Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Литература для детей этого возраста представляет наибольший интерес и для литературоведческого, и для лингвистического анализа




Скачать 480.99 Kb.
страница1/3
Дата01.07.2017
Размер480.99 Kb.
ТипЛитература
  1   2   3


ПРАВИТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

фЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТвЕННОЕ Бюджетное ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ

ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ

«Санкт-Петербургский государственный университет» (СПбГУ)







Выпускная квалификационная работа аспиранта на тему:


ОСОБЕННОСТИ ДИАЛОГИЧЕСКОЙ ФОРМЫ РЕЧИ В ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. СИНТАКСИЧЕСКИЙ И ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ (НА МАТЕРИАЛЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ Н. НОСОВА, В. ДРАГУНСКОГО И М. МОСКВИНОЙ)

Образовательная программа «Русский язык»

(специальность научных работников 10.02.01 «Русский язык»)

Автор:


Брыкова Александра Андреевна

Научный руководитель:

д.ф.н., доц. Садова Татьяна Семеновна
Рецензент:

к.ф.н., доц. Зорина Екатерина Сергеевна


Санкт-Петербург

2016


Детская литература — особый тип литературы, художественная и речевая организация которой ориентирована на читателя-ребенка, его потребности и особенности восприятия информации. Детская литература, как и другие типы литературы, культурно и исторически обоснована: она отражает сформировавшийся в определенную эпоху взгляд на феномен детства — место ребенка в обществе, его социальные функции. Испытывает детская литература и влияния литературы взрослой, во многом являясь ее продолжением, воспринимая и по-своему преломляя существующие литературные течения, их художественные особенности. Все это определяет особый статус детской литературы, решающей комплекс задач — художественных, познавательных, дидактических и развлекательных.

Ориентация на читателя ребенка определяет тот факт, что помимо жанровой стратификации современная детская литература предполагает еще и возрастную стратификацию — необходимость учитывать возраст читателей-детей. В основе этой стратификации лежит понятие ведущей деятельности, которая более других характерна для детей определенного возраста [Эльконин 1989]. Для детской литературы особое значение будет иметь игровая и учебная деятельности, ведущие для детей старшего дошкольного и младшего школьного возрастов [Славова 1987]. Именно литература для детей этого возраста представляет наибольший интерес и для литературоведческого, и для лингвистического анализа.

Детская литература, адресованная детям старшего дошкольного и младшего школьного возраста, отличается жанровым и тематическим разнообразием. Наиболее распространенным жанром литературы для детей указанного возраста становится рассказ или серия рассказов, объединенных одним героем / группой героев. Это соответствует особенностям детского восприятия: серия рассказов дает ребенку возможность как можно дольше не расставаться с героем [Славова 1992]. Относительно небольшой объем отдельного рассказа позволяет воплотить короткий сюжет, который может быть воспринят читателем без потери концентрации внимания.

Языковая организация детских рассказов определяется особенностями сюжета и ориентацией на читателя-ребенка. Следствием последнего становится преобладание диалогической формы речи над монологической. Диалог представляет собой ту форму речи, которую ребенок усваивает путем естественного общения со взрослыми и сверстниками1.

Несмотря на то, что правила ведения диалога во много усваиваются детьми имплицитно, существует ряд правил, в первую очередь этикетных, которые могут специально эксплицироваться при общении с ребенком. Это касается как общих правил коммуникации (например, правил входа / выхода из ситуации общения), так и отдельных речевых жанров (просьба, благодарность).

Исследование принципов организации диалогической формы речи в рассказах для детей позволяет проследить отражение основных правил коммуникации, имплицитно представленных в художественном диалоге. В языковых особенностях диалогической речи в детской литературе отражаются также дидактические установки писателя, коррелирующие с определенной историко-культурной эпохой. Могут обнаруживаться и признаки отдельных литературных течений, воплощенных в особенностях художественного мира произведения, его сюжете и языке.

Существует достаточно большое количество исследований, посвященных детской речи: этапам овладения языком, освоению отдельных жанров устной и письменной речи [Князев 2004; Лемяскина 2004; Лепская 1997; Седов 2008; Цейтлин 2000]. Лингвистические исследования детской литературы, напротив, немногочисленны [Белоглазова 2010; Никоноров 2000; Соловьёва 1995]. Отдельного упоминания требует работа Е. В. Падучевой, посвященная анализу коммуникативных неудач в диалогах произведений Льюиса Кэррола «Алиса в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье» [Падучева 1982б]. Большинство исследований детской литературы, отечественных и зарубежных, проводятся в литературоведческом аспекте и представляют собой либо обзорные описания литературы отдельного периода или автора (см. [Детская литература 2005; Красикова 1985; Кудрявцева 2010; Lerer 2008]), либо описания отдельных особенностей детской литературы [Долженко 2001; Лойтер 2002; Understanding Children’s Literature].

