Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Марта Райцес




страница1/6
Дата06.07.2018
Размер1.06 Mb.
  1   2   3   4   5   6
Марта Райцес to4kabook@gmail.com 89067839101 НЕВИДИМКИ Недокументальная пьеса в двух действиях Действующие лица ВОРОНЯНСКАЯ (Елизавета Денисовна) — женщина 1906 г. рождения. РЕШЕТОВСКАЯ (Наталья Алексеевна) — женщина 1919 г. рождения. СВЕТЛОВА (Екатерина Фердинандовна) — женщина 1919 г. рождения. НЕВИДИМКИ — многие мужчины и женщины разных лет рождения. ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ ВОРОНЯНСКАЯ и РЕШЕТОВСКАЯ стоят в одинаковой позе: руки по швам, смотря в одну сторону, не соприкасаясь плечами. ВОРОНЯНСКАЯ: В Публичной библиотеке Ленинграда в июне 73 года, у меня плохая память на числа, я прячусь за хорошо знакомыми мне шкафами, дивлюсь виртуозности гения. Александр Исаевич Солженицын подбрасывает и, не глядя, ловит карандаш, несколько раз перевернувшийся в воздухе. Я думаю, открыться ли, очень долго. Карандаш кружится, и кружится, и кружится. Мне было разрешено знакомство с ним. В голове вальсируют мои к нему строки: «Нас — тысячи! Вы один. И никто, никто из нас не смеет претендовать на Ваше внимание». РЕШЕТОВСКАЯ: Мы с мужем в Ленинграде. Саня запланировал встречи с семьей филолога Эткинда, академиком Лихачевым, Ахматовой, Травкиным и Воронянской, она всё же подошла к нему в библиотеке. Ее письмо было датировано: 26 декабря 1962 года. Обратный адрес: «Ленинград — 7, Роменская, 4, кв. 42». ВОРОНЯНСКАЯ: «Дорогой и неведомый друг! Позвольте обнять вас от всего благодарного сердца и порадоваться, что Вы существуете, живете, что вы подарили читателям два талантливых произведения: «Счастливый» день Ивана Денисовича и праведницу Матрену. Я вся во власти ваших рассказов! Я не могу забыть их! Я много-много думаю о них! И ещё больше я думаю об их чутком, добром, мудром авторе — ЧЕЛОВЕКЕ. И сердце рождает потребность сказать вам какие-то слова, которые могли бы выразить нежность, любовь, признательность, глубокую благодарность. Но как же бледны слова по сравнению с той бурей чувств, которая охватывает сердце... И сердце рвется к вам, и горько думать, что в трудную для вас минуту оно не умело и не смогло ничем вам помочь! Но дорогой «Иван Денисович»! Сколько теперь у вас друзей, и сколько из них настоящих! Я уверена, что к вам со всех концов страны идут отклики на ваш рассказ. Уверена и в другом: ваши рассказы будут читаться миллионами людей, и многие из них ответят вам горячей любовью. Пусть и моё чувство любви и признательности вольется в этот общий поток уважения к вам, к вам, большому мудрому художнику и настоящему, настоящему че-ло-ве-ку. Очень-очень хочу быть вам чем-нибудь полезной. Располагайте мною как искреннейшим и преданнейшим другом. И ещё, и ещё раз спасибо вам за Матрену и Ивана. Они навсегда в сердце. Поздравляю вас с наступающим Новым годом! Как хотелось, чтобы этот год укрепил ваше здоровье и принес вам радость. Да хранят вас музы! Пусть ваша дружба с ними будет крепкой и нерушимой. Кланяюсь за всё, за всё до земли». РЕШЕТОВСКАЯ: Двойной тетрадный лист в линейку, голубые чернила. Вы — везде с большой буквы. Помета Солженицына об ответе. Саня в этом письме увидел раскаяние за прошлое — раскаяние души, которая не отведала лагеря. Я тоже в его глазах такая душа, но не поднявшаяся до покаяния. ВОРОНЯНСКАЯ: Мы вместе на «Реквиеме» Моцарта в академической капелле. Я плачу, не скрывая. РЕШЕТОВСКАЯ: Высокий подбородок, острый нос, и по нему катятся слезы. Чувствует музыку и любит Саню, как я. Саня из «шарашки» присылал письма о своих музыкальных открытиях. Как-то он с особенным удовольствием прослушал 2-ю часть 2-го концерта Шопена, «Думку» Чайковского, любимую им «Вальпургиеву ночь», цикл Рахманиновских симфоний и концертов. Причем особенно понравилась ему 2-я часть и блестящий финал 2-го концерта Рахманинова, были в списках и чудесные сонаты: 17-я Бетховена и фа-диез-минорная Шумана. Я как пианистка всё это разучивала. Но, когда он из «шарашки» вернулся, ему стало некогда слушать. Пишет. ВОРОНЯНСКАЯ: После хорошей музыки ощущаю, что струпья от сердца как будто отваливаются. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня как всегда раньше всех получил наши куртки в гардеробе. Никогда не стоит в очередях, всегда в них первый. Мне хочется задержаться. В театрах или кино мы бываем по строго установленному графику: 2, редко 3 раза в месяц, никогда не чаще. ВОРОНЯНСКАЯ: Я дарю Александру Исаевичу «Реквием» Верди. РЕШЕТОВСКАЯ: Саня давно хотел написать о лагерях полнее, чем в опубликованном «Иване Денисовиче», но не знал, как собрать материал на такой большой замысел. И вот к нам приносят письма. Десятки, сотни. «Архипелаг ГУЛаг» пришел к нему сам. Ночным автобусом выезжаем в Тарту. Там встречи с ссыльным в Сибирь, Саня записывает его историю. После возвращаемся в Рязань, в наши 9 метров. Я с дороги протираю два наших письменных стола. Санин большой, строгий, с множеством ящиков; мой — маленький, старинный, на тонких резных ножках. И маленький круглый, тоже старинный, столик около кровати. На него мы кладем книжки, которые читаем перед сном. ВОРОНЯНСКАЯ: Сижу вечерами в одиночестве, но не в тишине, и думаю: одно отчество у меня с Иваном Денисовичем. И приятно чувствуется с ним родство. Перечитываю его «Один день..». И думаю, каким был мой день «Неандертальцы» и «троглодиты» через стенки шумят, ни о чем не задумываются. Я соседствую в коммунальной комнате рядом с Разъезжей на Роменской улице — классический Достоевский двор, и люди такие же жалкие, «маленькие» и «лишние», герои русской литературы. РЕШЕТОВСКАЯ: Живем по расписанию. Муж долго не возвращается с зарядки. Радостно сообщает мне, что кроме физической зарядки придумал и другую: повторять страничку из Далевского блокнота. Словарь Даля — его настольная книга. ВОРОНЯНСКАЯ: Ищу по всему Ленинграду, где посмотреть фильм «Кавалер розы» с дирижером Герберт фон Караяном. Чувствую себя от поисков нездоровой, но верю, что найду. Не может быть такого, чтобы во всем Ленинграде не было фильма с этим великим человеком. РЕШЕТОВСКАЯ: В лагере Саня, по его рассказам, писал и в бараке, и в цеху, и в степи, и даже в конвое, но когда он пишет дома, говорить нельзя, радио включать нельзя, воду включать или переставлять посуду на кухне нежелательно. Отвлекают его даже машины за окном. Он меня приучил к бесшумности. ВОРОНЯНСКАЯ: Фильма не нашла. Успокаиваю себя записью 7-ой симфонии Шостаковича, которую он так почетно назвал «Ленинградской». Какие здесь темные ночи... РЕШЕТОВСКАЯ: На печатных экземплярах Саня не ставит фамилии, а написанное от руки после перепечатки сжигает. Наша печь затапливается из кухни, поэтому жжем по ночам, когда соседи спят. Смотрим вместе на огонь. Тепло на душе, когда Саня повторяет, что хорошее у нас отопление — печное, при центральном жить гораздо хлопотливей, сложнее жечь черновики. ВОРОНЯНСКАЯ: Пишу письмо Александру Исаевичу: «Жму Ваши волшебные руки художника и надеюсь, что смогу сделать это наяву». РЕШЕТОВСКАЯ: Муж убежден, что своих читателей писатель-подпольщик выбирает по политической надежности и умению молчать. Эти два качества редко соседствуют с тонким художественным вкусом. За Елизаветой Денисовной, после её писем, Саня признает чувство слова. Я же умею молчать. ВОРОНЯНСКАЯ: Для удобства, в своих мыслях переименовываю Александра Исаича в АИ, иначе очень долго получается думать о нем. А думаю об АИ я всё время. РЕШЕТОВСКАЯ: При чтении отдельных рассказов, и особенно стихов, Саня ставит им оценки, начиная от точки. Потом плюс и, наконец, восклицательные знаки, вплоть до трёх, которых, например, удостоилось стихотворение «Silentium!» Тютчева. ВОРОНЯНСКАЯ: Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои. Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи: Любуйся ими — и молчи. Как сердцу высказать себя Другому как понять тебя Поймет ли он, чем ты живешь Мысль изреченная есть ложь; Взрывая, возмутишь ключи: Питайся ими — и молчи. Лишь жить в себе самом умей. Есть целый мир в душе твоей Таинственно-волшебных дум; Их оглушит наружный шум, Дневные разгонят лучи: Внимай их пенью — и молчи!.. Silentium — латынь, молчание. РЕШЕТОВСКАЯ: Вкусы у Сани постоянно претерпевают очень большие изменения. Студент Солженицын был влюблен в Джека Лондона. Солженицын-фронтовик величайшим писателем почитал Горького. Позже и теперь — Толстого. Замечаю, что дочки помогали Толстому переписывать тексты. Солженицын детей не хочет, хочет роман. ВОРОНЯНСКАЯ: Наталия Алексеевна ведет тетрадь с разделенными вдоль страничками. Слева «Л. Толстой», справа: «А. Солженицын». Слева заносятся черты характера, о которых вычитано в мемуарах Софьи Андреевны, справа ставится прочерк или плюс. Одно сходство бросается в глаза. Оба великие. РЕШЕТОВСКАЯ: Пока мы были в поездке приходила почитательница таланта моего мужа. Оставила письмо с обратным адресом и номер. Саня, прочитав, сказал положить конверт в папку № 21 «мир учёных», без ответа. Папок уже больше полусотни. ВОРОНЯНСКАЯ: Сколько книг ходит в Самиздате... Но чтение и перепись — под уголовным запретом. Писцам 5 сотен лет назад разрешалось, а нам это грозит наказанием. И я живу наблюдателем вместо того, чтобы быть героем. РЕШЕТОВСКАЯ: Шаламов был по Саниному приглашению, но больше не приедет. Он с трудом преодолел дорогу. Чудно ему было наше расписание. После короткой беседы за завтраком Саня уходил работать на целый день, а ему давал свои старые стихотворные рукописи. У Сани правило: не принимать дома гостей и не ходить в гости. Радуюсь нарушению, хотя вижу, что дружбы не получится. У нас появился телефон, но мы ни с кем не созваниваемся. Иногда Саня звонит по номеру и спрашивает: «Это химчистка». На том конце провода его узнают по голосу. Это значит, в 8 вечера он зайдет за материалами. Живем, как будто я не стираю. «Алло, это химчистка», «Алло, это химчистка», «Алло, это химчистка»… ВОРОНЯНСКАЯ: АИ попросил меня просматривать редкие издания 20-х годов, отбирать штрихи эпохи и факты. Я стараюсь, чувство анекдотичного помогает и выбирать художественные яркие отрывки, и терпеливее ждать с ним встречи. Видеть в затянувшейся зиме — шутку. РЕШЕТОВСКАЯ: К Саниному дню рождения Валютное управление Министерства финансов делает подарок — присылает разрешение на покупку машины. Покупаем «Москвич» и называем его Денисом. Я часто предлагаю мужу имена и фамилии. Рубин и Игнатич в Матренином дворе — моё маленькое вкрапление в творчество Сани. Я работаю заведующей кафедрой химии в сельхозинституте, получаю солидную профессорскую зарплату — 320 рублей. И там много фамилий, имен, отчеств — всё приношу в дом. Чтобы он писал и любил меня. ВОРОНЯНСКАЯ: В библиотеке разговор: Александр Исаич выдвинут на соискание Ленинской премии. Обхожу полгорода пешком, но покупаю плитку любимого шоколада. Декабрь, гололедица, асфальт Ленинграда блестит, как озеро в Лебедином. Праздную с Шостаковичем. РЕШЕТОВСКАЯ: Чтобы ускорить работу, Саня привлекает к ней меня, и мы в четыре руки печатаем. Я изучаю по учебнику распределение клавиатуры по пальцам, запоминаю расположение букв и начинаю набирать скорость. Саня печатает всего двумя пальцами (указательным правой руки и средним левой), но по скорости меня превосходит. Так спешит писать. ВОРОНЯНСКАЯ: Я встречаю АИ в Ленинграде для работы в Публичной библиотеке. РЕШЕТОВСКАЯ: Сказал: «Надо использовать открывшуюся возможность для сбора материала к историческому роману». Разбираю в одиночестве архив его тюремно-лагерных отправлений мне. 172 письма и 13 открыток. Это мне за дело не засчитывается, поэтому разбираюсь с