Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Лукашев М. Н. Сотворение самбо: родиться в царской тюрьме и умереть в сталинской / Лукашев М. Н




страница1/10
Дата27.06.2017
Размер2.4 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10












ББК 75.715 Л 84

Лукашев М.Н.

СОТВОРЕНИЕ САМБО: родиться в царской тюрьме и умереть в сталинской... / Лукашев М.Н. - М.: ООО «Будо-спорт», 2003. - 104 с. Под редакцией A.M. Горбылёва

ISBN 5-901826-02-7

В этой книге почетного члена исполкома Всероссийской федерации самбо, кавалера Серебряного ор­дена Международной любительской федерации самбо М.Н. Лукашева речь идет о жизни и деятельнос­ти основоположника отечественного дзюдо и самбо, выпускника Кодокана и советского разведчика B.C. Ощепкова, трагически погибшего в застенках НКВД в 1937 г. В деталях прослеживается эволюция его системы от классического дзюдо к прообразу современного спортивного и боевого самбо, показан сложный процесс адаптации дзюдо к условиям Советского Союза. Здесь же впервые в отечественной литературе дан подробный анализ истоков и развития мифа о разработке самбо на основе националь­ных видов борьбы СССР.

Огромное количество документов, архивных материалов, в том числе из архивов КГБ и ГРУ, публи­каций отечественной и зарубежной прессы, личное знакомство М.Н. Лукашева со свидетелями событий и авторами ряда систем, взвешенность оценок и высокий профессионализм делают книгу уникальным изданием, призванным стать настольной книгой для каждого российского дзюдоиста, самбиста, джиу-джитсера, рукопашника.

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части за­прещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследо­ваться в судебном порядке.

© М.Н. Лукашев, 2003

© Дизайн. А.Л. Иванов, 2003

© ООО «Будо-спорт», 2003 ISBN 5-901826-02-7

От редактора

В руках читателя - очередная книга из серии «РУКОПАШНЫЙ БОЙ В РОССИИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА». Она продолжает тему предыдущей книги «Сотворение самбо: система САМ превращается в самбо» и посвящена жизни Василия Сергеевича Ощепкова (1892-1937), патриота, разведчика, выдающегося отечественного специалиста в области самозащиты, основателя советского дзюдо, бесспорно оставившего самый яркий след в истории российского рукопашного боя первой половины прошлого века.

Из нашего сегодня, отстоящего на много десятилетий от 1910-х - 1930-х гг., когда раз­ворачивалась деятельность этого замечательного человека, чья жизнь трагически оборвалась в сталинских застенках, очень непросто было оценить его вклад в развитие отечественно­го рукопашного боя. А между тем здесь важна каждая деталь. Ведь речь идет ни много, ни мало, а об авторстве самой знаменитой и признанной отечественной системы самоо­бороны и спортивной борьбы самбо - важнейшего вклада России в мировую сокровищ­ницу боевых и спортивных единоборств.

До сих пор наши специалисты самбо и дзюдо ведут яростные споры друг с другом на эту тему. Одни абсолютно уверены, что автором самбо следует считать А.А. Харлампи-ева, который, по их мнению, осуществил синтез различных национальных и интернацио­нальных видов борьбы и самозащиты и разработал качественно новую систему. Другие -и в их числе Михаил Николаевич Лукашев, автор этой книги, - твердо убеждены, что при­оритет в разработке самбо следует отдать B.C. Ощепкову, учителю А.А. Харлампиева, ко­торый провел большую работу, творчески развивая наследие наставника.

Работая с Михаилом Николаевичем, я убедился в том, что это настоящий исследова­тель, стремящийся к объективному анализу и оценке доступных ему источников. И мне кажется, что эта книга, выходящая в свет в знаменательный год 110-летия B.C. Ощепко­ва, является достойной данью светлой памяти этого выдающегося российского мастера и гражданина. Надеюсь, что работа М.Н. Лукашева будет способствовать росту популярности в нашей стране таких мужественных видов спорта как дзюдо и самбо.

В тоже время я не думаю, что предлагаемый читателю труд М.Н. Лукашева поставит конечную точку в споре наших самбистов или закроет тему изучения наследия B.C. Ощеп­кова. Он, несомненно, вызовет возражения, аргументированное изложение которых изда­тельство «Будо-спорт» с удовольствием опубликует в виде отдельного тома.

A.M. Горбылёв



Глава 1

«Двери все заглушены... >

Такое нередко бывало на фронте... Ночью в развалинах разбитого войной города не­сколько наших саперов внезапно лицом к лицу столкнулись с немцами. Случилось это так неожиданно и для тех, и для других, что никто не успел ни передернуть затвор авто­мата, ни сорвать с плеча ремень висевшей за спиной винтовки. Да и поздно было уже стрелять: в одну секунду все перемешались. В кромешной темноте вспыхнула беспо­щадная рукопашная схватка. Люди хватали друг друга за горло, валили наземь, наступа­ли сапогами на упавших, колотили по голо­вам попавшим под руку обломком кирпи­ча. Слышались только хриплое дыхание де­рущихся, глухие звуки ударов и яростная ругань на двух языках. В судорожно бестол­ковой суматохе смертельной борьбы пона­чалу трудно было понять, кто же одержива­ет верх, но гитлеровцев было больше, и они явно стали одолевать. И едва ли кто-нибудь из наших саперов, людей уже не молодых, вышел бы живым из этих развалин, если бы на помощь не подоспел сопровождавший их на «передок» сержант из разведвзвода.

