Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


«Маленький человек» в русской литературе. Материал по повести А. С. Пушкина «Станционный смотритель»




страница1/5
Дата17.06.2017
Размер1.13 Mb.
  1   2   3   4   5
«Маленький человек» в русской литературе.

Материал по повести А.С. Пушкина «Станционный смотритель»

(А.Г. Гукасова. Болдинский период в творчестве А.С. Пушкина, Н.Н. Петрунина. Проза Пушкина)


1. Самый выбор Пушкиным героя – станционного смотрителя был не случайным. В 20-х годах XIX века в русской литературе, как известно, появляется немало нравоописательных очерков, рассказов, героями которых оказываются люди «низшего сословия». Кроме того, в связи с завоевательными войнами и централизацией государства возрождается жанр путешествий. В середине 20-х годов в журналах и альманахах всё чаще начинают появляться стихотворения, поэмы, очерки, рассказы, повести, часто в форме писем, отрывков из журнальных поездок, глав из путешествий, в которых уделяется внимание не только описаниям края, местности, дорог, станций, но и встречам, беседам со станционными смотрителями и столкновениям с ними.

2. Судьба маленького человека в центре внимания автора и сострадание к нему – не только исходный, но и окончательный элемент отношения автора к своим героям. Оно выражено и во вступлении, и в каждом их трёх эпизодов, из которых последние два являются противопоставленными первому, при этом каждая из трех частей этой лиро-эпической повести окрашена в различные эмоциональные тона.

Восхищенный рассказ в первой части сменяется гневной и скорбной второй частью, лейтмотивом которой является постоянное упоминание о слезах смотрителя («сердце старика закипело, слезы навернулись на глазах»; «слезы опять навернулись,— слезы негодования»; «таков был рассказ, прерываемый слезами» и т. д.) и которая замыкается словами рассказчика: «С ним расставшись, долго не мог я забыть старого смотрителя, долго думал я о бедной Дуне...» И наконец, третья часть явно окрашена в тон лирической грусти.

Лирический, грустный тон придает рассказу и небольшая интродукция — картина осени: «Это было осенью, серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с сжатых полей, унося красные и желтые листья со встречных деревьев» (ср. первый приезд: «День был жаркий»). Настраивают на грустный лад и беглый, но выразительный мотив воспоминания (пивовар в доме вместо станционного смотрителя; толстая баба, жена пивовара, в сенях вместо бедной Дуни), и оборванный мальчик Ванька, «рыжий и кривой», и рассказ его о смотрителе («Бывало, царство ему небесное, идет из кабака...»), и его фраза: «Да ныне мало проезжих, разве заседатель завернет, да тому не до мертвых», и его восхищенно-восторженное упоминание дважды: «И дала мне пятак серебром — такая добрая барыня!..»; «а мне дала пятак серебром — славная барыня!». Грустное впечатление усиливают вид печального кладбища («голое место, ничем не огражденное, усеянное деревянными крестами, не осененными ни единым деревцом») и, наконец, могила самого смотрителя («груда песку, в которую врыт был черный крест с медным образом»). Вопрос рассказчика: «И барыня приходила сюда?» — и лаконичная концовка повести: «И я дал мальчишке пятачок, и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных» — намекают на тайну, которую автор намеренно не раскрывает. За два года до создания Пушкиным «Повестей Белкина» Погодин записал в дневнике: «Пушкин, восхищаясь Карамзиным, говорил: «Чинов не означал, а можем ли мы познакомить с нынешней Россией, например, не растолковавши, кто такие действительный тайный советник и коллежский регистратор?» В повести, написанной на популярную в 20-х годах XIX в. тему о станционном смотрителе, прекрасно растолковано, кто такой коллежский регистратор, а сострадание к нему является решающим элементом отношения автора к своему герою.

Пушкин не усваивал и не «пародировал» сентиментальную повесть, он писал о том же, о чем писали в сентиментальных повестях. Но раскрывая и подчеркивая противоречия между сильными и слабыми, которые сентиментальная повесть сглаживала и примиряла, Пушкин тем самым закладывал основы демократической повести об униженных и оскорбленных.

3. Старый солдат Вырин, верно, лет 30 шагал во время военных походов XVIII и XIX вв., он схоронил жену в 1812 году, и только несколько лет пришлось прожить ему с любимой дочерью («вся в покойницу мать»), и новое несчастье обрушилось на него.

4. Пушкин рассказывает, как большая дорога, не удовольствовавшись тем, что «мученик» почтового тракта жертвовал по долгу службы, вторглась в святая святых его человеческого существования, разрушила «малый» его домашний мир, источник скромных его радостей и той внутренней силы, которая позволяла смотрителю противостоять сущей «каторге» своей должности «довольное самолюбие».

5. Вырин, как и всё «сословие смотрителей», живёт в вечном ожидании «сердитых» бар-проезжих, по любому поводу готовых «возвысить… голос и нагайку».

6. У Пушкина смотритель не хозяин ни станции своей, ни своей жизни. Мир старого смотрителя непрочен. Как позднее Евгению в «Медном всаднике» не дано устроить себе «смиренный уголок», не зависимый от бурь природы и истории, так и Вырин не в силах уберечь свой «малый» мир от натиска враждебного ему «большого» мира, представленного в повести трактом, большой дорогой.

