Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Леонид Анатольевич Сурженко Буддизм




страница4/11
Дата05.02.2017
Размер2.77 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Человекам это невозможно, Богу же возможно всё». Как видим, если в частностях можно найти точки соприкосновения этих двух религий, то в главном, а именно в способе спасения различие кардинальное. Невозможно спастись человеку самому, своими силами, утверждает христианское учение. Это подобно тому, что сам человек вытащит себя за волосы из трясины. Будда же утверждает, что спасение возможно лишь личными усилиями, что, естественно, очень импонирует людям, уверенным в себе, привыкшим полагаться только на себя, на свой разум. С христианской же идеей полного ничтожества пред лицем Божиим смириться намного труднее.

О своей же роли Будда говорил достаточно скромно: «Я говорю своим ученикам: «Вот Нирвана, вот путь к ней». Наставленные мною, из них небольшое число достигают, другие нет. Что могу я? Благословенный есть лишь указатель пути». Какая печаль звучит в этих словах! «Ни один человек не может спасти своего близкого. Зло, содеянное человеком, пятнает лишь его самого. Зло, избегнутое им, не коснулось лишь его. Чист и нечист каждый лишь сам для себя. Человек не может очистить другого». Но не только человек – но и сами Достигшие, Татхагаты, не имеют спасительной силы: «Вы сами должны сделать усилие. Татхагаты – единственные учителя». Таким образом, человеку нечего рассчитывать на помощь со стороны Высших сил, он остаётся один на один со всей вселенной, и всё его оружие – лишь знание, заповеданное ему Буддой. Идея Спасителя глубоко чужда буддизму как религии. И хотя самая известная буддийская школа, Махаяна, обожествляет Будду, и учит обращаться к нему с различными просьбами, веря, что Будда может помочь, однако учение самого Благословенного отрицает такой подход. Своё личное влияние Будда отрицал; но он признавал спасительную силу за своим учением. Будда говорил: «Учение спасает не потому, что Будда его даёт, а потому, что оно есть освобождение. Ученик, следующий за мной, держась за конец моей одежды, далёк от меня, и я от него. Почему? Потому что этот ученик не видит меня. Другой живёт за сотни вёрст от меня и, тем не менее, близок мне, а я ему. Почему? Потому, что этот ученик понимает учение; понимая учение, он понимает меня». Не так ли говорил Христос, отвечая книжникам: «Хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исайя, как написано: «люди сии чтут Меня устами, сердце же их далеко отстоит от меня». Как видим, двух величайших Учителей мира заботило одно и то же…

Решение царевича покинуть дворец крепло изо дня в день. Про себя он давно принял решение, а приняв, с решительностью присущей его характеру, сообщил об этом отцу.

Нельзя сказать, что Шуддходана был очень удивлён, заслышав слова сына. Наоборот: он ждал и опасался этих слов со дня рождения царевича. Уж слишком свежи в его памяти были предсказания брахманов, Аситы и бродячих отшельников. Да и сам царь вовсе не был слепым: он прекрасно видел, что царевич не проявляет никакого желания управлять государством, и все его помыслы устремлены в небесную высь. Что же делать? Однако он не был бы отцом, чтобы не попробовал отговорить сына от его безумной затеи. Что угодно, лишь бы он остался во дворце. И теперь Шуддходана рассыпался в обещаниях и просьбах, уговаривая Сиддхартху остаться.

Сиддхартха слушал отца молча. Он очень волновался. Да, его решение было твёрдым, однако негоже расстраивать отца, идти наперекор его воле. Да и отец его был искренне убеждён, что желает сыну только блага. Жестоко было ослушаться его, но глупо было бы поддаться на его уговоры.

Заметив замешательство царевича, Шуддходана удвоил своё красноречие. Видимо, царевич всё-таки задумался, засомневался в правильности своего решения. Может быть, ему на самом деле удастся отговорить его.

Царевич не секунду отвернулся, пытаясь скрыть волнение, явно проступившее на его тонком красивом лице. Затем, собравшись с силами, вновь обернулся к отцу:

– Отец! Я внемлю твоим доводам. Может быть, жизнь во дворце – и есть мой удел. И я останусь здесь. Однако пообещай мне, что своей царской властью, своим могуществом ты сделаешь так, чтобы я никогда не болел, чтобы старость не пришла ко мне, чтобы смерть не забрала меня и моих близких. Если в твоих силах сделать это, мне незачем становится отшельником…



Царь, обрадованный началом разговора, и тут же, как холодным душем, ошарашенный последними словами сына, потерял дар речи. Глаза его наполнились слезами… Наконец он взял себя в руки, подошёл к окну, и, глядя на сад ничего не видящими глазами, произнёс:

– Нет, сын… Ничего этого я обещать не могу. И не может никто… Иди. Если твоё решение твёрдо, я не стану препятствовать.