Схватившего его, казалось, мертвой хват­кой сзади за шею немца он так швырнул через себя, что тот грохнулся всей спиной

на острые кирпичные зубцы разрушенной стены, да так и остался лежать. Еще двоих уложил рядом с ним точными ударами но­ги, обутой в тяжелый кованный солдатский сапог. Тому, который пытался ткнуть его в живот ножом, разведчик вывихнул руку, поймав ее на безотказный болевой прием. И сейчас же что было силы рубанул ребром ладони сзади по шее дюжего немца, под­мявшего под себя и почти уже придушив­шего низкорослого саперного лейтенанта... А когда все уже было кончено, сорокалет­ний лейтенант, все еще сидя на земле, с тру­дом поворачивая голову из стороны в сто­рону и потирая ладонью шею, хрипловато произнес:

- Ну, ты силен, мужик... Если б не ты,


всем нам здесь капут. И кто тебя только так
ловко драться научил?

С трудом переводя дыхание, разведчик не сразу и с непонятной печалью ответил:



  • Был один такой хороший человек - Ва­
    силий Сергеевич Ощепков...

  • А почему - был? На фронте погиб что
    ли?

  • Да нет... Похуже...

  • Ты скажешь тоже. Чего же хуже-то мо­
    жет быть?..


В ночь на второе октября жильцов дома номер шесть по Дегтярному переулку раз­будил звук мотора въехавшего во двор ав­томобиля. Прежде никто на это не обратил бы никакого внимания, разве что какой-ни­будь старичок, мучимый бессонницей. Но сейчас шла осень тридцать седьмого года, и к подобным угрожающе знакомым ноч­ным звукам прислушивались особенно на­стороженно и с таким страхом, что сердце начинало бешено колотиться где-то под са­мым горлом. Те, кто осмелились осторож­но, из-за занавески, взглянуть в окно, уви­дели въехавший во двор автофургон с крупной желтой надписью «Хлеб» на боко­вых стенках. Впрочем, такая наивная и примелькавшаяся маскировка уже никого не могла обмануть...

Шум автомобильного мотора умолк у са­мого подъезда, а затем уже в подъезде по­слышался громкий топот нескольких пар сапог. И по всей лестничной клетке у своих

дверей тревожно прислушивались полуоде-

тые, насмерть перепуганные люди: «К нам?.. Или не к нам?» Сапоги протопали до двад­цать первой квартиры на первом этаже, и каким это сейчас ни покажется нам непри­ятным, отталкивающим, но все остальные напряженно прислушивавшиеся жильцы об­легченно вздохнули: «Слава богу! Это не к нам...» Так уж воспитывала, уродуя людей, беспощадная сталинская мясорубка...

А у двери квартиры двадцать один раздал­ся оглушительно громкий в ночной тиши­не, долгий и требовательный звонок. И те­перь уже только в этой коммунальной квар­тире стучало у людей в висках: «За кем же на этот раз?.. Неужели за мной?..»

А за дверями громкий, приказывающий голос:

- Откройте! НКВД!

И тотчас в передней оказались четверо мужчин в штатских темных демисезонных пальто, из под которых виднелись армей­ские хромовые сапоги.

- Ощепков Василий Сергеевич?


  • Да, это я...

  • Вы арестованы. Оружие есть?

  • Откуда у меня может быть... оружие?..

  • Отвечайте! Вопросы задаем мы!

  • Оружия у меня нет и не было...

И в Комитете по делам физкультуры и спорта, и в Центральном институте физ­культуры, где он работал, уже шли поваль­ные аресты. Люди исчезали один за другим, и все слишком хорошо знали, что это зна­чит. Знакомая сердечная боль остро отда­лась вдруг под правой лопаткой...

- Анечка, дай мне нитроглицерин... Что-то


сердце чувствуется...

Жена трясущимися руками заторопилась

достать лекарство и заранее приготовленные кусочки сахара, на которые его нужно бы­ло накапать. Но один из пришедших мол­ча взял у нее из рук пузырек и опустил се­бе в карман.


  • Что вы делаете?! Это же сердечное лекар­
    ство... Он умереть может без него...

  • Пора бы знать, гражданочка, что нитро­
    глицерин в жидком виде - это взрывчатое
    вещество.

Боль еще сильнее воткнулась в спину, и в голове Василия Сергеевича промелькнула горькая мысль: «Неужели я родился в цар­ской тюрьме для того, чтобы умереть в ста-


Когда в годы горбачевской гласности ста­ли все чаще появляться немыслимые преж­де публикации о безвинно репрессирован­ных людях, их массовых захоронениях, я присоединился к тем, кто начал осаждать КГБ ходатайствами об ознакомлении с дела­ми безвинно казненных и затем полностью реабилитированных лиц.

Как спортивный журналист, я стремился узнать о судьбе весьма известных когда-то в спортивном мире людей, в первую очередь, о Василии Сергеевиче Ощепкове, бесследно исчезнувшем вдруг в 1937-ом.

«Враг народа» был предан принудительно­му забвению. О нем боялись даже говорить, в страхе сжигали книги и связанные с ним бумаги, густо замазывали его лицо на груп­повых фотографиях. В течение десятилетий само имя этого замечательного человека бы­ло под запретом. Казалось, Ощепков раз и навсегда вычеркнут из истории советского спорта. В самбо вырастали новые поколе­ния спортсменов, никогда даже не слышав­ших этого славного имени. Нужно было пе­реломить эту свинцовую сталинскую под­лость испачканного кровью неблагодарного беспамятства. Восстановить не только доб­рое имя, но и украденный творческий при­оритет этого честного, безвинно замученно­го человека, который так много сделал для нашей страны. И мне, его младшему совре­меннику, очень хотелось рассказать о нем сегодняшнему читателю. О нем, о его вре­мени, которое нынешним поколениям ри­суется уже весьма и весьма туманно, если не сказать извращенно...

Ответа на письменные заявления прихо­дилось ожидать месяцами. Затем предлагали прийти в приемную КГБ - Кузнецкий мост, 22. Там два здоровяка в штатском требова­ли для чего-то заполнить анкету с предъяв­лением паспорта. А затем очень доходчиво разъясняли, что знакомиться с делами нет

никакого смысла: в них всего две-три стра­нички, и ровным счетом ничего существен­ного нет. Согласиться с этим я, конечно, не мог, отлично понимая, что меня нагло об­манывают, и упорно продолжал свой «эпи­столярный роман» с КГБ. А шел-то уже де­кабрь 1990 года, и хотя еще никто об этом не догадывался, но могущественный Коми­тет уже дышал на ладан...

