Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


М. С. Хромченко Диалектические станковисты




страница1/8
Дата03.07.2017
Размер1.76 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8
М.С.Хромченко Диалектические станковисты (Рабочие материалы) Александр Зиновьев Александр Зиновьев родился в одном из российских «медвежьих углов»: «наша область считалась самой глухой в России, район – самым глухим в области, а деревушка – самой глухой в районе… люди рождались, совершали привычный жизненный цикл и исчезали бесследно». Он не исчез – в одиннадцать лет мать отправила его в Москву, где в сыром полуподвале уже ютился отец: в те годы сотни тысяч крестьян перебирались в города на заработки. Саша голодал, но отличником закончил одну из лучших в столице школ и поступил в знаменитый – «привилегированный, самый элитарный в стране» Институт философии, литературы и истории. Не успев получить и второй стипендии, был арестован «как враг народа», но – редчайшая, словно знак судьбы, удача – ему удалось сбежать и «спрятаться» от карательных органов в армии. Из кавалерийской бригады его переведут в танковый полк, обречённый на разгром, но до того танкиста отправят учиться на лётчика. Он летает на «штурмовиках», их сбивают пачками – его не собьют. И в 46-м году, после демобилизации, он возвращается к философии – в московский университет, в который войдут факультеты расформированного в первые военные годы ИФЛИ. Той же осенью, уступив доводам родителей, поступает на физфак университета Георгий Щедровицкий. До их встречи остаётся шесть лет. Но любопытная деталь. В 48-м году на философском факультете МГУ проходит дискуссия о соотношении формальной и диалектической логик, на котором «диалектики от марксизма» учинили расправу над «формалистами» – профессорами Валентином Асмусом и Софьей Яновской. Выступил в той дискуссии и Александр Зиновьев. Отметив спустя годы это событие, он не уточнит, кому тогда отдал предпочтение. Надо полагать, ни тем и не другим. Напишет лишь, что в этом его «всех возмутившем» выступлении он определил направление своих научных интересов на ближайшие восемь лет: – Я решил построить такую науку, которая охватила бы все проблемы логики, теории познания, онтологии, методологии науки, диалектики и ряда других наук, имевших дело с общими проблемами языка и познания… Термин «философия» не годился, так как советские философы сразу усмотрели бы… покушение на привычное состояние философии. Исключительно из тактических соображений я решил не выделять свой замысел из рамок логики и не афишировать его в общей форме. Со временем, когда я сделал достаточно много в отношении реализации этого замысла и когда ситуация для логики в советской философии стала на редкость благоприятной, я стал употреблять выражение «комплексная логика», чтобы хоть как-то отличить делаемое мною от всего того, что делали другие… Удивительно не то, что Георгий тоже присутствовал на той дискуссии! И не то, что старший не заметил промолчавшего младшего. Удивительно другое – младший не обратил внимания на «возмутителя спокойствия». Или его выступление таким не было Или факультетские инквизиторы над своими жертвами издевались не один, а несколько дней, а потому эти два студента могли разминуться. Так или иначе, отложено на время было не только их знакомство, но и построение «новой науки», впоследствии получившей имя комплексная логика у Зиновьева и содержательно-генетическая у Щедровицкого. Поводом для их первой, весной 1952 года, встречи, «совершенно юмористической», стал типичный для тогдашнего Георгия инцидент: – В ходе многочисленных эпизодов борьбы за свое существование и за разумность я выступил на групповом комсомольском собрании с критикой системы образования на факультете. Я говорил, что от нас требуют хорошего знания гегелевской философии, вообще первоисточников, а времени для проработки концепции Гегеля дают две недели, что смешно. И потому нам приходится читать не Георга Вильгельма Гегеля, а Георгия Федоровича Александрова, а, прочитав Георгия Федоровича, мы потом весело и вольно рассказываем о Георге Вильгельмовиче… Эта шутка стала известна всему факультету, дошла опять-таки до комсомольского и партийного бюро факультета, и там решили примерно наказать меня за все эти безобразия. Но как наказать Ведь говорил-то я вещи совершенно правильные… А если сказанное вывернуть наизнанку: нечего читать Георга Вильгельмовича – вполне достаточно Георгия Федоровича! Для историков философии такая фраза должна звучать кощунственно, что и должен был поведать студенческой массе штатный редактор и карикатурист популярной на факультете стенгазеты под расхожим названием «За ленинский стиль», им и был Александр Зиновьев: – Его привели, поставили в коридоре, когда