Материалом представленного доклада являются детские рассказы трех авторов: Н. Носова, В. Драгунского и М. Москвиной. К исследованию привлекались сборник рассказов Н. Носова «Тук-тук-тук» (1945), сборник рассказов В. Драгунского «Денискины рассказы» (1959–1972), сборник рассказов М. Москвиной «Моя собака любит джаз» (1997).

Н. Н. Носов (1908–1976) и В. Ю. Драгунский (1913–1972) — классики советской и шире русской детской литературы. Рассказы этих авторов созданы с соблюдением принципа «памяти детства» [Рогачёв 1984: 111]. Написанные в послевоенный советский период, произведения отражают новый этап в определении феномена детства, предполагающем право ребенка на собственный мир, отличный от мира взрослых. В основе сюжетов рассказов обоих авторов лежит конкретное действие или серия действий (шалость или происшествие). Поступки героев в условиях редуцированного психологизма литературы для детей младшего школьного возраста [Славова 1992; Шведова 1979] позволяют показывать героев с разных сторон, решать определенные дидактические задачи. Говоря о редуцированном психологизме, стоит отметить, что это характерно не для всех рассказов, особенно рассказов В. Драгунского, но для большей части произведений с динамическим сюжетом [Тарасов 1999].

С точки зрения языковой организации произведения Н. Носова и В. Драгунского во многом можно считать эталонными, ориентированными на реалистическое воплощение особенностей разговорной речи и на особенности восприятия читателя-ребенка, что будет показано в дальнейшем изложении.

Вопрос о возможности относить те или иные произведения для детей в разряд классических остается спорным. В первую очередь это касается детских рассказов и повестей реалистического типа. Одно из требований, предъявляемых к реалистической детской литературе, предполагает максимальное соответствие художественного хронотопа хронотопу читателя-ребенка: наличие знакомых и понятных ребенку реалий, способствующих большему погружению в мир рассказа, облегчающих процесс сопоставления себя с героями произведения. Смена исторических эпох, утрата ряда бытовых реалий и приобретение новых становится следствием того, что советские детские рассказы, не теряя своей эстетической и дидактической ценности, становятся менее понятны современному читателю-ребенку, и потому менее востребованы. С точки зрения научного исследования, эти рассказы продолжают оставаться репрезентативным материалом для лингвистического, литературоведческого и культурно-исторического анализа.

М. Москвина (род. 1954) — современный детский писатель. Сборник ее рассказов «Моя собака любит джаз» был удостоен престижной премии Г. Х. Андерсена (1998). М. Москвину можно считать представителем постмодернистской детской литературы, для которой характерны размывания границ детского и взрослого мира, алогизм, фрагментарность [Лейдеран, Липовецкий 2003; Порядина 2010]. Сопоставление особенностей лингвистической и прагматической организации диалога ее рассказов с особенностями организации диалога в рассказах Н. Носова и В. Драгунского позволит более наглядно показать специфику речевого оформления современной детской литературы в ее постмодернистском варианте (неединственном из возможных вариантов детской литературы).

Цель представленного доклада — сопоставить особенности организации диалогической формы речи в рассказах авторов двух разных литературных направлений, выявить синтаксические и прагматические особенности диалога, их роль в реализации дидактических установок автора.

Диалог — форма речи, организация которой зависит от внеязыковых условий коммуникации: социальных ролей говорящих, общего коммуникативного контекста, наличия двух и более коммуникантов, способных влиять на ход общения.

Диалогическая форма речи исследуются отечественными и зарубежными лингвистами в различных аспектах — синтаксическом, стилистическом, прагматическом, психо- и социолингвистическом [Балаян 1971; Грайс 1985; Земская2006; Лаптева 2008; Падучева 1982а; Полищук 2006; Шведова 1956; Ширяев 2001; Якубинский 1986].

С точки зрения языковой организации диалогическая форма речи обнаруживает ряд особенностей на всех уровнях языка. Диалог развертывается здесь и сейчас в условиях общего коммуникативного контекста, который позволяет говорящим активно использовать невербальные элементы общения, редуцируя вербальные, отдавая предпочтения неполным синтаксическим конструкция, инверсивным конструкциям, дейктическим словам. Важной составляющей диалогической формы речи становятся показатели субъективной модальности, позволяющей создавать благоприятную коммуникативную атмосферу, реализовывать конкретные коммуникативные стратегии, поддерживать контакт с собеседником.