7. Раскрытию социальной и художественной значимости «Станционного смотрителя» положил начало Достоевский в повести «Бедные люди». Устами Макара Девушкина Достоевский высказал суждение о реализме повести Пушкина, о её познавательном значении. Он указал на типичность образа бедного чиновника Вырина, на простоту и ясность языка повести, отмечал также заражающий читателя пафос повести Пушкина и глубину изображения в ней человеческого горя.

Трагическая судьба «мученика четырнадцатого класса» Вырина после Достоевского не раз привлекала внимание критиков, отмечавших гуманизм и демократизм Пушкина и оценивавших «Станционного смотрителя» как первую, начиная с XVIII века, реалистическую повесть о бедном чиновнике.

О повести Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
«Бедные люди»... Есть что-то мучительное, сжимающее сердце в самом этом названии первого напечатанного произведения Ф. М. Достоевского...

Но открываются «Бедные люди» радостно-восторженным восклицанием героя: «Бесценная моя Варвара Алексеевна! Вчера я был счастлив, чрезмерно счастлив, донельзя счастлив!» О своем «чрезмерном» счастии, радости «донельзя» пишет бедной девушке, что живет в доме напротив, Вареньке Доброселовой маленький чиновник, титулярный советник Макар Алексеевич Девушкин. Чем же вызвана эта радость? Макар Алексеевич переполнен чувством любви к Вареньке, а Варенька, кажется ему, ответила на его чувство...

Восторженному чувству Макара Девушкина соответствует, «аккомпанирует» весенняя, расцветающая природа: «У нас растворили окошко; солнышко светит, птички чирикают, воздух дышит весенними ароматами, и вся природа оживляется... (...) Тут же подумал я, Варенька, что и мы, люди, живущие в заботе и треволнении, должны тоже завидовать беззаботному и невинному счастию небесных птиц ну, и остальное всё такое же, сему же подобное; то есть"я все такие сравнения отдаленные делал». И тут же Макар Алексеевич признается, что все эти свои «мечтания нежные», мысли «приятные, острые, затейливые» он «взял из книжки». Он, конечно, любит Вареньку истинно и искренне, и радость его неподдельна. Но собственных слов для выражения обуревающих его, просящихся из сердца чувств он никак не может найти. «Слогу нет никакого»,— признается в одном из первых писем к Вареньке Макар Алексеевич. И он прибегает к помощи «книжки», в которой находит подходящие к случаю слова. И дело, конечно, не в том, какую именно книжку читал Макар Алексеевич. Самый слог ее очень характерен — он составлен из привычных, распространенных формул литературы конца XVIII — начала XIX века, получившей наименование «сентиментальной». Книжка эта — знак именно этой литературы, которая была доступна и близка Макару Алексеевичу, отвечала его сокровенным чувствам, его собственным «нежным мечтаниям», «чувствительному», «доброму сердцу». Сентиментальная литература — это и есть литература о чувствительных, добрых сердцах, о натуральном, естественном человеческом чувстве — прежде всего чувстве любви.

За полвека до появления «Бедных людей» Достоевского русские читатели познакомились с сентиментальной повестью Н. М. Карамзина «Бедная Лиза». В ней рассказывалось о «плачевной» судьбе «поселянки» — крестьянской девушки, погубленной легкомысленным и безнравственным дворянином. Оскорбленная душа простодушной и невинной Лизы не могла вынести постигшей ее беды. Лиза бросается в Пруд.

Карамзин скорбит, плачет над участью бедной Лизы, негодует, рассказывая о поступке слабого и ветреного Эраста, погубившего ее. Чувствительность — свойство доброго, «горячего» сердца, способного не только радоваться радостям ближних и «общей радости природы» («Бедная Лиза»), но и страдать и сострадать. Но добрые сердца — именно потому — сердца легко ранимые, воспринимающие и горести и радости остро и мучительно, сердца бедные, несчастные. Страдания и горести преследуют их. Бедная Лиза... Бедные люди...

Слово «бедный» многозначно. Лиза «бедная» прежде всего потому, что она страдает, что она несчастна. Но ведь бедность не только в этом — она в лишениях, голоде и холоде, причина которых — в социальном, общественном неравенстве.

Со всей ясностью это понял Пушкин. В 1830 году им была написана повесть «Станционный смотритель». Ситуация пушкинской повести в известном смысле повторяет ситуацию «Бедной Лизы» Карамзина. Легкомысленный дворянин увозит от отца его дочь, воспитанную отцом без матери (Лиза тоже была сиротой, лишившейся отца). Однако художественная трактовка этой ситуации у Пушкина иная, чем у Карамзина; «центр тяжести» «Станционного смотрителя» иной. Любовная история Дуни, в отличие от истории Лизы, заканчивается счастливо, она становится «барыней». «Плачевной» же оказывается судьба отца Дуни, Самсона Вырина, навсегда расставшегося с дочерью. Именно он — главный герой пушкинской повести. И характер его разрабатывается не только в моральном (несчастный чувствительный человек), но и в социально-психологическом плане. Этот страдающий и умирающий от горя человек — маленький чиновник, коллежский регистратор (чин самый низший, XIV-й, по петровской табели о рангах), «сущий мученик четырнадцатого класса», по словам Пушкина, Пушкин и здесь открывал для русской литературы новые пути.