я проходил в спорткомитет, чтобы он посмотрел на меня и сочинил стишки, изобразив меня, отталкивающего кипу томов Гегеля и хватающего книжку Александрова «История философии». Я тогда ходил в длинной финской шапке (это, наверное, подчеркивало некоторые характерные линии моего лица) и был гораздо шире в плечах, поскольку бегал на лыжах и поддерживал себя в форме, а кроме того, носил перешитое из отцовской шинели широкое пальто, обуженное в талии и с подкладными плечами, тогда еще носили подкладные плечи – вообще вид у меня был, наверное, весьма характерный. Все это Александр Зиновьев схватил очень четко, со свойственным ему мастерством и талантом. А я случайно зашел в помещение комитета, где стоял стол Зиновьева, увидел эту карикатуру на себя, дико разозлился и сказал, что этого так не оставлю, поскольку говорил-то я прямо противоположное и есть протокол. Сказал, что подам в суд и на него, и на остальных. Мы посмеялись, и Зиновьев отправился выяснять, как же было на самом деле, и советоваться с секретарем партбюро факультета, им в то время стал Войшвилло. Тот навел справки и сказал, что уж таких подтасовок и такого безобразия газета «За ленинский стиль» допустить не может. И было приказано карикатуру на меня не помещать. Двадцать лет спустя ГП, словно бы оппонируя Мамардашвили, который утверждал случайность любого начала, скажет: «в истории всегда случайности лежат в основании необходимых событий». Так почему бы ни признать, что эта встреча в редакционной комнате была необходимой и, может быть, не только для них Что-то же подтолкнуло их не ограничиться обсуждением «юмористической» ситуации, а вывело на разговор о более серьезных материях – о Гегеле, о Марксе. (Вместо того, чтобы погрузиться, как вся страна, в изучение очередного сталинского шедевра – «Экономические проблемы социализма в СССР»… не хорошо.) И уже не столь важно, запомнил ли ту встречу аспирант: для него она, как я понимаю, пролетела мимо. Но достаточным было, что его запомнил студент, отметив «нетривиальное мышление» собеседника. И не только: что-то еще зацепило, какой-то знак, не сразу осознанный, в шуме голосов неслышимый, но для обостренной чувствительности молодого человека прозвучавший мотив судьбы. А потому, «посмеявшись и разойдясь», они расстались ненадолго: мимолетная встреча послужила, как потом скажет Георгий Петрович, «тем узелком, или завязкой, которая вскоре связала нас надолго, а в каком-то смысле навсегда – для меня, во всяком случае». Месяц за месяцем память хранит лицо остроумного, резкого в высказываниях демобилизованного летчика. И через полгода студент вновь идет в комнату комсомольского бюро… Вынужденный покинуть родину и осевший в Мюнхене Зиновьев на пороге своего 65-летия пишет «Исповедь отщепенца»: «много месяцев мучительно переживал свое прошлое, которое, казалось, давно решил забыть… написав эти страницы, очистил душу». За несколько лет до того в Москве «исповедуется» в беседах под диктофон 50-летний Щедровицкий: «я впервые обращаюсь к себе лично, этого никогда прежде не было». У них были разные поводы выделить значимые для каждого события и объяснить, почему они в тех или иных ситуациях поступали именно так, а не иначе. Но было, на мой взгляд, и кое-что общее: осознавая каждый своё, как им виделось, место в истории страны (только ли страны), своё предназначение, свою миссию и предвидя, что в дальнейшем найдется много желающих интерпретировать их жизнь и деятельность, они решили сами рассказать о «времени и о себе». «Исповедь отщепенца» была издана во Франции и Швейцарии в 1988 году, а спустя двенадцать лет и в России. Распечатанные с диктофона воспоминания Георгия Петровича (он завершает их самоопределением и анализом отношений именно с Зиновьевым) оставались в домашнем архиве до его ухода из жизни и были изданы в 2002 году книгой, на обложку которой наследники-издатели вынесли слова ГП «Я всегда был идеалистом». Это значит, что ни старший, мельком упомянув младшего, не знал, о чем и как рассказывал до него младший, ни младший, размышляя по поводу их отношений более чем подробно, не читал «Исповеди…» того, кого до и после изгнания из страны повсеместно и во всеуслышанье называл своим учителем. Но к тому времени на Западе уже были изданы и в Советский Союз нелегально провезены две книги Зиновьева: запредельно возмутившие власть «Зияющие высоты», после которых она вынудила его покинуть страну, и «В преддверии рая», обе написанные в жанре, как полагает автор, социальной сатиры: – Многочисленные критики… не заметили… главного... а именно то, что я ввел в литературу особый научный стиль образного мышления. Меня сравнивали со многими великими писателями прошлого, а по сути дела я был не вторым Свифтом, Рабле, Франсом, Щедриным и т.