И вот, вскоре после моего очередного, последнего ходатайства на имя самого пред­седателя КГБ небезызвестного Крючкова, у меня раздался телефонный звонок. Очень вежливый мужской голос спросил, когда мне будет удобно ознакомиться с интересу­ющими меня «уголовными» делами.

- Когда? Да, конечно же, прямо завтра!

Разве мог я хотя бы на день отложить эту открывшуюся вдруг прямо-таки фантастиче­скую возможность узнать, наконец, то, что целых полвека хранилось за семью замками в архивах НКВД под сакраментальным гри­фом «Секретно»? Не дай бог, политическая погода снова изменится, и приоткрывший­ся было вдруг таинственный «сезам» вновь захлопнется и тогда уже навсегда...

И вот, на следующее утро я спускаюсь по широким ступеням подземного перехода, прохожу по его тоннелю, пересекая под землей начало Мясницкой, и, поднявшись наверх, оказываюсь возле дома, в который иду. Этот большой бежевый дом с часами хорошо знает каждый по разместившемуся в нем учреждению и еще - по старому и возвращенному названию площади, на ко­торой он стоит - Лубянка.

Обширный светлый парадный фасад, объединивший в единое целое два прежних перестроенных здания, возник сравнительно недавно. И я хорошо помню его совсем другим. Дом памятен мне еще с ранних детских лет и отнюдь не из-за своей страш­ной репутации, а всего лишь потому, что



возле него всегда расхаживали часовые в ос­троверхих шлемах и с настоящими, с при-мкнутым штыком, винтовками в руках. (Сейчас я только недоумеваю, от кого вы­ставлялись эти устрашающие наружные ка­раулы?) Темно-зеленый фасад старой «Лу­бянки» в затейливом стиле модерн начала века запомнился мне, как ни странно, тоже из-за красноармейцев, но уже не живых, а скульптурных. Нарядный портал централь­ного входа увенчивался фигурным двух­скатным карнизом, а на каждом из его ска­тов полулежали симметричные гипсовые красноармейцы в натуральную величину. Тоже в буденовках и с винтовками в руках, но почему-то выкрашенные в беспросветно черный цвет. Поначалу там, конечно, возле­жали какие-нибудь недопустимо безыдей­ные аллегорические фигуры, но затем, учи­тывая целеустремленно-революционный ха­рактер занявшего здание учреждения, эту легкомысленную устаревшую аллегорию сместил такой вот бдительный черно-гипсо­вый караул...

Однако эти безмятежные детские впечат­ления беспощадно прерывают совсем дру­гие - угрожающие. Лет пятьдесят назад мне пришлось побывать внутри этого здания и отнюдь не по своей воле. Тогда из оконно­го проема лестничной клетки был виден ок­руженный стенами небольшой внутренний двор с выходившим в него множеством за­решеченных тюремных окон. Каждое окно с большим «спецкозырьком», идущим не сверху вниз, а вверх от подоконника, поз­волявшим заключенным видеть лишь небо «в крупную клетку». А в длиннейшем кори­доре по обе стороны выступали пристроен­ные к дверям небольшие коробки тамбу­ров. И двери, и тамбуры оббиты черной кожей с полностью поглощавшей любые звуки толстой прокладкой.

Двери все заглушены

Способом особым,

Выступают из стены

Вертикальным гробом.

Когда через несколько лет я прочитал эти строки Твардовского, то сразу понял, что эти черные «гробы» ему тоже довелось по­видать собственными глазами...

Я миную огромный облицованный поли­рованным гранитом портал центрального входа, увенчанный большим гербом СССР («подъезд номер один», по здешней терми-

нологии), и направляюсь к несколько более скромному подъезду «один А». В былые вре­мена именно он служил центральным и был украшен черными гипсовыми стражами. Поднявшись на несколько гранитных ступе­ней, тяну на себя за массивную бронзовую ручку туго подающуюся створку больших дверей. Миную короткое, шага в три, меж­дверное пространство и открываю вторые такие же высокие остекленные двери.

- Вы к кому? Предъявите документы, - го­ворит один из двух, стоящих по обе сторо­ны дверей «привратников» - прапорщиков в фуражках с голубым околышем. А тот, к кому я иду, уже ожидает меня на верху бе­ломраморной лестницы, широким маршем поднимающейся к дверям лифта и расходя­щейся там на два более узких, обходящих лифт с обеих сторон марша.

Вместе с моим «Вергилием» поднимаем­ся на второй этаж и идем по коридорам с нумерованными дверями по обе стороны. Стены отделаны коричневатым пластиком. Не сохранилось ничего похожего на то, что мне когда-то довелось видеть. Кроме пра­порщиков у входа, ни одного человека в форме. Довольно заурядная обстановка со­вершенно обычного, хотя и солидного, со­ветского учреждения. Разве, кроме того, что коридоры пустынны, и никто не покурива­ет по углам, разводя бесконечный треп.

Но вот, наконец, на письменный стол пе­редо мной ложится тощая, сильно потре­панная папка грязно-желтоватого тонкого картона. Внешне, казалось бы, самая обыч­ная затрапезная канцелярская папка - одна из тех, какие сотнями тысяч хранились в наших учреждениях, организациях, архивах и содержали в себе нудную служебную пе­реписку, бесчисленные приказы, бухгалтер­ские ведомости и прочую бумажную «тре­буху». Но в этой измызганной папке сов­сем другие бумаги, это документы чудо­вищно трагической силы. В ней упакована страшная судьба замечательного и ни в чем не виновного человека. Первую и послед­нюю страницу разделяет время всего лишь в десять дней, но в этой декаде безжалост­но спрессована целая человеческая жизнь...