Писателей тридцатых — сороковых годов все больше и больше привлекает эта среда — весьма многочисленное мелкое русское чиновничество, масса бедного, неимущего или малоимущего люда русских городов и городков, столицы и провинции, человеческие драмы, разыгрывающиеся в этой среде. Заслугу новой литературной школы, получившей в 40-х годах наименование «натуральной», Белинский и увидел в том, что она «от высших идеалов природы и жизни» обратилась к повседневной, обыденной русской действительности, к человеку массы. «Но что может быть интересного в грубом, необразованном человеке? — Как что? — спрашивает Белинский и отвечает: — Его душа, ум, сердце, страсти, склонности,— словом, все то же, что и в образованном человеке!» («Взгляд на русскую литературу 1847 года»).

Вникнуть в душу, разглядеть ум, страсти, сердце в самом обыкновенном, маленьком человеке, вслед за Пушкиным, сумел со всей силой своего гения Н. В. Гоголь. И за ним пошли лучшие писатели натуральной школы, среди которых был и Ф. М. Достоевский.

В 1842 году была напечатана повесть Гоголя «Шинель». Сюжет повести прост: бедный, забитый, недалекий титулярный советник Акакий Акакиевич Башмачкин, не способный ни к чему другому, кроме переписывания служебных бумаг, вынужден, с огромными лишениями и трудами, сшить себе новую шинель. Но радость Акакия Акакиевича преждевременна: в глухую петербургскую ночь воры снимают с плеч бедного титулярного советника предмет его долгих мечтаний. Попытки Акакия Акакиевича отыскать шинель тщетны. Отчаяние, унижение перед «значительным лицом», генералом, у которого Акакий Акакиевич хотел добиться справедливости, наконец, злокачественная петербургская лихорадка очень скоро сводят бедного Акакия Акакиевича в могилу. Во второй части повести бедный чиновник является уже фантастическим мертвецом-призраком, сдирающим шинели с плеч господ-чиновников, пока наконец не добирается до шинели оскорбившего его «значительного лица». Но дело, конечно, не в самом этом сюжете, а в совершенно новом для литературы характере героя — маленького человека, его трагической истории, определяемой социальным положением, в его личной судьбе, отражающей судьбу многих таких же незаметных тружеников.

Белинский, отметив бесспорно «сильное влияние» Гоголя на творческую манеру Достоевского, делал и такую оговорку: «...это должно относиться только к частностям, к оборотам фразы, но отнюдь не к концепции целого произведения и характеров действующих лиц. В последних двух отношениях талант г. Достоевского блестит яркою самостоятельностию». Писал это Белинский, имея в виду первое напечатанное произведение Достоевского.

Осенью 1844 года двадцатитрехлетний отставной поручик Федор Достоевский поселился на одной квартире с начинающим литератором Григоровичем, своим товарищем по петербургскому Инженерному училищу. Достоевский лишь недавно сделал решительный шаг, который изменил его жизнь и определил дальнейшую судьбу,— он, военный инженер, оставил службу и полностью отдался любимому и единственно для него возможному делу — литературному труду. Григорович видел, как сотоварищ и сосед его «просиживал целые дни и часть ночи за письменным столом». Достоевский писал в это время роман «Бедные люди».

Старые петербургские дома, населенные бедными жильцами: мелкими чиновниками, ремесленниками, студентами,— неприглядный быт «чердаков» и «подвалов» — все это узнал Достоевский за годы своей петербургской жизни, все это запечатлелось в его воображении, глубоко запало в сердце. И вот уже «мерещится» ему та «история», которую он рассказал в первом романе: «...в каких-то темных углах, какое-то титулярное сердце, честное и чистое, нравственное и преданное начальству, а вместе с ним какая-то девочка, оскорбленная и грустная, и глубоко разорвала мне сердце вся их история» («Петербургские сновидения в стихах и прозе»).

«Бедные люди» — роман в письмах. «Не понимают, как можно писать таким слогом,— сообщал Достоевский брату 1 февраля 1846 года, вскоре после выхода в свет «Бедных людей», о высказываниях некоторых критиков.— Во всем они привыкли видеть рожу сочинителя; я же моей не показывал. А им и невдогад, что говорит Девушкин, а не я, и что Девушкин иначе и говорить не мог». В самом деле, в «Бедных людях» нет того, что мы обыкновенно называем «авторской речью», нет прямого авторского повествования о героях, их мыслях и чувствах, событиях их жизни. Обо всем этом герои — чиновник, титулярный советник Макар Алексеевич Девушкин и Варенька Доброселова, «девочка, оскорбленная и грустная»,— рассказывают сами, в своих письмах друг другу. Благодаря этому их внутренний мир предельно открыт читателям. А мир внешний, среда, в которой они существуют, от которой зависят их судьбы, предстают перед нами не в авторском описании, а увиденный их глазами, изображенный их словами, их «слогом».