Царевич бросился к отцу, крепко обнял его. В его глазах стояли слёзы…

– Иди… – повторил Шуддходана, – только не забывай, чей ты сын. Не забывай своего отца, Сиддхартха…



Царь Шакьев плакал. Плакал, наверное, единственный раз в жизни. Он сжимал в своих объятиях родного сына, которого некогда носил на руках, каждый шаг которого радовал его сердце. Его Сиддхартха, его милое дитя, покидал его. Царь не тешил себя иллюзиями. Он знал, что для тех, кто становился отшельником, не было ни друзей, ни родных. Он знал, что тот, кого он сжимает в своих объятиях, – уже не его Сиддхартха. Милый малыш, так любивший играть на руках у своего отца, умер. Умер сегодня. В этот солнечный прекрасный день Шуддходана потерял своего сына.

Убедившись, что жизнь есть страдание, Будда нашёл путь избавления от него. Однако путь его не был панацеей – он не обещал прекращение страдания в этой жизни. Учение Будды гласило, что в течение земной жизни человек способен лишь подготовить почву для избавления, но само прекращение страданий, как и прекращение самого существования в привычном нам человеческом облике наступало только после смерти. Для человека с твёрдыми материалистическими взглядами различие между спасением христианским и спасением буддийским невелико, – и там и там нам обещают райскую жизнь лишь после смерти. Но для религиозного человека разница существенная. Во-первых, само понятие «спасения» в разных религиях рассматривается по-разному. Если для христианина спасение – это обеспечение себе Христова заступничества, которое гарантирует место в раю, то для буддиста спасение – это своеобразное духовное самоубийство, растворение себя в Абсолюте, в Нирване, прекращение всякого бытия. Во-вторых, кардинально различаются пути к достижению этого спасения. Христианин полностью полагается на волю Бога, он не смеет уповать на свои силы в непосильном человеческой природе достижении, называемом Спасением. Лишь один Бог может даровать спасение, но мы можем подготовить душу и тело к тому, чтобы принять его. Буддист, напротив, не имеет права рассчитывать на помощь Бога или богов, ибо сам Будда учил, что достигнуть Нирваны можно лишь собственными усилиями. Однако если для христианина религиозная жизнь непредсказуема, ибо «всё в руце Божией», то буддист может практически с математической точностью прогнозировать свой духовный прогресс. В этой прогнозируемости и расчётливости кроется сила и одновременно слабость буддизма. С одной стороны, буддист застрахован от «капризов» божества, его спасение зависит от него самого. Но с другой стороны, «лишь единицы достигают противоположного берега», то есть Нирваны, но отнюдь не из-за того, что желающих мало. Путь буддийского самосовершенствования невероятно труден и требует истинного самоотречения. Он по плечу немногим. «Чистая нравственность, как надутый кожаный мешок, повреди её однажды – погибнет. Подобно тому, если однажды удовлетворить порочные наклонности, уже никто не остановит стремление страстей, и человек, предоставленный самому себе, погибнет». Какую надежду на спасение может иметь современный человек, видя стандарты, которые устанавливает сам Будда? Есть ли хотя бы один человек, кто не согрешил бы в своей жизни ни разу? А не горько ли сознавать, что годы практики, воздержания и нравственного самоусовершенствования пошли прахом из-за одного единственного порочного поступка, совершённого, может быть, неосознанно? А ведь правила нравственности, заповеданные Буддой, вовсе не так легки, как иногда представляются в источниках. Член общины должен был строго соблюдать следующие правила: воздерживаться от убийства любого (!) живого существа; воздерживаться от воровства; от неподобающих сексуальных отношений; строго воздерживаться от неправдивой речи; не употреблять пьянящие напитки и дурманящие вещества. Нужно было полностью отречься от мирской жизни, заниматься довольно суровой духовной практикой и во многом ограничивать себя. Да, буддизм называют «срединным путём». Однако этот «срединный путь» для обычного человека оказывается настоящим аскетизмом, ибо «срединный» он только по сравнению с поражающими воображения подвигами аскетизма индийских отшельников, издевательства которых над собственным организмом заставляют нас поверить в безграничность возможностей человеческого организма. Чего стоит хотя бы тот факт, что буддийские монахи принимают пищу всего два раза в день, однако сам Будда принимал пищу всего один раз в сутки, причём в количествах, которых не хватило бы для насыщения и канарейке. Причём тело Гаутамы не теряло округлости форм даже при такой диете, чего не скажешь о некоторых его неразумных последователях, пробовавших в точности копировать тот способ существования, который вёл Будда. Для многих убеждённых адептов тхеравады такие эксперименты закончились преждевременным отходом в Нирвану… Так сможет ли современный человек удержаться на суровом и тонком пути духовного самосовершенствования, указанным Буддой? Хватит ли у него самоотверженности, веры и настойчивости? Не впадёт ли он в отчаяние, видя громадность будущей работы? Не сломается ли, единожды «сорвавшись»? Не разуверится ли в своих силах? Да и хватит ли сил одолеть этот путь?