Под угрожающим грифом «Секретно» надпись: «СССР. НКВД. Управление по Московской области. Дело № 2641 по об­винению Ощепкова B.C. по ст. 58 п. 6 УК РСФСР. Том № 1»...

Глава 2

Каторжный и незаконнорожденный...

...В самом конце морозного, с пронизываю­щим ветром, декабря 1892 года в поселке Александровский пост на каторжном Саха­лине у арестантки - крестьянской вдовы Ма­рии Ощепковой родился сын. Старик-свя­щенник, благочинный Александр Унинский, в канун Нового года наскоро окрестил ору­щего младенца в холодной церкви и нарек его Василием. Совершив обряд, достал про­шнурованную с сургучной печатью толстую церковную метрическую книгу, согрел дыха­нием озябшие пальцы и вписал дату креще­ния и имя новорожденного. В графе, посвя­щенной родителям, вслед за фамилией ма­тери указал: «Каторжная Александровской тюрьмы». Отца вообще не упомянул, а кратко отметил, что младенец - незаконно­рожденный. Каторжанки были лишены пра­ва на законный, признаваемый государст­вом и церковью брак. Их дети автоматиче­ски считались незаконнорожденными и, сле­довательно, отца не имеющими.

По всем канонам тех далеких лет младен­ца, входящего в жизнь с двойным клеймом отверженного - незаконнорожденный и сын каторжанки, ждала незавидная судьба. Боль-

шой знаток каторжного Сахалина Н. Но-вомбергский с печальным сочувствием го­ворил о «каторжной» детворе, «которых с рождения минует всякое доброе семя, и ко­торые сразу же всасывают в себя послед­нюю мудрость преступного мира...».

Однако в нашем случае, к большому сча­стью для ребенка, в будущем он оказался совершенно свободным от царившего на острове зловещего влияния уголовщины. И при всем ущербном положении его отнюдь не миновало «доброе семя». Конечно, взра­щивать это «семя» в душе сына довелось, прежде всего, матери, которая ни в коем случае не могла иметь отношения к пре­ступному миру, а попала в тюрьму, скорее всего, из-за своей вдовьей нищеты, да еще имея на руках своего первого ребенка.

Нетрудно понять, что эта несчастная кре­стьянка и сына воспитала в духе добрых ста­рых русских крестьянских моральных тради­ций. Всячески старалась ограждать его от опасного влияния каторжного окружения.

Еще трех возможных «добрых гениев» придется поискать в записи, сделанной свя­щенником в церковной книге, несмотря на

















то, что упомянуты там только двое из них. Ведь между крестником, крестными и род­ными родителями устанавливалась связь, близкая к родственной, признаваемая даже законом.

Крестным отцом Васи был «Георгий Пав­лов Смирнов - старший писарь Управления войска острова Сахалин», фигура заметная среди унтер-офицерского корпуса. Но осо­бенно внимательно стоит присмотреться к крестной матери - «девице Пелагее Яковле­вой Ивановой», дочери надворного совет­ника, что, согласно «табели о рангах», соот­ветствовало военному чину подполковника. Что же могло заставить эту девицу, принад­лежащую к верхнему слою островного об­щества, встать у купели незаконнорожден­ного каторжного младенца?

Было ли это, по образному выражению Льва Толстого, всего лишь «спортом благо­творительности», модным в те годы, или же девицей двигали какие-то искренние чувст­ва, которые могли серьезно сказаться на бу­дущем ее крестника? Все это остается тай­ной, плотно заслоненной вековым масси­вом времени. Но особенно загадочным был третий потенциальный «добрый гений», за­пись о котором в церковной книге отсутст­вовала да и никак не могла туда попасть. Это был невенчанный сожитель матери - та­инственный Васин отец. Как он мог влиять на сына? И мог ли вообще? Кем был: слу­чайным на каторге добропорядочным чело­веком или отпетым уголовником? Но не только все это, но даже и фамилия его ос­тавалась неизвестной...

Как ни стремился я хоть что-нибудь вы­яснить о его отце, все оставалось тщетным. Никогда и никому, даже самым близким своим людям, не открывал Василий Сергее­вич тягостную тайну своего происхожде­ния. Уж очень глубоко в сердце застряла эта старая неизбывная боль! И лишь совсем недавно в архиве одного сверхсекретного учреждения, которое я назову позже, уда­лось, наконец, обнаружить документы, го­ворящие, что отцом являлся Сергей Захаро­вич Плисак, крестьянин по социальному положению и столяр по профессии.

Что же касается Марии Семеновны Ощепковой, происходившей из Воробьев-ской волости, Оханского уезда, Пермской губернии, то, вероятно, бедствуя в своей вдовьей доле, она совершила какое-то пре­ступление. Была осуждена Екатеринбург­ским судом и отбывать наказание отправле­на «на заводы». Но то ли слишком болела у нее душа об оставшейся в деревне дочери Агафье, то ли невыносимо тяжким оказал-

ся для сельской жительницы непривычный фабричный труд в насквозь продымлен­ном, угарном заводском воздухе, но смелая женщина совершила побег. Только вот не­важным конспиратором оказалась эта бес­хитростная крестьянская душа. Ее, конечно, выследили и снова арестовали. Уж теперь-то судейские чины увидели в несчастной крес­тьянке «самого опасного и изощренного преступника» и определили ей тяжелейшее и мучительное наказание: восемнадцать лет каторжных работ и шестьдесят плетей. Трудно понять, как она выдержала эту звер­скую экзекуцию, которая отправляла на тот свет даже здоровенных мужиков...