п., а первым Зиновьевым… Это литература для работы мысли. Именно для работы. Причем, чтобы понимать её и получать от нее эстетическое удовольствие, нужно иметь привычку и навыки в ней, нужно прилагать усилия, чтобы читать и понимать её. Иногда нужно перечитывать много раз, чтобы понять заложенные в ней мысли и ощутить интеллектуальную красоту. Здесь нужно обладать эстетическим чувством особого рода, способностью не просто понимать, а замечать эстетический аспект абстрактных идей… В персонажах «Высот» иные коллеги Александра Александровича, «угадывая» себя, расценили книгу как предательство и политический донос. Как недружественный акт приняли эту книгу и Грушин с Мамардашвили, приехавшие к ГП обсудить свою линию поведения в порожденной книгой ситуации: с их точки зрения она могла им навредить. Но кто докажет, что в собирательных образах-символах автор вывел именно тебя Самомнение, да и только. Не смогут надзирающие органы утверждать, что в Москве, тем более в необъятном СССР есть только один всеми признанный Мыслитель или Социолог. Иное дело «В преддверии рая»: выведенный в этой книге «один из основателей движения методологов по имени Гепе» не мог быть даже прототипом никого иного, кроме Георгия Щедровицкого – второго Гэпэ (для меня буква «е» звучит невыносимо) в стране не было. В мире не было. Без вариантов. И несомненно, что Георгий Петрович, вспоминая историю своей жизни и отношений с Зиновьевым, был знаком с этими текстами. Потому и говорил: «размышляя сейчас и по поводу всей нашей истории, и по поводу мотивов, которые заставляют Зиновьева писать так, как он пишет, я вот для себя – может быть, неправильно – объясняю это его отношение, эту его позицию тем, что он всегда»… Но не будем торопиться. Сегодня у нас есть возможность сопоставить помимо этих текстов другие, в том числе интервью Зиновьева и лекции Щедровицкого, его же опубликованные или хранящиеся в архиве исповедальные воспоминания. И поразительно: хотя старший родился в глухой деревне и бедствовал, а младший, избавленный от забот о хлебе насущном – в центре столицы империи, хотя их родители – крестьянка и разнорабочий, заведующая лабораторией ведомственной поликлиники и директор закрытого института – в стратовой иерархии стояли на противоположных уровнях, поначалу оба высказываются почти как близнецы-братья. Эти двое во многом предстают друг на друга похожими четко предъявленным мировоззрением, целевыми установками, мотивами поступков, оценкой окружающих людей и происходящих с их участием событий. Впрочем, чем дальше, тем больше начинают проступать и различия. В интонации. В деталях. И если бы старший мог снизойти и хоть раз младшего назвать братом, он мог бы сказать «брат мой, враг мой». Прозрачным это станет позже. Пока у них, нашедших друг друга, есть пять лет близости. И пока они их еще не прожили, сопоставим несколько их высказываний. Александр Зиновьев: Главой нашей семьи была моя мать. Как индивидуальная личность она была явлением исключительным. Она обладала удивительной способностью притягивать к себе людей. В ее присутствии мир становился светлее, солнечнее. Людям становилось легче на душе уже от одного того, что они находились с нею рядом. Побыть с ней и поговорить приходили люди из отдаленных деревень. Георгий Щедровицкий: Именно мать всегда была действительным стержнем семьи, определяла морально-этическую атмосферу в доме. Меня всегда удивляла та любовь, которой она пользовалась среди своих подчиненных, и другого такого случая в жизни своей я больше не встречал. Даже после того, как она ушла на пенсию, сотрудницы лаборатории, когда что-нибудь случалось, приходили к ней советоваться и решать свои вопросы. Я уже не говорю о том, что они все эти годы приезжали к ней просто так, без всякого повода… вдруг все собирались и ехали к ней, хотя она уже лет десять как не работала. Однажды один из моих приятелей сказал мне: «ты думаешь, мы к тебе ходим Нет, мы к твоей маме ходим». А.З. Я был рождён для того, чтобы стать образцовым гражданином идеального коммунистического общества. Я сформировался с психологией идеального коммуниста. Г.Щ. Мир идеологии, марксистской идеологии, партийной идеологии каким-то удивительным образом целиком завладел моей душой. К нравственно-этическому ригоризму, унаследованному от матери, добавлялся еще этот коммунистическо-социалистический ригоризм. А.З. Я был рождён для коллективной жизни и был идеальным коллективистом, а был обречен на одиночество и крайний индивидуализм. Мой индивидуализм с самого начала был настолько глубоким, что позднее я выразил его формулой «Я сам себе государство». Наверняка найдутся знатоки человеческой психологии, которые усмотрят в таком «повороте мозгов» психическую ненормальность. Не буду спорить, но у меня свои критерии измерения значительности личности, не совпадающие с общепринятыми. Напомню только, что вся история цивилизации обязана своим прогрессом людям, которые были уклонением от общепринятых норм. Г.