Этот мотив «слога» стал одним из самых важных в письмах Макара Девушкина. Герой гоголевской «Шинели», Акакий Акакиевич Башмачкин, конечно, не сумел бы написать ни одного письма вроде тех, что пишет Девушкин. Акакий Акакиевич не только не имеет «слога», он действительно бессловесен, лишен этого поистине «божественного» дара слова, который, собственно, и делает человека человеком. В ответ на гнусные выходки своих сотоварищей-чиновников, сыпавших ему на голову бумажки и уверявших, будто это снег, он только и мог пожаловаться: «Зачем вы меня обижаете?» Макар Алексеевич на подобные же «обиды» уже способен написать своим «слогом» целое рассуждение о своем униженном человеческом достоинстве; он уже пытается понять свое место в «благоустроенном обществе» (ироническое определение современного общества, данное русским критиком Валерьяном Майковым, высоко ценившим Достоевского).

Восторженным восклицанием о безмерном счастии открывается таким образом не только роман Достоевского: это первые строки первого письма Макара Алексеевича Девушкина Вареньке Доброселовой.

А Макар Алексеевич только что переехал в дом напротив дома Вареньки, через двор, и занял в населенной много-5 численными бедными жильцами квартире комнатку при кухне, за перегородкой. Об этом-то и сообщает в первом же письме Макар Алексеевич, сообщает, правда, как-то осторожно, с какими-то оговорками и словесными ужимками, с беспокойно оправдывающейся интонацией. Но все неудобства нового жилища его не пугают, главное — напротив Варенькины окна, напротив — Варенька, а это и есть, для Макара Алексеевича,— счастье. Фантазия и чувства Макара Алексеевича так разыгрываются, что он даже обещает Вареньке в «будущем письме» описать всех своих соседей «сатирически, то есть как они там сами по себе, со всеми подробностями».

Но вот начинает звучать второй, ответный голос — голос Вареньки Доброселовой. Интонации его иные, и «слог» писем Вареньки отличается от «слога» писем Девушкина. Лейтмотив ее первого письма совсем не радостный, хотя и она поутру, в тот весенний день 8 апреля, когда начинается действие романа, была весела (обратим внимание на то, что Достоевский очень точно обозначает время действия своего романа — от весны до осени). Варенька не может забыть о тяжелом, безрадостном прошлом, когда она была оскорблена «злыми людьми»: «Назад и посмотреть страшно. Там все такое горе, что сердце пополам рвется при одном воспоминании. Век буду я плакаться на злых людей, меня погубивших!» И Варенька не склонна видеть жизнь в розовом свете: «Я больно, раздражительно чувствую; впечатления мои болезненны», «я не имею будущности».

Испытанное горе делает людей проницательными, особенно если натура их глубока и не склонна к иллюзиям, к самообману. И в восторгах Макара Алексеевича умная Варенька почувствовала что-то натянутое. По письму его она сразу же угадала, что совсем не так уж радостно на душе ее друга и покровителя, как ему хочется это представить от безмерной доброты сердца: «...у вас что-нибудь да не так — и рай, и весна, и благоухания летают, и птички чирикают.

Что это, я думаю, уж нет ли тут и стихов?» В самом деле, не «из книжки» ли все это?

Мы с умыслом упомянули выше о чувствительных повестях, популярных в конце XVIII — начале XIX века. Ведь и сам Макар Алексеевич признается потом в одном из писем к Вареньке, что он был читателем именно таких «книжек». Это была та литература, которая формировала не только его слог, но и его сознание, помогала выразиться его ( чувствам, его доброму и горячему сердцу.

Разумеется, эта сентиментальная форма выражения очень далека от истинного и трезвого понимания окружающего мира, понимания людей и их отношений. Но она в значительной степени соответствует характеру и особенностям сознания и души Макара Алексеевича Девушкина. Его доброе, чувствительное сердце склонно к восторженному восприятию окружающего, к преувеличению «благости» и «доброты» того мира, в котором он существует. Свою собственную безграничную доброту, свой сентиментальный «оптимизм» он готов перенести на весь этот, как ему кажется, прекрасный божий мир. Весенняя природа полна радости и света, и ему хочется, чтобы такой же радостью была преисполнена не только его душа, но и душа любимой им Вареньки.

Оправдываясь в своих восторгах, в ответ на грустное письмо Вареньки, Макар Алексеевич готов признаться, что он «занес околесную». Но ведь, по его словам, «это ни от чего иного происходит, как от излишней, глупой горячности сердца».

Конечно, в изъявлении чувств Макара Алексеевича к Вареньке, одинокой и беспомощной, «горячность сердца» вовсе не кажется «глупой». Она оправдана и понятна, хотя и сама Варенька упрекает своего покровителя в том, что тот «слишком все принимает к сердцу».

Утром того апрельского дня, когда было написано Макаром Алексеевичем первое его письмо, все представлялось ему светлым и радостным. И вдруг, после того как побывал на службе, в тот же день, во втором письме: «Уж потом только как осмотрелся, так все стало по-прежнему — и серенько и темненько», «и мысли-то такие чудные, как будто и они тоже болят». Особенно в первых письмах Девушкина ощущается этот контраст, эти переходы от экзальтации, преувеличения радости к чувствам горестным и страдальческим. И вот уже настроение Макара Алексеевича резко меняется. Его взгляду открывается то, что хотел бы он не видеть, скрыть от себя.