Скорее всего, столяр Плисак был «ссыль­нопоселенцем», и его фактический брак, точнее сожительство, с Марией был «оформлен» традиционным для каторжно­го острова тюремным «свадебным обря­дом», продиктованным острым дефицитом «островитянок». Нет, «браки» там заключа­лись вовсе не на небесах и даже не в тю­ремной администрации, а прямо на тюрем­ном плацу. И отнюдь не звучал там свадеб­ный марш Мендельсона, не стреляли проб­ки шампанского. «Бракосочетание» по-саха­лински совершалось несколько проще и скромнее. Однако же «от щедрот» тюрем­ной администрации каждой из «невест» вы­давалось дешевенькое белое «подвенечное» платье. И, наверное, никто из «меценатов» даже не догадывался, какой жестокой была эта благотворительная издевка...

Вновь прибывших каторжанок всех воз­растов выстраивали в шеренгу, а напротив них стояла шеренга «женихов» из ссыльно­поселенцев. Выбор, как везде и всегда, при­надлежал только мужчинам. По команде жених подходил к своей избраннице и ста­новился рядом с ней. При неизбежном «со­перничестве» мужчин в «сватовство» вме­шивался окрик тюремного чина, выносив-










шего окончательное и не подлежащее об­суждению решение. Если даже «невеста» го­дилась «жениху» в матери. С этого момен­та «сосватанные» женщины переходили в разряд так называемых «сожительных». В остроге уже не сидели, а жили у своего ссыльнопоселенца. Законным браком это, разумеется, не считалось и никаких прав и обязанностей для сожителей не порождало.

Должна была пройти через эту унизитель­ную процедуру и сорокалетняя Мария Ощепкова. Но, при всей дикости подобной обстановки, у нее с Плисаком сложилась се­мья настолько благополучная, насколько могла быть в подобных прискорбных об­стоятельствах.

Как выглядел «супруг», сказать не могу. А вот внешность «супруги» тюремный писарь в графе «Приметы» описал так: «Рост 2 ар­шина 6 вершков (метр 69 см. - М.Л.), лицо чистое, широкое, глаза карие, лоб крутой, нос и рот большие, подбородок крупный».

Как это ни удивительно, но фамилии Ощепковой и Плисака вместе с, как теперь говорят, анкетными данными можно про­читать в статистических карточках Всерос­сийской переписи населения 1890 года, соб­ственноручно заполненных А.П. Чеховым и пылящихся ныне где-то в недрах запасни­ков Московского литературного музея. Уже опасно больной, наш великий писатель, проделав полпути на лошадях (из-за еще от­сутствовавшей в Сибири железной дороги), совершил свое поистине героическое путе­шествие, чтобы написать правду о каторж­ном острове и провести перепись всех его обитателей. Вот тогда-то наши «молодоже­ны», будущие Васины родители, и смогли говорить с писателем.

Судя по всему, Сергей Захарович был от­личным столяром и имел такой приличный заработок, что со временем смог даже от­крыть собственную мастерскую и то ли по­строить, то ли купить два небольших дома:

на Александровской улице - № 11 и на Кирпичной - без номера. Заботясь о сыне, определил его в реальное училище.

В 1901 году «приказом губернатора с применением Манифеста» каторжанка Ощепкова была переведена с каторжных работ в «ссыльнопоселенки». Но долго ра­доваться досрочному освобождению от ка­торги не пришлось: всего через год скончал­ся ее фактический супруг. А еще через два года, всего два месяца спустя после начала русско-японской войны, ушла из жизни и Мария Семеновна. Даже ее крепкое кресть­янское здоровье не могли не пошатнуть ка­торга и изуверское телесное наказание. Она ушла из жизни всего лишь пятидесяти трех лет от роду. В тяжелейших военных услови­ях, когда боевые действия велись и на Са­халине, одиннадцатилетний ребенок остался круглым сиротой. Над ним была учреждена опека. Опекуном определен Емельян Влады-ко. К счастью, человек честный и доброже­лательный.

Говоря о дальнейшей жизни маленького Васи, нельзя не подивиться тому, как фан­тастически причудливо и даже противоесте­ственно соединяют порой причинно-следст­венные связи события, происходящие в двух, казалось бы, совершенно чуждых друг другу мирах. Это трудно представить, но судьба незаконнорожденного «каторжного» подростка на много лет была предопределе­на не где-нибудь, а... в царском кабинете Зимнего дворца. Именно там третьего фев­раля 1903 года Николай II утвердил своей подписью проект создания в России самой первой в мире «контрразведочной службы»: уж слишком назойливым был «доброжела­тельный» интерес иностранных спецслужб. Война, ровно через год развязанная нашим восточным соседом, с ее массовым и изощ­ренным шпионажем доказала жизненную важность подобной меры. Эта же война по­казала, против чьей разведки надлежит на­чать борьбу в первую очередь. А нелегкое поражение научило военное ведомство смо­треть далеко вперед, понимая, что это толь­ко начало японской экспансии.

Вскоре после войны штабом Заамурского военного округа были специально выделе­ны денежные средства для обучения в Япо­нии русских подростков. Прожив несколь­ко лет непосредственно в чужой «языковой среде», они должны были в совершенстве овладеть особенно трудным для европейцев японским. Будущими кадровыми контрраз­ведчиками должны были стать осиротевшие сыновья тех, кто сложил головы в недавней войне. Впрочем, не следует думать, что де-

лалось это с вызывающе глупой прямоли­нейностью. Вовсе нет! Все совершалось, как тогда говаривали, чинно и благородно. Ре­бятишки направлялись для учебы в духов­ной семинарии российской православной миссии в Токио и, следовало считать, для того, чтобы в будущем стать образованны­ми священнослужителями японской право­славной церкви. Разумеется, о далеко иду­щих планах «контрразведочной службы» не знали ни в России, ни в Японии. Все пони­малось только лишь как благотворительная возможность получить такое хорошее обра­зование, какое на родине для сирот было заведомо недоступным.