папкой 28, с вырезками иностранных газет об Иване Денисовиче и Матрене и их переводами к приезду мужа. Вечером со студенткой музыкального училища играю в зале концерт Кабалевского. Нам аплодируют. Последние аплодисменты себе я слышала больше 10 лет назад. ВОРОНЯНСКАЯ: 13-го февраля я отправляю Наталье Алексеевне телеграмму: «Умоляем разрешить задержаться [на] неделю». РЕШЕТОВСКАЯ: Особого значения телеграмме не придаю. Это, наверное, прихоть Воронянской. Должно быть, под предлогом поспеть ко мне, муж отказывается от праздных визитов. ВОРОНЯНСКАЯ: Александра Исаича я вижу редко. Но не смею навязываться. Выписки мои ему понравились. Он здесь всего 20 дней. Что, если бы только 20 дней стояло на небе солнце А разве и не так в Ленинграде РЕШЕТОВСКАЯ: Получаю от самого мужа письмо с той же просьбой: не укладывается, хочет задержаться, просит моего согласия… В голове его слова: «И чтобы впредь все дни рождения мы встречали только вместе!». На свой день сама поеду в Ленинград! Я февральская. На дворе буран. Но я дважды мотаюсь на почту. Отсылаю два письма и телеграмму. Вечером поздно, уже по телефону передаю ещё одну телеграмму: «Надо решить ты Рязань мы Москву я Ленинград звони телеграфируй». Ни звонка, ни телеграммы. У Воронянской нет телефона. Вот возьму и, не дожидаясь, съезжу в Ленинград. Я ж была женой «зэка»! Что меня не пускает Колючая проволока, что ли.. Это начало моей болезни с высокой температурой… ВОРОНЯНСКАЯ: Сегодня судят Бродского, Александр Исаич письмо в его защиту не подписывает. Сердиться на того, кому молишься, нельзя. РЕШЕТОВСКАЯ: 800 писем, не считая бандеролей и деловых корреспонденций, получено за год. У меня жар. ВОРОНЯНСКАЯ: Объявлен короткий список кандидатов на Ленинскую премию. Гончар, Гранин, Исаев, Первомайский, Серебрякова, Солженицын, Чаковский. РЕШЕТОВСКАЯ: Как-то всё же дожили до 17 марта — дня нашего отъезда в Ташкент. В вагоне свободно. Едем в купе вдвоем. Муж перебирает взятые им с собой заготовки для «Ракового корпуса». Я перебираю волосы, не обращает внимания. Открываю словарь пословиц Даля. Чтение, разметка, выписывание, переклассификация. Потом перепечатаю пословицы на машинке. Саня мечтает иметь дома вазу, наполненную карточками с нанесенными на них пословицами, лучшими из лучших, чтобы их наугад вынимать, перебирать… ВОРОНЯНСКАЯ: Моя любимая пословица — «Коль любить, так без рассудку, коль рубнуть, так уж сплеча!». Я так АИ люблю. Это я у Толстого вычитала. Алексея Константиновича. РЕШЕТОВСКАЯ: Утро Саня проводит в онкодиспансере, в белом халате участвует в обходе, говорит с врачами и больными. Я гуляю одна в белом пальто и соломенной шляпке. Дожидаюсь разговора. ВОРОНЯНСКАЯ: У АИ возникла любовная история в Ленинграде. РЕШЕТОВСКАЯ: Он всё же позвонил по номеру, оставленному летней посетительницей из папки «Наука». Позвонил, как многим звонил. ВОРОНЯНСКАЯ: АИ дал в мои руки «Крохотки» на условии, что их можно не прятать, а «давать хорошим людям». Никогда мне не хотелось иметь много друзей, как в этом году. А тем не менее их мало. РЕШЕТОВСКАЯ: Я перестраиваю квартиру. Делаю мужу отдельный кабинет. Будем жить в разных комнатах, пока он не примет решения… Я или эта женщина. Крошится штукатурка, бьется кирпич. Таскаю всё это из дому. Тороплю рабочих, тороплю техника, штукатуров, маляров. Покупаю материал. Шью новые шторы на окна, на двери, накидку на тахту… Пианино и машинка разъезжаются по разным комнатам, как и мы с мужем. 