего таланта. Всё минется, только правда останется… Всегда ваш, Твардовский». РЕШЕТОВСКАЯ: В папку писатели! ГОЛОСА из темноты (продолжают): — «…и в дальнейшем быть автором только тех произведений, под которыми не стыдно подписываться» — «…всё, что вы сделали — надежда на пути от духовной оторопи, в какой застыла вся страна…» — «…жить в одно время с вами — и больно, и радостно» — «…моя совесть — это вы». ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ РЕШЕТОВСКАЯ: Мое 50-летие. Мы с Саней почти погодки. Рязанские друзья принесли цветы и альбом Рериха. Вечером мой день рождения ознаменован посещением нашего Рязанского драматического театра. «Месяц в деревне» Тургенева. Саня, конечно, скучает. Я тронута, он предлагает уйти не после первого, а лишь после второго действия… ВОРОНЯНСКАЯ: 10 лет АИ писал «Архипелаг ГУЛаг». И я рядом с ним. Растление 200-миллионного народа, уничтожение лучшей части, в том числе и половины партийных рядов, убийство ума его, совести, человеколюбия, уничтожение всех христианских заповедей. Вместо этого обмещанивание, оболванивание. Заветы тайные и явные: убей, укради, донеси, солги. Предай мать свою, отца своего. Сотвори себе кумира из вождя своего, и благо тебе будет. Отныне церковь твоя — Министерство госбезопасности. Молись только ему и только его прислужникам. Будешь богат, охраняем, никакие твои преступления наказуемы не будут... РЕШЕТОВСКАЯ: Я еду в Цхалтубо, лечить суставы. Беру с собой Цвейга — его серию о выдающихся людях. Кое-что из этого уже читала, но хочу перечесть, сделать выписки. Даже завела специальные тетрадки: для каждого писателя — свою. Всё это пригодится мне, чтобы лучше понять своего героя, чтобы лучше справиться с той задачей, которую отныне я считаю в своей жизни главной — писать о муже. ВОРОНЯНСКАЯ: 5-го марта АИ по моей рекомендации едет в Гурзуф. Мне это место запомнилось животворящим. Александр Исаич уезжает через 2 дня: с дачи не слышно моря. А я думала, со слов Наталии Алексеевны, что такая тишина вдохновляет гения. Очень сожалею, как если бы он уехал от меня, а не из Гурзуфа. Была бы я там, я бы пела за море. РЕШЕТОВСКАЯ: В дороге думаю о нашей январской ссоре с Саней. Я давно предлагала завести общую регистрационную тетрадь всех поступающих писем. Муж не согласился. И вот ныне количество папок перевалило за пятьдесят! А число писем в некоторых папках превысило сто, что потребовало завести новые папки с теми же номерами, к которым подставляются еще и буквы. Саня просил меня выяснить, писал ли один из почитателей ему ранее письма. Отнесли ли мы в своё время автора к папке романтических писем или к папке содержательных Поместили письмо в папку науки или искусства Или в папки, посвященные отдельным произведениям, если в письме была реакция на них Или в папку молодежи Пустых писем Бывших или нынешних зэков Юмора Сырых материалов Самобытных мыслителей Деловых предложений частных лиц... Я сказала ему в запале: «Я не невидимка. Я жена. Мне нельзя только задание дать, надо со мной жить». Следующий день был сочельник. А теперь я одна в Цхалтубо. ВОРОНЯНСКАЯ: Задыхания. Уже не могу подняться и спуститься с лестницы, не остановившись по многу раз. РЕШЕТОВСКАЯ: Некая невидимка проверяет по источникам ленинские и прочие цитаты, выписанные Саней в разное время из непрямых источников в «Архипелаг». Спрашиваю, кто она и откуда к ней столько доверия, не отвечает. Может, эта та самая, которую он скрывает, опасаясь за меня в случае допросов. Привлекаю к работе маму. Вместе занимаемся папками. Только за 68-й год в 55-й папке — 68 названий! ВОРОНЯНСКАЯ: От всех лечений худею, и все внутренности развешаны бельем на веревках. РЕШЕТОВСКАЯ: Я в Москве. В Ленинской библиотеке. Разбирая в генеральном каталоге ящички по Льву Николаевичу Толстому, нападаю на журнал «Клинический архив гениальности