Так начинается эта переписка, преисполненная «горячности сердца», иногда чрезмерной, экзальтированной, но всегда предельно, обнаженно искренней. С болью душевной слышим мы эти два столь различных голоса, судорожно перебивающих друг друга и в то же время неразделимых, сливающихся в какую-то удивительную гармонию, в какой-то лирический и в то же время драматический дуэт. •; В одном из поздних, уже «осенних» писем, относящихся ко времени полного отчаяния, Макар Алексеевич описывает, как его, напутавшего при переписке какой-то «нужной бумаги», зовут к «его превосходительству». И вот, уже в кабинете его превосходительства: «...я взглянул направо в зеркало, так просто было отчего с ума сойти от того, что я там увидел». А увидел там Макар Алексеевич самого себя, трясущегося, в потертом вицмундире с обсыпавшимися пуговицами, увидел себя в зеркале как бы со стороны, узнал ту правду, которую хотел бы не знать, скрыть от себя.

Макар Алексеевич живет очень непростой, очень 'противоречивой духовной жизнью. Одна из особенностей его сознания — боязнь правды, желание видеть существующий мир «в розовом свете». Но этим его сознание не исчерпывается. Оно двойственно, и источник этой двойственности — несовпадение, а чаще всего — прямая противоположность между идеальными представлениями, мечтами и надеждами, между чувствительностью сердца героя и угнетающей прозой и холодностью действительности, противоположность между стремлением к человеческому единению и братству и фатальной «разрозненностью частных интересов в благоустроенном обществе».

Противоречивость духовного мира Девушкина подчинена, однако, определенной закономерности, проистекающей из той глубокой и сложной художественной задачи, которую поставил себе Достоевский. Собственно,v сюжет «Бедных людей» — это постепенное мучительное осознание героем правды о собственной жизни и о том мире, в котором он обречен существовать. Отсюда — постоянное нарастание трагизма и вместе с тем усиление социальной содержательности романа.

Сознание Девушкина как бы смотрится в зеркало социального его бытия и в мучениях и страданиях («мысли болят», «душу ломит, и слышно там, в глубине, душа моя дрожит, трепещет, шевелится» и т. п.) нащупывает истину, останавливается перед ней, как перед пропастью, и в ужасе пятится назад. Девушкин начинает рассуждать социально, разумеется, в доступных ему пределах и формах и все в той же, свойственной его сознанию и «слогу» оговорочной манере. Одна из постоянных тем его писем — мир «бедных людей», петербургского социального «дна». Можно даже сказать, что квартира, где живет Макар Алексеевич, представляет собой как бы уменьшенную модель этого мира. Он последовательно описывает, как это и обещал Вареньке, всех своих соседей, «как они там сами по себе, со всеми подробностями». Одной из таких «подробностей» оказывается и его собственное существование.

Поначалу Макар Алексеевич уверен, что не только природа, но и общественные отношения устроены целесообразно и благостно, он не может себе позволить никакого «вольнодумства». «Я ведь и сам знаю,— пишет Девушкин, обиженный в своем департаменте каким-то «злым человеком»,— что я не много делаю тем, что я переписываю; да все-таки я этим горжусь: я работаю, я пот проливаю. Ну что же тут в самом деле такого, что переписываю! Что, грех переписывать, что ли? (...) если бы все сочинять стали, так кто же бы стал переписывать?» Короче говоря, всякий занимает свое, предназначенное ему «благостью господней» место в «благоустроенном обществе». Одному положено сочинять, другому переписывать,k одному — приказывать, другому — подчиняться, одному — в карете ездить, другому — пешком ходить. Весьма стройная, гармоническая система общественной иерархии, в которой каждому уготована своя «линия», своя судьба.

Так и прожил бы, наверное, добрый Макар Алексеевич, в полной уверенности в благости судьбы, выпавшей на его долю,— переписывать, переписывать, переписывать, а отнюдь не сочинять! (К тому же ведь: «Не замечен, ни в чем не замечен, поведения примерного, жалованья достаточно, по окладу...») Если бы... Если бы та же судьба не свела его с бедной «оскорбленной девочкой», не осчастливила его беспредельной любовью к ней. Из ничтожного титулярного советника (вспомним, что титулярным советником был и Акакий Акакиевич Башмачкин) Макар Алексеевич Девушкин, может быть даже не осознавая это, даже боясь этого, превращается в личность, человечески растет у нас на глазах. Судьба Макара Девушкина рисуется Достоевским не просто как судьба маленького чиновника, занимающего свое место в пирамиде общественной иерархии,— она рисуется как судьба человека. Достоевский заметил в одной из своих более поздних статей, что Гоголь из пропавшей у чиновника шинели сделал «ужасную трагедию». Трагедия Девушкина более ужасна, потому что более человечна. Человеческое никак не укладывается в ограниченные рамки стройной общественной пирамиды...

И подобно тому как действительность оказывается тем «зеркалом», отражаясь в котором его положение становится истиной его сознания, своеобразную роль «зеркала», отражающего и корректирующего, как бы поправляющего мысли и чувства Девушкина, играет другое сознание, другой голос — голос Вареньки Доброселовой. Варенька судит и оценивает, Варенька даже учит, учит своим прошлым, своим «слогом», своей тоской и своей трезвостью.