«Нелогичная» и «нерациональная» христианская религия в отношении спасения, несмотря на внешнюю суровость, гораздо мягче и в действительности даёт человеку Надежду. Да, существуют десять заповедей, да, существуют строгие и даже жестокие угрозы о том, что «лучше отсечь себе руку, которая соблазняет тебя, нежели всему гореть в геенне огненной». Однако вспомним саму жизнь Иисуса: разве не пообещал он распятому разбойнику, уверовавшему в него, что «ныне же будет на Небесах» вместе с ним? Разве не ставил он превыше высмеиваемого им формального соблюдения заветов, называемого Христом не иначе как «лицемерием», живую искреннюю любовь? Разве не утвердил он величайшую заповедь, поставив её превыше «ветхих» заповедей: Господь Бог наш есть Господь единый, и возлюби Господа Бога всем сердцем твоим и всей душею твоею; и вторую, подобную ей: «возлюби ближнего своего, как самого себя». «Иной, большей сих заповедей нет!» – утверждает Христос. Тот, кто любит, будет спасён…

Попробуем разобраться, что же предлагает Будда в качестве пути спасения.

Этот великий путь буддисты называют Восьмеричным путём, ибо он насчитывает восемь ступенек. Вот они:

– правильное понимание;

– правильное мышление;

– правильная речь;

– правильное действие;

– правильные средства к существованию;

– правильное усилие;

– правильная осознанность;



– правильное сосредоточение.

«Действительно, нет никакого другого пути, подобного этому по чистоте видения. Если вы последуете по нему, вы положите конец страданию», – утверждал Будда.

Что же конкретно заключают в себе эти ступени? Как практиковать их, чтобы достичь Просветления? Буддисты рекомендуют подходить к практике комплексно. Мирянин, только вступивший на пусть совершенствования, должен практиковать правильную речь, правильное действие, искать правильные средства к существованию. Достигший успеха в практике свершает правильное усилие, практикует правильную осознанность и правильное сосредоточение. И лишь продвинутые ученики овладевают правильным пониманием и правильным мышлением.

Что подразумевается под «правильной речью»? Это воздержание от лжи, воздержание от сплетен, воздержание от грубой речи, от пустословия, это – праведная речь. Причём требования Будды довольно суровы. Помните, как Христос советовал отрезать себе язык, говорящий непотребное? Подобный совет даёт и Гаутама: "Даже, о монахи, если разбойники и убийцы перепиливают ваши конечности и суставы, те, кто дают волю гневу – те не следуют моему совету». Да, не такой он лёгкий, это срединный Восьмеричный путь.

Что же подразумевается под «правильной деятельностью»? Это воздержание от убийства, воздержание от воровства, воздержание от незаконных половых связей. Достаточно просто, не так ли? Особенно если учесть, что под «воздержанием от убийства» понимается не только непричинение вреда человеку, но и всем другим живым существам, вплоть до вредных насекомых…

Что же такое «правильные средства к существованию»? Вот что говорят об этом писания: "Практиковать обман, гадание, мошенничество, ростовщичество – вот что называется неправильными средствами к существованию". А также: "Пяти профессий нужно избегать последователю: торговли оружием, торговли живыми существами, мясом, опьяняющими напитками и ядом".