  1. Принципы адаптации разговорной речи

Исследования художественной адаптации разговорной речи показывают предпочтение отдельных, наиболее характерных особенностей диалога, обнаруживаемых на разных уровнях языка [Будагов 1967; Михлина 1955]. Лингвистические особенности художественной адаптации разговорной речи оказываются общими для диалогов рассказов всех трех исследуемых авторов.

Больше всего особенностей разговорной речи обнаруживается на синтаксическом уровне2. В диалогах рассказов всех трех авторов появляются неполные предложения: А шапку какую? — Может быть [надетьА. Б.], мамину соломенную [шапкуА. Б.], что от солнца? (Др., 298); Я взял бутылку, сел за столик и начал пить. Мишка стоял рядом и смотрел. Вода была очень холодная. <…> А я сказал: «Уж очень холодная [вода — А. Б.]. Как бы ангину не схватить» (Н., 295); Вот и наживка, — сказал папа. — Батонами будем манить [рыбу — А. Б.] (М., 151). Опускаться могут главные и второстепенные члены, которые восстанавливаются из предыдущей реплики или из повествовательной части рассказа.

Широко используются инверсивные конструкции, предполагающие нарушение прямого порядка слов и вынесение коммуникативно сильного члена / членов предложения вперед. В начало предложения могут выноситься прямые и косвенные объектные и субъектные дополнения, части составного именного сказуемого: — Зачем мне кастрюлю под локоть сунул? (Н., 117); — Больше я тебе ничего жарить не дам (Н., 118); — Идёшь ты или нет? (Др., 298); — Мишка, куда же вода девалась? Совсем сухая крупа! (Н., 112). Возможно также разделение предложения, в том числе составных сказуемых собственно вводящим компонентом (термин Н. И. Чирковой [Чиркова 1992: 9]): — Нам надо поесть да спать ложиться. Смотри, скоро двенадцать часов. — Успеешь, — говорит, — выспаться (Н., 113); — Давай, — говорю, — кружкой [наберем воду из колодца — А. Б.]. Кружка все-таки больше стакана (Н., 116).

В репликах диалогов в рассказах М. Москвиной принцип инверсивного порядка слов соблюдается не всегда. Обнаруживаются реплики, где прямой порядок слов сохраняется: А я вообще люблю вырывать зубы. — Каракозова улыбнулась. — Вайнштейн не любит. Так я и вырываю за себя и за него» (М., 128); «Папа меня разлюбил. Он сегодня утром в девять сорок пять полюбил другую женщину» (М., 127). Наличиереплик с большим количеством второстепенных членов (с полным заполнением актантных и сирконстантных позиций) свидетельствует об имплицитной ориентированности отдельных диалогических единств на монологическую форму речи. Признаком монологической формы речи в диалогических репликах рассказов М. Москвиной можно считать и осложняющие конструкции — причастные и деепричастные обороты: Это короткоухая такса, — твердо произнес папа, — купленная мной и Андрюхой на Птичьем рынке (М., 143); Плох тот рыбак, — сурово отвечает папа, — который, идя на рыбалку, даже не берет с собой пакет (М., 150). Наличие указанных признаков монологической речи в репликах диалога свидетельствует о размывании границ монолога и диалога в рассказах М. Москвиной.

Наравне с инверсивными конструкциями к характерным синтаксическим особенностям художественной адаптации разговорной речи следует отнести парцеллированные конструкции: Что же делать? Надо ведь кашу доварить. И пить до зарезу хочется (Н., 116); Уйдите с собакой! — кричит она моей маме с Китом. Дети и собаки — вещи не совместные! Как гений и злодейство! (М., 101); Это работой можно заниматься шутя. А хобби требует серьезного отношения (М., 149). Парцеллироваться с помощью восклицательного знака или точки могут и второстепенные члены предложения, и предикативные части.

Еще одной особенностью передачи разговорной речи в рассказах для детей младшего возраста можно считать преобладание простых предложений. Реплика диалога может состоять из одного — трех простых предложений одинаковой или различной коммуникативной установки: возможны сочетания нескольких повествовательных предложений, повествовательного и вопросительного, вопросительного и восклицательного и т. д.: Только вам тут придется обед готовить. Сумеете? (Н., 111); Андрюха! У тебя ботинки как у Ломоносова. Ломоносов идет в школу учиться (М., 98) При появлении двух и более простых повествовательных предложения причинно-следственная связь между ними не вербализуется, а восстанавливается из более широкого контекста, в том числе из расположения предложений, которые могут быть разделены собственно вводящим компонентом: У меня нет костюма! У нас мама уехала (Др., 298); — Что варить будем? <...> — Давай кашу, — говорит Мишка. — Кашу проще всего (Н., 112).