Теперь уже мы едва ли узнаем, к каким хитроумным уловкам вынужден был при­бегнуть заботливый опекун Емельян Влады-ко, чтобы добиться счастливой японской «командировки» для своего подопечного. Ведь тот был не солдатским, а «каторжным» сиротой, никаких льгот не имеющим. И не случайно в семинарии Вася самозвано чис­лился «сыном крестьянина Ощепкова-Пли-сака». Эта двойная фамилия была явно вы­мышленной, как и не существующее офи­циально родство с «крестьянином». В силу закона родной отец являлся для незаконно­рожденного сына совершенно посторон­ним лицом. И я думаю, что именно в этом затруднительном случае с поступлением в семинарию могла помочь своему крестнику его крестная мать, дочь надворного совет­ника Пелагея Яковлевна.

Первое время Владыко сам оплачивал стоимость обучения, «сдавая в квартиры» унаследованные Васей по завещанию отцов­ские дома. А затем успешного ученика все же приняли на казенный военный кошт. Но и тогда Емельян присылал семинаристу то рубль двадцать копеек, то десять, а то и двадцать шесть рублей. Скорее всего, эти деньги и позволили Василию освоить дзю­до. Так как и обучение в Кодокане, и сдача экзамена на черный мастерский пояс едва ли были бесплатными.

Вдова Василия Сергеевича, Анна Иванов­на, вспоминала, как он с юмором рассказы­вал о своей первой поездке в Страну Вос­ходящего Солнца. Как, совершенно не зная языка, объяснялся с матросами, пытаясь сесть на японский пароход. А в Японии жизненный путь сироты счастливо пересек­ся со светлой, благородной дорогой замеча­тельного человека - Архиепископа Японско­го, Преосвященного Николая. Сын сельско­го диакона, Иван Касаткин двадцати четы­рех лет от роду принял монашеское пост­рижение и в монашестве новое имя - Нико-

лай. Безукоризненно руководивший русской православной миссией в Японии более по­лувека, он стал одним из тех многих свя­щеннослужителей, которыми по праву мо­жет гордиться не только церковь, но и весь русский народ. Святой Николай, канонизи­рованный православной церковью, являлся не просто самоотверженным миссионером, это был человек редкого мужества и добро­ты, заслуженно завоевавший огромное ува­жение даже у своих японских недоброжела­телей. Не только церковный деятель, но еще крупный знаток Японии, талантливый пере­водчик и мудрый воспитатель.

Не имея достаточных материальных средств, он все-таки сумел создать в Японии несколько учебных заведений. В одно из них - духовную семинарию в Токио - в сен­тябре 1907 г. и попал четырнадцатилетний сирота Вася Ощепков.

Василий попал в семинарию, когда архи­епископу пошел уже восьмой десяток, но этот высокого роста, крепко сложенный старик все еще сохранял былую бодрость и деятельность. Необычайной любовью и ува­жением воспитанников окружен был он. Когда случалось Преосвященному Николаю проходить через зал, где играли юные вос­питанники, там сразу приостанавливалась игра, и все, русские и японцы, громко и дружно, но непременно по-русски привет­ствовали любимого наставника. А он со своей обычной живостью и веселостью от­вечал им: «Здорово, молодцы!»

Общая комната, самая веселая и шумная, где жили молодые семинаристы, так и на­зывалась - «молодцовская». «Но зато, - пи­сал один из бывших семинаристов, - мы и успевали в учении тоже «по-молодцовски». Как и любой другой, этот юный семина-ристский народ любил повеселиться, пошу­тить и порезвиться. Случалось и так, что, даже уже улегшись спать, юноши никак не могли угомониться. Но стоило лишь архи­епископу войти в спальню, тихо пройти между койками, как наступала полная и уже до самого утра ненарушаемая тишина».

Семинария - любимое детище архиепис­копа - представляла собой совсем не обыч­ное учебное заведение: учились там и рус­ские, и японцы, а возраст учащихся был от четырнадцати до... шестидесяти лет. Учебная программа могла, пожалуй, потягаться и с современными вузами.

Во-первых, семинаристов обучали по пол­ной программе японской гимназии: геогра­фия и история Японии и Дальнего Восто­ка, литература и теория словесности, грам­матика, чтение писем, перевод газетных ста-







тей, написание сочинений, иероглифическая каллиграфия, японская и китайская. Да плюс к этому - богословские дисциплины, русский язык, литература, всеобщая исто­рия... Василий учился на совесть: по всем этим предметам в его свидетельстве об окон­чании семинарии от июня 1913-го года сто­ят лишь завидные, хотя и несколько непри­вычные для нас оценки - «отлично хорошо (5)» и «очень хорошо (4)». Семинария дала Василию отличное образование, помогла стать по-настоящему интеллигентным чело­веком в добрых старых русских традициях.

В семинарии, как и в японских школах, преподавались основы борьбы дзюдо, всего лишь двадцать пять лет назад созданной знаменитым теперь педагогом Кано Дзиго-ро. Василий с головой окунулся в эту но­вую для себя, увлекательную стихию. Сооб­разительный и ловкий ученик, быстро по­стигавший технику японской борьбы, по­нравился преподавателю, и тот оказал ему одну немаловажную услугу.

Один из лучших учеников Ощепкова Н.М. Галковский рассказал мне, что раз в год проводился отбор лучших для обучения в знаменитом центре дзюдо Кодокан, и учитель под большим секретом сообщил приглянувшемуся ему русскому пареньку необычный принцип этого отбора.