И Варенька, и Макар Алексеевич одиноки.' Одиночество, «сиротство» — вообще удел «бедных людей» (вспомним здесь и героев «Бедной Лизы», «Станционного смотрителя», «Шинели»).

В своем одиноком «сиротстве» Макар Алексеевич всегда как бы равен себе, у него в сущности нет биографии. Лишь однажды приподнялся краешек завесы над его прошлым: «Родитель мой был не из дворянского звания и со всей-то семьей своей был беднее меня по доходу». Лишь однажды он стал вспоминать, и все это идиллическое, «в розовом свете», воспоминание о двадцати годах жизни уложилось всего лишь в несколько строк. (Впрочем, тут же, в свойственной его «слогу», а, следовательно, и сознанию манере Девушкин оговаривается: «Вам, может быть, такая материя не нравится, да и мне вспоминать не так-то легко, особливо теперь: время сумерки».) И в этом отношении Варенька как бы ставит «зеркало», в котором истина прошлой жизни Макара Алексеевича видится яснее, чем в собственных идиллических, хотя и «нелегких» воспоминаниях его: «Неужели же вы так всю свою жизнь прожили, в одиночестве, в лишениях, без радости, без дружеского приветливого слова, у чужих людей углы нанимая?» Вся подлинная биография Макара Девушкина в сущности укладывается в несколько месяцев его отношений с Варенькой, отраженных в их переписке. Наверное, только от Вареньки он услышал «дружеское приветливое слово», узнал, что «сердцем и мыслями» он человек. Макар Алексеевич рождается к истинной человеческой жизни ранней весной, когда рождается его любовь, и умирает осенью, когда эта любовь отнята у него «чужим человеком». Здесь, в этих пределах,— вся жизнь и судьба его.

Другое дело — жизнь и судьба Вареньки. Вместе с одним из писем она присылает Макару Алексеевичу тетрадь своих воспоминаний — рассказ о ее прошлом до встречи с Макаром Алексеевичем. Она еще очень молода, но жизнь ее богаче и содержательнее долгой жизни Девушкина. И для нее красота и естественность жизни природы противостоит ужасу и тоске городского, петербургского существования. Самое счастливое время ее жизни — детство — прошло в деревне. И ее отношение к природе, далекое от сентиментальности Макара Алексеевича, воспитано этой подлинной красотой сельского быта. «Бывало, с самого раннего утра убегу или на пруд, или в рощу, или на сенокос, или к жнецам — и нужды нет, что солнце печет, что забежишь сама не знаешь куда от селенья, исцарапаешься об кусты, разорвешь свое платье,— дома после бранят, а мне и ничего». Восприятие природы у Девушкина, по своим традициям, сентиментально, книжно. Варенькино же ощущение — правдивое, если можно так сказать,— прямое, непосредственное. И если уж говорить о литературных традициях сознания и «слога», Вареньки, то это, конечно, традиции пушкинские. И читает Варенька не сентиментальные повести, вроде «Мальчика, наигрывающего разные штучки на колокольчиках», а Пушкина и Гоголя. Поэтому и «слог» Варенькиной тетради, так же как и ее писем, совсем иной, чем «слог» писем Девушкина.

Но вот, пишет Варенька дальше, она, вместе с отцом и матерью, должна покинуть столь близкую ее сердцу деревню. Как многозначителен этот контраст света, ясности, теплоты и — мрака, холода: «Мы въехали в Петербург осенью. Когда мы оставляли деревню, день был такой светлый, теплый, яркий; сельские работы кончались; на гумнах уже громоздились огромные скирды хлеба и толпились крикливые стаи птиц; все было так ясно и весело, а здесь, при въезде нашем в город, дождь, гнилая осенняя изморозь, непогода, слякоть и толпа новых, незнакомых лиц, негостеприимных, недовольных, сердитых!»

Со всех сторон сердитые «чужие люди» — чужие люди в пансионе, куда отдали маленькую дикарку, чужие люди, измучившие и погубившие бедного отца Вареньки, чужие люди, сломавшие ее собственную судьбу... «Страшная тоска и скука» — вот лейтмотив рассказа Вареньки о ее петербургской жизни. И лишь минутами, при общении с людьми близкими,— «исступление радости». Исступление, экзальтация — радости или горя — это уже психология «бедного человека», человека петербургских низов, психология, открытая гением Достоевского.

Кроме деревенского детства, было в жизни Вареньки еще одно счастливое мгновение, о котором она так просто и ( строго рассказывает в своей «тетради»,— почти дет- \ екая, захватившая все ее существо любовь к бедному студенту Покровскому. Но это действительно лишь мгновение, солнечный блик в мрачных тучах, нависших над ее судьбой. Смерть Покровского, смерть матери — и вот Варенька совсем одна среди жестоких чужих людей, губящих ее, она, беззащитная сирота, в руках этих людей. «Родственница» и «благодетельница» Анна Федоровна, в доме которой вынуждена жить Варенька, просто-напросто продает ее некоему господину Быкову. И отсюда этот лейтмотив ее писем к Макару Алексеевичу: «...что они со мною сделали!»

Вот здесь-то, в этот-то момент и встречает Вареньку Макар Алексеевич. Своей заботой, своей любовью 'он хочет защитить ее от злых людей, успокоить ее бедное разбитое сердце, ее оскорбленную душу.