Среди сложных предложений предпочтение отдается сложносочиненным и бессоюзным предложениям. Среди сложносочиненных выделяются двукомпонентные предложения с противительной связью и союзом а, двукомпонентные предложения с сочинительной связью и союзом и: Съедим весь хлеб, а на ужин сварим кашу (Н., 112); Конечно, гномов много, а ты один! (Др., 300). Сочинительная связь, выраженная союзом и, осложняется подчинительными оттенками следствия, которые восстанавливаются из отношения частей сложного предложения: А вы, уважаемый товарищ, еще мало каши ели, и всего-то вы тянете девятнадцать килишек! (Др., 293).

Среди сложноподчиненных предложений в рассказах Н. Носова и В. Драгунского отмечаются двукомпонентные предложения с придаточными изъяснительными, придаточными времени и условия: Надо было остаться и сказать, что шофёр не виноват (Н., 14); Это я еще не пристрелялся! Если бы дали пять стрел, я бы пристрелялся (Др., 292); Это всегда так бывает: когда надо разговаривать, так не знаешь, о чем разговаривать... (Н., 137). Придаточные времени и условия выступают в этом случае как взаимозаменяемые. Положение этих придаточных относительно главного не является закрепленным: в диалогической реплике вынесение их вперед относительно главного компонента соответствует принципу ясности.

В репликах рассказов М. Москвиной количество типов сложноподчиненных предложений увеличивается — отмечаются предложения с изъяснительными, определительными придаточными, придаточными образа действия (местоименно-соотносительного типа): Когда ему Каракозова зуб вырывала, наш папа Миша почувствовал, что это женщина его мечты (Мокв., 128); Плох тот рыбак, — сурово отвечает папа, — который, идя на рыбалку, даже не берет с собой пакет (М., 150); Силой свой мысли Гавриил Харитонович Варежкин [психотерапевт — А. Б.] мог бы поработить мир! Что ему стоит сделать так, чтобы ты опять зажил припеваючи (М., 192).

Бессоюзные предложения становятся еще одним способом художественной адаптации разговорной речи. Отмечаются предложения закрытой структуры, части которого связаны изъяснительными или обстоятельственными отношениями: Давай быстренько иголку с ниткой, я тебе пришью [хвост — А. Б.]» (Др., 299); Ну, вставай, одевайся, рабочий народ, идем на прогулку в Кремль! (Др., 233).

Относительно редко появляются многокомпонентные сложные предложения с разными видами связи, подчинительной и сочинительной, где сочинительная связь приобретает оттенок подчинения: — Что это значит, мама: «Тайное становится явным»? — А это значит, что если кто-то поступает нечестно, все равно про него это узнают, и будет ему очень стыдно, и он понесет наказание, — сказала мама (Др., 231). Появляясь обычно в репликах героев-взрослых, такие предложения реализуют дидактическую функцию, разъясняя принятые в обществе нормы и требования. В репликах героев-детей полипредикативные предложения становится признаком ориентации ребенка на более синтаксически сложную речь взрослого, но выступают в псевдодидактической функции, о чем свидетельствует нарушение причинно-следственных связей: Мишка говорит: — Когда пить хочется, так кажется, что целое море выпьешь, а когда станешь пить, так одну кружку выпьешь и больше уже не хочется, потому что люди от природы жадные… Я говорю: — Нечего тут на людей наговаривать! (Н., 116–117).

Многокомпонентные сложные предложения в указанной функции отмечаются только в диалогах рассказов Н. Носова и В. Драгунского, но не в произведениях М. Москвиной. В диалогах ее рассказов полипредикативные предложения становятся еще одним способом воплощения постмодернистской эстетики, предполагающей нарушение всех связей, смещение логики и хронотопа: Она скажет: — Андрей! Всегда лучше, когда о тебе думают хуже, а ты лучше, чем когда о тебе думают лучше, а ты хуже! (М., 197); — Уложил в новый чемодан новые вещи [папа — А. Б.], — рассказывала мама, — и говорит: “Не грусти, я с тобой! Одни и те же облака проплывают над нами. Я буду глядеть в окно и думать:“Это же самое облако проплывает сейчас над моей Люсей!” (М., 127). В первом из приведенных примеров использование параллельных конструкций и последовательная смена словоформ сравнительной степени от слов хороший и плохой становится причиной затуманивания смысла всей потенциально дидактической фразы и лексического значения его частей (слов хороший / плохой). Во втором примере можно видеть последовательное включение одной прямой речи в другую, и, как следствие, переход из одного хронотопа в другой (из момента рассказывания в момент рассказа, из реального хронотопа в ирреальный).