Наступил торжественный день. В зале множество молодых претендентов чинно

расселись на соломенных матах татами, и сам основатель дзюдо Кано Дзигоро обра­тился к ним с речью. Нравоучительная речь была длиннейшей и, откровенно говоря, до­вольно скучной. Молодым людям, при всем уважении к оратору, трудно было удержаться от того, чтобы не оглянуться по сторонам, не взглянуть на своих соседей. Но Ощепков уже знал, что сзади за ними пристально следят преподаватели Кодокана. И каждое движение абитуриентов расцени­вается ими как невнимание и даже недоста­точное уважение к великому гроссмейстеру дзюдо. Василий все еще, как следует, не привык сидеть по-японски: без стула, на собственных пятках. Затекшие ноги невы­носимо ныли, мучительно хотелось выта­щить их из-под себя и выпрямить, ну, хотя бы, просто чуть пошевелить ногами, но он по-прежнему сидел совсем неподвижно. А когда к нему подошли и сказали, что он принят в Кодокан, Ощепков попытался встать на совершенно онемевшие ноги, но так и не смог это сделать, а только повалил­ся на бок. В архивах Кодокана до наших дней сохранилась запись о поступлении ту­да Василия Ощепкова 29 октября 1911 года.

Сейчас Кодокан - громадное современное здание из стекла и железобетона, которое в американских рекламных проспектах звон­ко именуют «фабрикой неуязвимых». Дей­ствительно, и огромное количество занима­ющихся, и массовость выпуска дипломиро­ванных атлетов - все напоминает современ­ные индустриальные методы. Но почти сто лет назад, когда восемнадцатилетний Васи­лий переступил порог Кодокана, это был не очень большой дощатый домик с залом площадью около 500 квадратных метров. Весь пол зала был застелен татами, покоясь на специальной системе особых амортиза­торов, смягчавших падения дзюдоистов.

Василий в полном объеме познал всю су­ровую школу дзюдо тех лет. Даже в наши дни японские специалисты считают, что практикуемая в Японии тренировка дзюдо­истов непосильна для европейцев. Тогда же система обучения была особенно жесткой и совершенно безжалостной. К тому же это было время, когда еще чувствовались отзву­ки недавней русско-японской войны, и рус­ского парня особенно охотно выбирали в качестве партнера. В нем видели не услов­но-спортивного, а реального противника. Еще недостаточно умелого Ощепкова более опытные борцы беспощадно швыряли на жесткий татами, душили и выламывали ру­ки, а он, по дзюдоистскому обычаю, благо­дарил их за науку смиренным поклоном да-








же тогда, когда у него оказалось сломан­ным ребро. Вскоре, однако, с ним уже ста­ло не так-то просто бороться даже искушен­ным дзюдоистам.

Никто из поступавших вместе с Васили­ем товарищей не выдержал суровых дзюдо-истских испытаний: все оставили Кодокан. А он не только успешно овладевал борцов­ской наукой, но и стал претендовать на по­лучение мастерского звания. И всего лишь полтора года потребовалось ему для того, чтобы в 1913 г. на весеннем состязании по рандори завоевать право подпоясать свое кимоно черным мастерским поясом. Япон­цы необычайно ревностно относились тог­да к присуждению мастерских степеней -дан, и особенно иностранцам. Ощепков стал первым русским и одним из всего лишь четверых европейцев, заслуживших в те годы «черный пояс». Выступая на состя­заниях, он не раз завоевывал призы и поль­зовался известностью среди японских спортсменов и даже удостоился теплой по­хвалы самого гроссмейстера Кано, который был не очень-то щедр на подобные вещи. И долго еще хранил Ощепков японский журнал, написавший о нем: «Русский мед­ведь добился своей цели». Владивостокская газета, несколько исказив детали, так сооб­щила об успехах Ощепкова: «...Благодаря своим выдающимся способностям, отме­ченным самим основателем школы Кано Дзигоро, чрезвычайно быстро, в шесть ме­сяцев, достиг звания «седана», то есть учите­ля первой степени, и получил отличитель­ный знак «черный пояс»».

Забегая вперед, следует сказать, что уже в октябре 1917-го Василий снова предстал пе­ред строгими экзаменаторами Кодокана, которые единодушно присвоили ему следу­ющую, еще более высокую, мастерскую сту­пень - второй дан.

Возвратившись на родину, Ощепков, знавший не только японский, но и англий­ский язык, начал работать переводчиком в контрразведке Заамурского военного окру­га в городе Харбине, а затем в разведотделе Приамурского округа, выезжая иногда с ка­кими-то заданиями в Японию. Вероятно, во время последней из таких поездок он и получил второй дан.

Совершенно естественно, что, оказав­шись снова в России, именно он стал пио­нером дзюдо в нашей стране и щедро де­лился своими обширными познаниями с молодежью.

Во Владивостоке до наших дней сохра­нился одноэтажный, но обширный старый кирпичный дом за номером 21 под крутым

откосом на Корабельно-набережной улице. Символично, что теперь в нем размещается спортивный клуб Тихоокеанского флота. А более восьми десятилетий назад дом зани­мало Владивостокское общество «Спорт», где выпускник Кодокана развернул работу со свойственной ему энергией.

Шел 1914 год. В то время экзотическая японская борьба была в большую новинку даже для задававших тон в спорте западных держав, а в самом отдаленном провинци­альном городе России активно функциони­ровал кружок дзюдо, насчитывавший до по­лусотни занимающихся. Овладев под руко­водством своего наставника основами этой борьбы, кружковцы стали проводить в об­ществе внутренние состязания.

Самое первое сообщение о кружке в спортивной печати появилось в июне 1915 года в столичном журнале «Геркулес» в ви­де небольшой корреспонденции из провин­ции. Среди прочих Владивостокских спор­тивных новостей сообщалось: «Правление местного Спортивного Общества, восполь­зовавшись пребыванием в городе специали­ста японской борьбы «джиу-джитсу» г. Ощепкова, пригласило его в качестве пре­подавателя. Интерес к этой борьбе возрас­тает среди спортсменов, и они с увлечени­ем принимаются за изучение одного из рас­пространенных видов спорта в Японии».

Сам Василий Сергеевич впоследствии пи­сал: «В кружке занималось около 50 чело­век, преимущественно учащаяся молодежь. Сюда приходили тренироваться и японцы, проживавшие во Владивостоке. Кружок су­ществовал до 20-го года». К счастью, сохра­нилась и фотография, запечатлевшая чле-







нов кружка в первый же год его существо­вания - 1914-й.