Сюда включаются профессии солдата, рыбака, охотника и т. д. В целом логика ясна – нельзя зарабатывать такими способами, которые заставляют вольно или невольно нарушать буддийские заповеди Восьмеричного пути.

Следующий этап, этап достигшего успеха труженика, начинается правильным усилием. Что означает этот термин? А означает он, как ни странно, не физические, а нравственные усилия, направленные на искоренение не благих мыслей. Буддисты различают четыре вида усилия: усилие предотвращения, отбрасывания, развития и поддерживания. Усилие предотвращения означает, что последователь прилагает усилие для предотвращения возникновения не благих мыслей, злых деяний и пороков.

Усилие отбрасывание прилагается с похожей целью, однако им последователь борется уже с возникшими искушениями. Усилием развития ученик развивает в себе нужные и полезные качества, а усилием поддерживания, естественно, поддерживает их, не давая им засохнуть всуе.

В буддизме, как в никакой другой религии, подробно разработаны психотехники, помогающие в духовной практике. Так, чтобы правильно практиковать первые два вида усилий, предлагаются такие советы: «Если в связи с определенной темой в последователе возникают злые и неумелые мысли, связанные с алчностью, ненавистью и неведением, то последователю нужно перевести внимание с данной темы на другую тему, связанную с тем, что умело. Или ему нужно исследовать недостатки этих мыслей: "Действительно неумелы эти мысли! Заслуживают порицания эти мысли! Ведут к страданию эти мысли!" Или ему нужно не обращать внимания на эти мысли. Или ему нужно обратить внимание на расслабление мысле-конструирования, связанного с этими мыслями. Или, со стиснутыми зубами и языком, прижатым к деснам, ему нужно своим осознанием сдержать, пресечь и искоренить эти мысли; и таким образом эти злые и неумелые мысли алчности, ненависти и неведения будут рассеяны и исчезнут; и ум станет внутренне успокоенным и умиротворенным, сдержанным и сосредоточенным.

Вот что называется усилием отбрасывания».

На этой ступени на помощь буддийской практике приходит йога. И влияние йогических практик с каждой ступенью усиливается.

Правильная осознанность насчитывает четыре ступеньки: созерцание тела; созерцание чувств; созерцание ума; созерцание умственных качеств. Эти виды созерцания требуют комментариев. Итак, что подразумевается под «созерцанием тела»? Это постоянное наблюдение за своим телом, изучение его, медитации на нём. Таким образом садхака (ученик) освобождается от множества иллюзий, связанных с телом («Тело есть, но нет ни живого существа, ни индивидуальности, ни женщины, ни мужчины, ни себя, ни чего-либо, принадлежащего себе; нет ни личности, ни чего-либо, принадлежащего личности»). В практике созерцания огромное значение имеют йогические упражнения, помогающие сосредоточится на объекте медитации. При этом последователь, как правило, удаляется в лес, к подножию дерева, или в уединенное место, усаживается со скрещенными ногами, выпрямленным телом. «Осознанно он вдыхает, осознанно выдыхает. Делая длинный вдох, он распознает: "Я делаю длинный вдох"; делая длинный выдох, он распознает: "Я делаю длинный выдох". Делая короткий вдох, он распознает: "Я делаю короткий вдох"; делая короткий выдох, он распознает: "Я делаю короткий выдох". "Ясно осознавая все тело, я буду вдыхать", – таким образом он тренирует себя; "Ясно осознавая все тело, я буду выдыхать", – таким образом он тренирует себя. "Успокаивая деятельность тела, я буду вдыхать", – таким образом он тренирует себя; "Успокаивая деятельность тела, я буду выдыхать", – таким образом он тренирует себя», – так описывают практику осознания буддийские тексты. Как видим, это ничто иное, как йогическая медитация.

Чтобы полностью осознать бренность и временность тела, последователю предлагается наблюдать в течение нескольких дней разлагающийся труп. Подобная практика сохранилась и по сей день в некоторых школах тантрической йоги. В конце концов, ученик постигает временную природу тела, освобождается от его влияния и власти. Буддийские тексты утверждают, что успешный ученик в процессе этой практики овладевает сверхспособностями, которые помогут ему в дальнейшем совершенствовании:

«Когда такое созерцание тела практикуется, развивается, часто повторяется, становится привычкой, укрепляется, упрочивается и совершенствуется, последователь может ожидать десяти благословений:

1. Он подчиняет себе наслаждение и неудовлетворённость; он не позволяет неудовлетворённости овладеть собой; он побеждает её, как только она возникает.