Охватившая Макара Алексеевича любовь к Вареньке — полный переворот в его судьбе, нарушение того незаметного течения жизни, которое стало ему привычным.

Но дело не только в этом. Дело в том, что с этого момента начинается перелом в его сознании, именно отсюда берет начало сложное и противоречивое движение столь на первых порах неповоротливой его мысли и неуклюжего «слога» — движение к открытию истины не только о себе, но и о «бедном человеке» вообще, о его месте в мире, в существующей социальной иерархии.

Сначала Макару Алексеевичу даже кажется, что в этом его существовании для Вареньки, желании не только обеспечить ее всем необходимым, но даже цветочками и конфетами,— в таком существовании он обрел какое-то равновесие. Только бы Варенька была спокойна, не думала «от нас отходить» куда-то к «чужому человеку», а уж он-то, Макар Алексеевич, будет спокоен.

Но такое представление Макара Алексеевича — явная иллюзия, самообман, и он очень скоро вынужден это почувствовать, а потом и понять. Иллюзии рушатся, равновесие, которое он хочет найти, так неустойчиво.

Прежде всего это равновесие постоянно нарушает сама Варенька своей непроходящей тоской, своим непоправимым, безутешным горем. Не дано Макару Алексеевичу ее утешить и успокоить. Своим беспокойством, своим мученьем мучает Варенька его доброе сердце. Она живет прошлым, которого не может забыть (об этом прошлом — ее «тетрадь»), и мучительной мыслью о том, что у нее «нет будущности». Она" хочет какого-то иного будущего, отличного от ее теперешнего • положения, от ее настоящего. Она-то понимает, что это настоящее не может быть вечным.

Важным этапом в движении сознания Макара Девушкина становится чтение им тех книг, что присылает ему Варенька. Особенность восприятия Макаром Алексеевичем читаемого — какой-то трепетно, болезненно личный характер. И в этом случае перед нами также не «рожа сочинителя», а лицо, личность Макара Девушкина, его судьба, его чувства, его кругозор.

Первой присланной Варенькой книгой были повести Пушкина. «Теперь я «Станционного смотрителя» здесь в вашей книжке прочел,— пишет Макар Алексеевич.— (...) Ведь я то же самое чувствую, вот совершенно так, как и в книжке, да я и сам в таких же положениях подчас находился, как, примерно сказать, этот Самсон-то Вырин, бедняга. (...) Дело-то оно общее, маточка, и над вами и надо мной может случиться». Эти суждения Макара Алексеевича свидетельствуют, что он воспринимает трагедию Самсона Вырина вовсе не только как трагедию маленького униженного человека, а как такую трагедию, которая может «застигнуть» всякого человека. Это трагедия не исключительная, а общечеловеческая — в сущности такова и мысль самого Достоевского, важнейшая в концепции «Бедных людей».

С иным чувством — чувством негодования и оскорбленного достоинства — читает Макар Алексеевич гоголевскую «Шинель». «Прячешься иногда, прячешься, скрываешься в том, чем не взял, боишься нос подчас показать — куда бы там ни было, потому что пересуда трепещешь, потому что из всего, что ни есть на свете, из всего тебе пасквиль сработают, и вот уж вся гражданская и семейная жизнь твоя по литературе ходит, все напечатано, прочитано, осмеяно, пересужено! Да тут и на улицу нельзя показаться будет; ведь тут это все так доказано, что нашего брата по одной походке узнаешь теперь». Социальная характерность — какая-то иногда даже комическая, смешная, жалкая — мыслей, слов, быта скромного титулярного советника, для самого него, для Макара Алексеевича,— это не главное, главное же — человеческое достоинство, скрыто ли оно под генеральскими эполетами или под ветхой шинелью бедного чиновника.

Макар Алексеевич очень скоро почувствовал неотразимую правду гоголевской повести — социальную правду бытия бедных людей: он узнал себя в Акакии Акакиевиче. Но это именно та правда, против которой он протестует всеми силами своей души. Макар Алексеевич хочет справедливости в отношении к маленькому человеку, хочет, чтобы он был вознагражден за свои страдания и муки, и потому он по-своему «переписывает» исход жизненной трагедии Акакия Акакиевича: «А лучше всего было бы не оставлять его умирать, беднягу, а сделать бы так, чтобы шинель его отыскалась, чтобы тот генерал, узнавши подробнее об его добродетелях, перепросил бы его в свою канцелярию, повысил чином и дал бы хороший оклад жалованья, так что, видите ли, как бы это было: зло было бы наказано, а добродетель восторжествовала бы...»

Но сам-то Достоевский очень хорошо знал, что горячая жажда человеческой справедливости для Акакия Акакиевича, Макара Алексеевича, Вареньки неосуществима в «благоустроенном обществе», в том обществе, где раз навсегда определено «такому-то повелевать, а такому-то безропотно и в страхе повиноваться». И об этом красноречиво свидетельствовала вся дальнейшая судьба Макара Девушкина.