На морфологическом уровне к признакам адаптации разговорной речи можно отнести первообразные междометия, изолированные и включенные в состав предложения: Ничего я не выливаю! — Ах, не выливаете?! — язвительно рассмеялся милиционер (Др., 233); Ах, чтоб тебя! — говорит Мишка. — Куда же ты [каша — А. Б.] лезешь? (Н., 113); А-а-а! — закричала мама и грудью заслонила меня от Кита [таксы — А. Б.] (М., 144). Отдельного упоминания требуют также усилительные частицы и вводные слова, которые выступают как маркеры субъективной модальности, являющейся неотъемлемой частью диалогической речи: Наверно, я что-нибудь неправильно собрал [в телефоне — А. Б.] (Н., 142); Может быть, он [костюм — А. Б.] значит «мухомор»? (Н., 299); — Ну ответь мне, ответь, — стал упрашивать папа. — Ты [цветок — А. Б.] же мне говорил... (М., 157).

На лексическом уровне показательным признаком адаптации разговорной речи, во многом автоматической, порождаемой здесь и сейчас, становится использование клише. Анализ этих клише позволяет указать на существенную разницу между диалогами рассказов Н. Носова, В. Драгунского и М. Москвиной. В репликах диалогов советских авторов обнаруживаются разговорные клише, чаще экспрессивного характера. С синтаксической точки зрения это могут быть устойчивые словосочетания (чаще полнопредикативные единицы оценочного характера): С ума, — говорю, — сошел! Ты посмотри на часы: соседи спят давно (Н., 114); [папа — А. Б.] Иди и не ешь рыбу ножом, не позорь фамилию (Др., 307). Указанные клише появляются и в репликах взрослых, и в репликах детей, т. е. по своей речевой организации реплики детей приближаются к речевой организации реплик взрослых: герой-ребенок ориентируется на взрослую речь. Это является не только признаком фигуры автора-взрослого, но и одним из способов реализации познавательной функции детской литературы, позволяющей повышать речевую компетенцию читателей. По наблюдению онтолингвистов, речевая компетенция ребенка во многом формируется под влиянием импута: детям старшего дошкольного и младшего школьного возраста свойственно использовать в своей речи фразы и выражения, характерные для взрослых членов семьи [Авакумова 2008].

Стремлением повысить коммуникативную компетенцию ребенка можно объяснить и использование в репликах героев-взрослых слов, редко употребляемых в разговорной речи: Милиционер даже встал по стойке «смирно». — Государство предоставляет вам новое жилье, со всеми удобствами <...> а вы [мама — А. Б.] выливаете разную гадость за окно! — Не клевещите. Ничего я не выливаю! (Др., 233).

В диалогах рассказов М. Москвиной также обнаруживаются клишированные выражения, но не разговорного, а канцелярского характера: Немаловажен укроп, — говорит Каракозова. — Только укроп нужно брать в стадии цветения» (М., 129); Раз ты человек таких бурных страстей, тебе надо с ними покончить. Это очень просто. Во-первых, не стоять в стороне от спорта (М., 193); Ты повредился рассудком. Первое чувство, которым обязан руководствоваться житель нашего района Орехово-Борисово, — это чувство здравого смысла (М., 190). К элементам канцелярского стиля можно отнести словосочетания с отглагольными существительными, ряд прилагательных и глаголов.

Элементы канцелярского стиля в рассказах М. Москвиной появляются в репликах взрослых, но не реализуют познавательной функции. Они становятся одним из способов создания особого художественного мира со стертыми речевыми границами, что делает допустимым смешение стилей. То же относится и к элементам высокого стиля, в том числе фразеологического характера, значение которых может быть не знакомо читателю-ребенку и не раскрываться в последующих репликах диалога: Кумиры есть кумиры, — сказал папа [про Шварценеггера — А. Б.], — надо же курить им фимиам (М., 97).

Лексика разговорного стиля оказывается не характерной для диалогов рассказов всех трех авторов. Разговорные слова и ситуативные неологизмы разной морфологической отнесенности появляются ограниченное число раз: Ну-ка, дружок, возьми эту


  1   2   3

  • «Санкт-Петербургский государственный университет» ( СПбГУ )
  • ОСОБЕННОСТИ ДИАЛОГИЧЕСКОЙ ФОРМЫ РЕЧИ В ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. СИНТАКСИЧЕСКИЙ И ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ (НА МАТЕРИАЛЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ Н. НОСОВА, В. ДРАГУНСКОГО И М. МОСКВИНОЙ)
  • Наверно
  • С ума