2. Он подчиняет себе страх и тревогу; он не позволяет страху и тревоге овладеть собой; он побеждает их, как только они возникают.

3. Он переносит холод и жару, голод и жажду; ветер и солнце, атаки слепней, комаров и рептилий; он терпеливо выносит злую и враждебную речь, так же как и телесную боль, какой бы мучительной, болезненной, неприятной, невыносимой и опасной для жизни она ни была.

4. Он может без труда и усилий достигать четырех джхан, которые очищают ум и вознаграждают ощущением счастья даже здесь.

5. Он владеет различными "сверхъестественными способностями" 6. При помощи "божественного слуха, очищенного, превосходящего человеческий, он может слышать как божественные звуки, так и земные, как далекие, так и близкие.

7. При помощи ума он способен получать "знание сознания других существ

8. Он способен получить "воспоминание о многих предыдущих рождениях"

9. При помощи "божественного зрения", очищенного и превосходящее человеческое, он способен видеть исчезновение и появление существ, низких и благородных, прекрасных и ужасных, счастливых и несчастных; он может воспринимать, как существа рождаются вновь в соответствии со своими поступками.

10. Он может, благодаря "прекращению страстей", придти к познанию на собственном опыте, даже в этой жизни, безупречного освобождения ума, освобождения через мудрость».

Последние шесть благословений являются "высшими знаниями". Первые пять из них являются земными и, следовательно, могут быть достигнуты мирянином, в то время как последнее является сверхземным и относится исключительно к Архату, или "праведнику".

Созерцание чувств практикуется так же, как и созерцание тела, с тем различием, что в данном случае объектом медитации служит уже не наше тело, а наши чувства. Ученик постигает мимолётность и временность чувств, их произвольность и управляемость. Конечным результатом практики является овладение своими чувствами, то есть контроль над ними. Когда садхака по своему желанию может вызвать любое человеческое чувство, и также его погасить, когда его нормальное состояние – это отсутствие всяких чувств, считается, что цель практики достигнута.

Созерцание ума более сложно, ибо если чувства можно контролировать с помощью разума, то чем же можно контролировать сам разум? Ученик практикуется в изучении своих мыслей, на первом этапе его учат не вмешиваться в их поток, наблюдая со стороны процесс их появления и угасания. В конце концов, поток мыслей прекратится сам собой, ум станет «пустым», то есть готовым воспринять новое знание непосредственно, минуя «фильтры» наших стереотипов. В одной из буддийских притч рассказывается, как однажды европеец попросил адепта дзэн-буддизма объяснить ему суть буддийского учения. Буддист взял кружку, наполненную чаем, и стал неторопливо наливать туда кипяток. Вскоре вода пролилась на стол, однако тот сделал вид, что не замечает этого. Не выдержав, европеец указал ему, что чашка уже полна.

– Так же, как и ваш ум, – последовал ответ. – Как я могу вложить в вас новые знания, если ваша голова полна знаний ваших? Прежде чем влить новое знание, нужно освободится от старого…



Удивительно, но точно также говорил и Христос, указывая, что «не наливают новое вино в старые мехи».

Созерцание «умственных качеств», собственно, заключается, собственно, в осознании и искоренении «пяти помех». Помехами этими являются чувственное желание, гнев, лень и сонливость, неугомонность и беспокойство ума, неуверенность. Далее последователь изучает и постигает понятия «материальности», «чувства», «восприятия», «умственных конструкций», «сознания». Постигая их суть, он находит истоки этих явлений, что приводит его к освобождению от их власти. И только пройдя эти ступени, ученик может постигнуть Четыре Благородных истины, изложенных ранее.

Правильное сосредоточение собственно, вбирает в себя все перечисленные выше виды сосредоточения. Это практика, которая учит самому процессу сосредоточения. Будда говорил о сосредоточении следующее: «Развивайте сосредоточение, поскольку тот, кто обладает сосредоточением, понимает явления в соответствии с их действительностью. А что это за явления? Возникновение и исчезновение материальности, чувств, восприятия, умственных конструкций и сознания».

И, наконец, две высшие ступени, которые поставлены Буддой первыми в описании Восьмеричного пути, это правильное понимание и правильное мышление.