Он хочет спасти Вареньку. Но как это сделать ему, бедному титулярному советнику? Варенька больна, не может работать, не может содержать себя. Бедность и унижения обрушиваются на Макара Алексеевича. Он уже не просто бедный, он — нищий человек. Страдания и безысходность (ему уже и в долг никто не дает), боль и отчаяние его увеличиваются. С глаз его падает завеса, ему открывается истина, заставляющая его «вольнодумствовать» почти в духе социалистов-утопистов, идеи которых разделял Достоевский в годы писания романа. Письмо Макара Алексеевича, датированное пятым сентября,— поразительный по силе взлет его мысли, осознавшей всю правду, правду «несправедливую», но, к несчастью, неотразимую. Это письмо — как вдохновенное прозрение: «Вы у меня добрая, прекрасная, ученая; отчего же вам такая злая судьба выпадает на долю? Отчего это так все случается, что вот хороший-то человек в запустенье находится, а к другому кому счастие само напрашивается? Знаю, знаю, маточка, что нехорошо это думать, что это вольнодумство; но по искренности, по правде-истине, зачем одному еще во чреве матери прокаркнула счастье ворона-судьба, а другой из воспитательного дома на свет божий выходит?» «Вольное» слово, «вольная мысль» Макара Алексеевича — это его собственная мысль, собственное слово: «...ни из какой книжки ничего не выписывал»,— заключает он свои рассуждения в этом же письме.

Но за таким взлетом мысли, чувства, «слога» — как падение в пропасть. «Сформировавшийся слог» Макара Алексеевича позволяет ему с удивительной силой изобразить последние дни его общения с Варенькой, в сущности — трагический исход всей его жизни, предсказанный им самим в письме о «Станционном смотрителе»: «И себя и меня сгубить можете». В эти последние дни быстрота и напряженность событий катастрофически нарастают, действие идет к неизбежному концу и итогу.

В гоголевской «Шинели» одно из самых страшных и мучительных мест — встреча Акакия Акакиевича со «значительным лицом», генералом. Это — последний толчок к гибели, за которым — смерть.

Пожалуй, еще более ужасна по своему нравственному смыслу встреча Макара Алексеевича с «его превосходительством», тоже «значительным лицом», хотя внешне эта описанная самим Макаром Алексеевичем сцена, ее итог вроде бы противоположны тому, что произошло в кабинете «значительного лица» в повести Гоголя. Гоголевский генерал просто-напросто выгоняет несчастного чиновника, трепещущего от страха, но все-таки попытавшегося хоть раз в жизни сказать какое-то слово, Защитить себя. Герой же Достоевского именно здесь, представ пред очи его превосходительства, только что увидев в зеркале свой жалкий облик, вдруг теряет дар речи. Генерал же, напротив, не только не выгнал его, но даже приласкал, дал сто рублей, руку пожал.

Нравственную суть этой сцены романа чутко уловил Белинский, сказавший автору во время их первой встречи, по воспоминанию самого Достоевского: «Да ведь этот ваш несчастный чиновник — ведь он до того заслужился и до того довел себя уже сам, что даже и несчастным-то себя не смеет почесть от приниженности и почти за вольнодумство считает малейшую жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать... А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки,— да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали» («Дневник писателя» за 1877 год).

«Слишком доброе сердце» Макара Алексеевича (слова Вареньки) иной раз граничит с какой-то не знающей пределов приниженностью «ветошки», и — ветошки, сознающей, что она ветошка,— с нравственной дряблостью, утратой всякой «амбиции», всякого самоуважения. Что как не болезненный «припадок доброты душевной» (собственные его слова),— все его отношение к поступку доброго генерала! И Макару Алексеевичу опять все видится в розовом свете. Оказывается даже, что «хорошо жить на свете, Варенька! Особенно в Петербурге».

Но вот тут-то и настигает Макара Алексеевича катастрофа, разрушающая его надежды и его жизнь. Вновь появляется «чужой человек», в котором как бы олицетворяются все силы общественного зла, тот самый господин Быков, который соблазнил одинокую и беспомощную Вареньку. Теперь господин Быков предлагает Вареньке руку и сердце.

Варенька не может, не в состоянии противиться, как бы ни была она благодарна Макару Алексеевичу за его, пожалуй, уж и чрезмерную привязанность, за его слишком доброе сердце. Могла ли она ответить на эту чрезмерную привязанность, на эту беспредельно болезненную любовь? Не «томилась» ли она «преданностью» Макара Алексеевича (как предположил не без основания В. Н. Майков)? «Что вы сделали, что вы сделали, что вы над собой сделали!» — отчаянно восклицает в своем последнем письме Макар Алексеевич. Варенька, конечно, понимает, что идет на страдание, может быть на гибель. Но Варенька со свойственной ей трезвостью и ясностью ума понимала и другое, то, что она высказала в одном из своих писем: «...несчастие — заразительная болезнь. Несчастным и бедным нужно сторониться Друг от друга, чтоб еще более не заразиться. Я принесла вам такие несчастия, которых вы и не испытывали прежде в вашей скромной и уединенной жизни. Все это мучит и убивает меня».

Как хотелось Макару Алексеевичу, чтобы в истории Акакия Акакиевича Башмачкина зло было бы наказано, а добродетель восторжествовала! Но и в его собственной истории торжествует зло, а не добродетель, торжествуют те общественные силы, которые имеют власть решать и приказывать, другие же — обречены повиноваться.


  1   2   3   4   5

  • О повести Ф.М. Достоевского «Бедные люди»