Основоположник европейского дзюдо Коидзуми в книге «Мое обучение дзюдо» говорит, что первый в мире международ­ный матч по дзюдо состоялся в 1929 году. Тогда команды Англии и Германии встреча­лись во Франкфурте и Висбадене. Но зна­менитый сэнсэй сильно ошибается. Впро­чем, подобный пробел в знаниях вполне обычен для зарубежных специалистов там, где речь идет о России. В действительности дзюдоисты двух различных стран впервые сошлись в схватках на татами на целых де­сять лет ранее. И происходило это не в ка­ком-либо процветающем центре Европы или в Америке, а в «страшно далеком», но, как полушутя назвал его Ленин, «нашен­ском», городе Владивостоке.

Дадим слово выходившей там газете «Да­лекая окраина» от 4 июля 1917 года: «...В помещении Владивостокского общества «Спорт» состоялось весьма интересное со­стязание по «Дзюу-Дзюцу» прибывших из Японии во главе со своим преподавателем господином Хидетоси Томабеци, экскурсан­тов-воспитанников японского высшего коммерческого училища города Отару и местного спортивного кружка «Спорт», ор­ганизованное руководителем этого кружка

В. С. Ощепковым, при личном участии са­мого господина Ощепкова, привлекшего массу публики... Некоторые приемы самоза­щиты были продемонстрированы господи­ном Ощепковым, причем нападения на не­го делались не только при встрече лицом к лицу, но и сзади».

Довелось мне слышать и еще об одном состязании с японцами - еще в 1915-м го­ду. По словам сведущих лиц, материалы о ней сохранились в богатейшем архиве B.C. Ощепкова, который сразу же после его аре­ста забрал у его вдовы Анатолий Харлампи-ев и до самой своей смерти так и «не вы­пустил на волю» ни одного листочка, боясь поколебать свое липовое авторство по отно­шению к самбо. Так что все сведения о Ва­силии Сергеевиче мне пришлось добывать в совершенно других местах самостоятель­но или с помощью сочувствующих лиц.

И лишь совсем недавно, когда работа над этой книгой практически завершилась, его сын, Александр Харлампиев, опублико­вал в журнале «Додзё» материалы о подлин­ном «возрасте» отечественного дзюдо, в ко­торых упоминается и эта, бывшая для ме­ня только «гипотетической», вторая встреча с японцами.

И мне было очень радостно узнать, что после моей статьи редакция «Додзё», про-









явив благородную инициативу, сумела дого­вориться с Александром о публикации хра­нящихся у него интереснейших материалов злосчастного ощепковского архива, кото­рый был закрыт для общества на протяже­нии целых 65 лет, и даже начала это делать...

Доктор исторических наук, профессор А.А. Маслов в своем пространном труде «Воины и мудрецы Страны Восходящего солнца», говоря о В.С.Ощепкове, использо­вал материалы моей книги «Родословная самбо». Очень жаль, что он воспользовался уже устаревшей работой шестнадцатилетней давности, а мои более поздние и более ин­формативные публикации прошли мимо его внимания. Недостаток реальных знаний не только породил неизбежные неточности, но и побудил Маслова сделать весьма со­мнительные и явно не корректные предпо­ложения.

Автор считает, что в Японии Василия «го­товили в руководители официальной ветви Кодокана в России... Ощепков преподавал в основном среди военных и сам работал в то время военным переводчиком... Понят­но, что в отношениях «Кодокан-Ощепков» была еще и третья сторона - разведка (япон­ская! - М.Л.). Как оказался Ощепков в Рос­сии в 1914 году? Кто послал его сюда, как он сумел со своей биографией стать воен­ным переводчиком? В какой мере японские спецслужбы стимулировали деятельность Ощепкова, хотя это происходило неявно, за его спиной?»

Трудно поверить, что уважаемый круп­ный специалист сознательно бросает черную тень подозрительности на безвинно репрес­сированного Василия Сергеевича. Однако же, хотел он этого или не хотел, но у чита­теля невольно возникает мысль: «А уж не был ли Ощепков действительно японским шпионом?» Надеюсь, что мое строго доку-

ментальное повествование не оставляет ни­какого места всем этим уж очень странным полувопросительным подозрениям! Тем не менее, я не мог не указать на досадное за­блуждение этого специалиста, так как его научный авторитет способен заронить в го­ловы иных читателей сомнения в невинов­ности Василия Сергеевича, который в 1937-ом был беззаконно арестован именно по обвинению в шпионаже в пользу Японии...

В феврале 1917 года Ощепков решитель­но становится на сторону революции. По­сле свержения самодержавия царская поли­ция была разогнана восставшим народом. Создавалась новая сила для защиты закон­ности и порядка - милиция, и Ощепков ак­тивно участвует в этом важном созидатель­ном процессе. На «Курсах для подготовки милиционеров городской и уездной мили­ции» он преподает курсантам столь необхо­димое в их будущей нелегкой работе искус­ство самозащиты без оружия. И едва ли случайно организационную работу по со­зданию этих курсов взяло на себя именно общество «Спорт», в котором Василий Ощепков играл главную роль.

Читатели, особенно молодые, напичкан­ные современной лживой квазидемократи­ческой пропагандой, могут не понять, поче­му он с самого начала принял сторону ре­волюции. А дело в том, что наша «незави­симая» пресса, горько всхлипывая о «чудес­ной России, которою мы потеряли», поче­му-то забывает сказать, что при «восхити­тельном» царском режиме существовало за­конодательно закрепленное социальное, ре­лигиозное и национальное неравенство в правах, да и множество иных подобных «прелестей». А Василий принадлежал к тому подавляющему большинству народа, кото­рое познало все это на собственном горь­ком опыте...


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • ISBN 5-901826-02-7
  • Глава 1 «Двери все заглушены... >
  • Глава 2 Каторжный и незаконнорожденный...