Правильное понимание включает в себя, прежде всего, понимание сущности страдания, понимание происхождения страдания, понимание возможности прекращения страдания и понимание пути, ведущего к прекращению страдания. К этому присовокупляется знание о кармически целесообразных действиях и о действиях кармически нецелесообразных. В этом вопросе мнение буддистов практически сходится с христианским учением. Кармически нецелесообразным считается убийство, воровство, ложь, прелюбодеяние, грубость, невежество, пустословие.

Утверждается также, что садхаке необходимо избавится от следующих десяти привязанностей, или уз:

1. Иллюзии "Я";

2. Сомнения;

3. Привязанности к обрядам и ритуалам;

4. Чувственной жажды;

5. Недоброжелательности;

6. Жажды тонкоматериального существования;

7. Жажды нематериального существования;

8. Самомнения;

9. Неугомонности;

10. Неведения.

Существует два вида Восьмеричного пути. Один путь предназначается для мирян, он считается более мягким и длительным. Другой путь, – для продвинутых подвижников. Путь, предназначенный для мирян, не предполагает непременное достижение Просветления. Его цели несколько более приземлённые: сделать данное воплощение более чистым, накопить заслуги для другого, более подходящего для духовной практике воплощения. Мирской Восьмеричный путь предполагает различные виды жертвоприношений, благотворительность, добродетельную семейную жизнь и молитвы. Таким образом, мирянин накапливал «хорошую карму», и хоть считалось, что достигнуть Нирваны таким образом нельзя, но подобная добродетельная жизнь всё же считалась гораздо более близкой к истинному пути, чем обычная мирская жизнь. Путь же для продвинутых последователей буддизма был более труден и сложен. Если мирянину лишь предписывалось вести добродетельную жизнь, то член буддийской общины занимался зачастую суровой психологической практикой, подвергал себя значительным дисциплинарным ограничениям, должен был неуклонно совершенствовать свои мысли, свои чувства, подчиняя их своему контролю. Однако только этот путь, считалось, и мог привести непосредственно к растворению в Нирване.

И последняя ступенька, которую мы рассмотрим, это правильное мышление. Оно включает в себя: мышление, свободное от страсти, враждебности и жестокости. Наверное, обширные комментарии в данном случае не понадобятся. Действительно, разве можно делать правильные выводы, в пылу гнева, или же сгорая от страсти, или же стремясь причинить вред человеку? Стоит лишь добавить, что правильное мышление практикуется не само по себе, а комплексно с такими ступеньками, как правильное действие, правильное осознание и правильное понимание.

Таков Великий Восьмеричный путь, предложенный человечеству Буддой. Сам Будда не раз указывал на важность и прелесть этого пути, как на единственную дорогу, ведущую к Освобождению. Вот слова самого Будды о его открытии: «Свободен от боли и мучений этот путь, свободен от стенаний и страданий; это совершенный путь».

«Действительно, нет никакого другого пути, подобного этому по чистоте видения. Если вы последуете по нему, вы положите конец страданию».

«Прислушайтесь, потому что найдено Бессмертное. Я открыл, я изложил Истину. Раз я открыл её вам, действуйте! И эту высшую цель праведной жизни, ради которой сыны благородных семей справедливо покидают дома для бездомной жизни: её вы вскоре, в этой жизни, познаете для себя, достигнете, и овладеете ею».

Ночь сегодня была необычайно темна. Умный конь тихо шёл рядом, стараясь ступать как можно мягче. Сиддхартха волновался: вдруг кто-то увидит их? Ему так хотелось избежать прощаний, уйти тихо. Он сказал отцу, что решение его непреклонно, отец согласился с ним. Чего же ещё? Однако одно дело сказать это отцу, а другое – уйти, вырваться из цепких объятий Махапраджапати, Гопы, Ясодхиры. А как он сможет оторвать от своей шеи ручонки его любимого Рахулы, которого он любил больше жизни своей! Нет, уйти нужно ночью, незаметно, как тень.