2-го апреля приезжает. Тихо проходит в свою комнату писать. Я плачу, тоже тихо, чтобы не мешать ему. ВОРОНЯНСКАЯ: Ленинскую премию по литературе присуждают Гончару. За 5-ый роман «Тронка». У Александра Исаича 2 повести и 2 рассказа. Не печатают. РЕШЕТОВСКАЯ: За чаем после утренней работы говорим о письмах. Я могу изъять из 21-й папки («Мир учёных») ту женщину, она ему не годится в подруги жизни. Я должна отправить Воронянской письмо и еще 2-м невидимкам, помощникам Солженицына. И должна прочесть письмо мне от Сани: «Отгремел наш кризис февраля-апреля, и, не удивляйся, меня он убедил еще больше прежнего, что никто-никто, как ты, не может быть предан мне. Никто не может жить моими интересами так, как ты». И дальше: «Ничего уже, кроме смерти, не может нас, Джемочка, разлучить». Всё сделала. ВОРОНЯНСКАЯ: Все мои письма АИ сжигает. Говорит, что я пишу опаснее других. Какие неискренние люди его окружают. Ведь я просто называю всё своими именами. В партии — убийцы и душегубы. РЕШЕТОВСКАЯ: Майские праздники. Я вижу Твардовского впервые. В распоряжение Александра Трифоновича предоставляется кабинет моего мужа. На письменном столе — толстая стопа печатных листов — рукопись романа «В круге первом». После обеда мужчины выходят прогуляться, а я сажусь немного поиграть. Вернулись, Александр Трифонович уговаривает меня не прерывать музыки. Ещё, ещё… Как похожа игра на рояле и печатание на машинке. ВОРОНЯНСКАЯ: Я хожу по библиотекам и спрашиваю, интересуются ли Солженицыным. Читают ли его молодые. Одна из сотрудниц библиотеки отдает мне ненужный им теперь «Один день» в журнале. Другая кричит: «Что вы, что вы, нельзя! Раз книгу отобрали в особый отдел, то опасно её кому-нибудь дарить». Значит, сказали изъять. РЕШЕТОВСКАЯ: Уходя на работу, слышу, как Трифонович жалеет Надю. Это я — Надя Нержина! Это я. ВОРОНЯНСКАЯ: Про Надю Нержину написано талантливейше: «И прошло четыре месяца после войны. И пора было признать, что Глеба уже нет на земле. И пришел потрепанный треугольник с Красной Пресни: «Единственная моя! Теперь будет ещё десять лет!» Близкие не все могли её понять: она узнала, что муж в тюрьме ― и осветилась, повеселела. Какое счастье, что не двадцать пять и не пятнадцать!» РЕШЕТОВСКАЯ: Мы в Эстонии, на хуторе под Выру, среди озер — это место любимое у Елизаветы Денисовны. ВОРОНЯНСКАЯ: Когда-то я ездила сюда в отпуска. А теперь на пенсии для главного дела жизни. Поздно пришел смысл. РЕШЕТОВСКАЯ: Работаем в три пары рук. Я с Елизаветой Денисовной печатаем вариант «Круга-87», рассчитанного на публикацию. Саня проверяет. ВОРОНЯНСКАЯ: Учеба печати на машинке дается нелегко, у меня была своя машинистка, я до пенсии была заведующей в библиотеке на Мойке, но для большого художника и настоящего человека я стараюсь из всех сил и внимания. АИ живет на сосновой горке рядом, на возвышении. Там врыт стол, проторилась тропа, поставлена палатка. Он раскладывает, растасовывает малый «Архипелаг». Включает туда новые лагерные материалы, показания свидетелей. Мне хочется смотреть на него, как в библиотеке, когда он подбрасывал карандаш. Но я должна помогать Наталии Алексеевне с её долей, перепечатывать. РЕШЕТОВСКАЯ: Муж на ночь мне говорит, что здесь он придумал, понял, как собрать свой большой «Архипелаг ГУЛаг». Я оглядываюсь, чтобы запомнить это место. Но темно. ВОРОНЯНСКАЯ: Почему-то во всем Союзе темные Ленинградские ночи... И здесь. РЕШЕТОВСКАЯ: Из письма одной эмигрантки Саня узнает, что «Крохотки» напечатаны за границей в «Гранях». Доволен сегодня всем и всеми, кроме Воронянской. Она, не спрашивая его, включила в рукопись «Крохоток» «Молитву», текст, отправленный мужем не для распространения. ВОРОНЯНСКАЯ: Как легко мне жить с Тобой, Господи! Как легко мне верить в Тебя! Когда расступается в недоумении или сникает ум мой, когда умнейшие люди не видят дальше сегодняшнего вечера и не знают, что надо делать завтра, Ты снисылаешь мне ясную уверенность, что Ты есть, и что Ты позаботишься, чтобы не все пути добра были закрыты. На хребте славы земной я с удивлением оглядываюсь на тот путь через безнадёжность сюда, откуда и я смог послать человечеству отблеск лучей Твоих. И сколько надо будет, чтобы я их ещё отразил, Ты дашь мне. А сколько не успею, значит, Ты определил это другим.
  1   2   3   4   5   6