Щ. В принципе, я коллективист и всегда был таковым, но именно установка на коллективное, общественное существование обеспечивала определенный индивидуализм, или независимость моей позиции. Совершенно безосновательно, по интуитивному ощущению, мне представляется, что эти пропорции между коллективизмом и индивидуализмом, которые как бы даже сами собой складывались в моей жизни, являются по своему очень продуктивными и, может быть, наиболее благоприятными для становления и развития человеческого самосознания. И тому, и другому приходилось в драках со сверстниками отстаивать не только честь и достоинство, но и самоё жизнь. Приехавшего в столицу Сашу в первый же день окружила во дворе орава ребят: – Они смеялись над тем, как я одет. Называли «Ванькой». Один парень, по виду старше года на два и на голову выше ростом, толкнул меня. Не задумываясь, я ударил его в нос. […] но это было только начало. Дети образовывали дворовые банды. Существовала такая банда и в нашем дворе. Я, однако, был воспитан в нашем «медвежьем углу» так, что уличные ребята не могли стать моими друзьями, их поведение вызывало у меня лишь протест и отвращение. Мне пришлось передраться со всеми, чтобы доказать свое право на независимое положение. Однажды я… пошёл в булочную и столкнулся с ребятами из банды с соседней улицы. Они окружили меня с явным намерением обыскать, отнять [продуктовые] карточки и деньги, а затем избить. И тут во мне сказался «зиновьевский» характер: я предупредил, что первому, кто коснётся меня, я выткну глаз, а потом со мной пусть делают что хотят. Я действительно готов был на это. Ребята поняли это, испугались, расступились, и я ушел своей дорогой… На третий или четвёртый день школьной жизни Юра, услышав, как нового приятеля обозвали «жидом», тотчас же обидчику врезал: – Не потому, что я считал себя евреем – как раз, наоборот, у меня было совершенно другое мироощущение: я был советский, русский от начала до конца – а просто потому, что это противоречило принципам интернационализма. А дальше нам [с приятелем] пришлось встать, как римским легионерам или гладиаторам, спиной к спине и драться с огромной компанией мальчишек, которые всегда крутились во дворе школы. Из этой драки мы оба вышли с разбитыми носами, но с чувством выполненного долга… Но и «это было только начало»: в Куйбышеве за время эвакуации Юра «получил четыре весьма серьезных ранения. Одно из них было почти смертельным: ударили в область сердца немецким штыком. Как сказал врач, еще миллиметр – и конец». И чтобы «защищать свою жизнь – спасать в прямом смысле этого слова, я ходил в школу с большим металлическим прутом. Решил, что финку иметь не надо, поскольку можно “сесть”, а вот прут – у меня был четырехгранный металлический прут, к которому я приделал съёмную ручку – это то, что может спасти. И когда собиралась орава меня бить, я выходил со своим металлическим прутом, и все твёрдо знали, что тот, кто нападет первым, умрёт, и так как никому не хотелось умирать, то первого не находилось, и это меня спасало в целом ряде ситуаций». А.З. Я готов признать себя негативным явлением в породившем меня позитивном социальном окружении. Я готов признать нормальным моё социальное окружение, а себя отклонением от нормы. Я не горжусь этим, но и не сожалею, что так произошло. Г.Щ. Я, действительно, существуя как «Я», только когда мыслю, и это есть для меня жизнь. Но это же моя ограниченность, моя специфика, и вполне возможно, что я – в силу этого – есть социокультурный урод, хотя как такой урод я себе очень нравлюсь и в такой роли очень люблю. А.З. Надо быть готовым к тому, что усилия многих лет и весь талант и может быть даже гений будет использован без вознаграждения. То есть рассчитывать на то, что труд будет вознаграждён, что это всё найдёт сразу практическое применение – это бессмысленно. В конце концов, что толку думать о посмертной славе, о признании Да и что в этом мире вечно А та работа, о которой я говорил, это и есть настоящее, это и есть божественное. Г.Щ. Чтобы быть методологом и игротехником, надо из себя вырвать и сжечь все моменты коммунальной соревновательности и занимать очень странную позицию. Быть, с одной стороны, абсолютно уверенным в том, что делаешь дело, и делаешь по гамбургскому счету, а с другой – не рассчитывать ни на какое вознаграждение и признание соотечественников и современников. Если в тебе осталась хоть маломальская доля стремления к оценке и желание занять подобающее место, ничего не получится.
  1   2   3   4   5   6   7   8