и одаренности». Выписываю. По приезду в Рязань хочу поделиться с мужем впечатлениями. «Я как во сне», — говорит он мне и уходит писать. Никогда ему не снюсь я. Только его тексты. ВОРОНЯНСКАЯ: Александр Исаич избран почётным членом Американской академии искусств и литературы, а также Национального института искусства и литературы. И почетным членом Академии искусств и литературы! РЕШЕТОВСКАЯ: В последний раз занимаюсь со студентами. Одобрено мое заявление с просьбой освободить меня от работы. Бегу по коридору, окружают сотрудники и вручают прощальный подарок конфетницу-лодочку из хрусталя, а я не устраиваю проводов... Приехала в Борзовку после сумерок. Любуемся полной луной. ВОРОНЯНСКАЯ: Какие тёмные Ленинградские ночи. РЕШЕТОВСКАЯ: 30-го апреля первый день моей свободы. Расцвела первая красненькая маргаритка. Смотрю в сад. Никогда не знаешь, какой цветок утром распустится: желтый, розовый, фиолетовый... Неизвестно, что меня ждёт. Что ждёт нас. ВОРОНЯНСКАЯ: 16-го июня одна из невидимок привозит мне газету «Нью-Йорк Таймс» с заметкой «Несмотря на протест, романы Солженицына выходят на Западе». И тут же — старый портрет АИ, еще безбородого. Какая у него сейчас борода Наверное, уже по грудь, как у Толстого. РЕШЕТОВСКАЯ: Закрываю цветы ведрами, кастрюлями — защищаю от мороза. Я так много трудилась на огороде, а тут — из-за ветров одни стянутые холодом бутоны. Охватывает уныние. Саня недоволен, что я так чувствительна к капризам природы. Как можно расстраиваться из-за этого Что это всё в сравнении с мировыми проблемами.. ВОРОНЯНСКАЯ: Часто думаю об «Архипе». Жаль, что его нельзя перечитать. Память уже не держит. И моя никогда не держала дат... Многое знали мы. И всё же мы не знали, что наши советские каторжные лагеря были страшнее царских острогов и страшнее фашистских (ведь из фашистских всё-таки убегали), что в истории лагерей были героические Кенгир, Экибастуз. Этого современники не знали, хотя многие из них потеряли в этих лагерях отцов, мужей, братьев, сыновей. РЕШЕТОВСКАЯ: Иногда иду мимо лиственницы, веточками поглажу лицо и будто Санины руки, её посадившие, ласкают меня. ВОРОНЯНСКАЯ: Александру Исаичу приходят всё новые и новые биографии пострадавших людей, свидетельствующих, что было ещё страшнее, и ещё бесчеловечнее, и ещё гаже. РЕШЕТОВСКАЯ: На столике 2 камешка, которыми Саня удерживает исписанные бумаги от ветра. Тяжело на сердце. ВОРОНЯНСКАЯ: У Пахтусовой картотека со сведениями о лицах, репрессированных в период 1924-54 гг. Мартиролог включает около двух тысяч имён, причём только жертв тридцатилетия сталинского произвола, осуждённых только по 58 статье УК РСФСР. Как мне уснуть сегодня РЕШЕТОВСКАЯ: Входим в калитку. Ростропович обнимает меня и Саню. В его доме много чудес: большие холодильники, «царский буфет», спальни с балконами, черный кафель в ванной. Прелестный японский рояль «Ямаха» с видом на террасу. Не удерживаюсь и нажимаю клавишу. «Наташа — пианистка», — спрашивает Мстислав Леопольдович у мужа. Слышу быстрый ответ Сани: «Несостоявшаяся». ВОРОНЯНСКАЯ: По радио передают Лейпцигский оркестр! РЕШЕТОВСКАЯ: Нас заселили в целый флигель. В одной комнате — Санин кабинет. В другой комнате — буду я. Делаю небольшую перестановку. В кабинете мужа кровать ставлю налево. Лежа на ней, можно будет легко доставать всё, в том числе и «Спидолу» со стола, который станет у окна. А направо в один ряд устраиваю длинный полированный низкий шкаф и небольшой, но повыше, книжный. На низком длинном муж будет всё разбрасывать, как это любит делать в Рязани на рояле. Мой рояль всегда завален Саниными рукописями. Для «Мелодии» место нахожу в моей комнате. Включаю её. И сразу концерт Лейпцигского оркестра. Чудесно! ВОРОНЯНСКАЯ: Нобелевская премия по литературе за 1969 год присуждена ирландскому писателю Сэмюэлю Беккету.
1   2   3   4   5   6