Ловкое сильное тело царевича неясным пятном мелькало среди построек, и Чандака, его лучший друг, невольно залюбовался им. В действительности, Сиддхартха мог стать самым великим царём, о котором можно было мечтать: он силён, очень силён, но никогда не похваляется своей силой; он храбр, но не выставляет свою храбрость напоказ. Он мудр и очень много знает, но не кичится этим. Ну а такого красивого царя не сыщешь по всей Индии! И самое главное – Сиддхартха необыкновенно добр. У него золотое сердце. Уж на что добродетелен Шуддходана, все говорят это, но Чандака знал, что далеко отцу до своего сына. Царевич был готов отдать последнее, лишь бы тому, кто находился с ним, было хорошо. Его глубоко трогала любая боль, любая неприятность. Иной раз Чандака смеялся над своим другом и господином: разве можно, в самом деле, принимать мелкие неприятности так близко к сердцу? И что он сказал, этот мягкосердечный юноша? Что он ответил своему другу, своему верному слуге Чандаке? До самого гроба Чандака не забудет его слова. Он наклонился к земле, поднял оттуда маленькое пёрышко, подбросил его вверх и поймал на ладонь. Затем, с улыбкой глядя в глаза Чандаке, взял его руку в свою и опустил туда пёрышко. Чандака смутился: часто он просто не понимал Сиддхартху. Но тот лишь улыбнулся.

– Лёгкое, правда? Мы почти не чувствуем его.



Чандака пожал плечами. Он привык, что его друг часто говорит загадками. Он молча ждал объяснения.

– Но представь, что это пёрышко попадёт не на руку, а в глаз…



Чандака застыл, пытаясь понять. Да, да! Кажется, он начал понимать Сиддхартху. Да, может быть, это он огрубел, может быть, это все вокруг стали такими толстокожими, что не замечают боли там, где замечает её другой… Может быть, весь Сиддхартха – как глаз: он видит и чувствует там, где другие не увидят и не почувствуют ничего.

Ничего не сказал Чандака в ответ, но весь вечер думал над словами Сиддхартхи.

Тихий шорох прервал его размышления. Сиддхартха припал к земле, присев на колени. Кандхака, верный его конь, тотчас же застыл рядом. Нет, ничего. Сиддхартха облегчённо улыбнулся. Они снова стали пробираться к воротам. Там предстояло самое трудное: нужно было чем-то отвлечь стражу, а потом попробовать отворить тяжёлые запоры, ибо уже в течение нескольких лет Шуддходана приказывал запирать ворота на ночь, да и днём во дворец пропускали уже не всех… Сиддхартха знал, что это делается из-за него. Особенно отец боялся визита странников. Это было очевидно, ибо раньше дворец в Капилавасту полнился различными странствующими монахами, нищими тружениками и отшельники. Все знали, что во дворце Шуддходаны всегда можно получить щедрое подаяние, и поток святых людей не иссякал. Но за последние годы Сиддхартха не видел ни одного странника… Одно время он даже засомневался: а не перевелись ли они в Капилавасту? Однако причина была в другом: стража получила строгое предписание не пускать во дворец странников, дабы не нарушать покой царевича…

Вот они у самой дворцовой стены. Молодые сильные парни, коими были в эту пору Сиддхартха и его друг, могли легко перебраться через неё. Но как быть с лошадью? Чандака возьмёт себе коня в городе, но царевич никак не хотел расстаться со своим Кандхакой, служившим ему верой и правдой долгие годы. Решили, что царевич останется ждать в тени, пока Чандака не разведает, можно ли открыть ворота. Чандака кошкой скользнул в тень. Сиддхартха остался один.

И вновь его сердце наполнилось тоской. Он вспомнил лицо спящего сына, так безмятежно улыбающегося во сне… Он вспомнил губы Ясодхиры, её нежные объятия… Он вспомнил печальные глаза отца. Завтра у них будет горе… Как они переживут это? И это горе принесёт им он, он, который никогда, ни за что на свете не допустил бы, чтобы хоть одна слезинка упала с ресниц любимых им людей… Такова ирония богов… Но ведь как можно остаться, как можно дальше жечь эту жизнь, когда конец заранее известен? Он уже видит старость своего отца, но ему придётся увидеть и старость его любимых жён, их увядание, свою старость… Ему придётся перенести ещё много смертей, каждая их которых будет рвать его сердце калёной стрелой… Он просто не может покорно ждать этого. Это не в его силах. Он должен найти средство победить страдание, или же погибнуть молодым, в расцвете сил, не познав позорной немощи старости. Он должен уйти, уйти, пока не поздно. Пока есть решимость и силы. Пока ещё разум не оставил его…

Чандака вернулся быстрее, чем он рассчитывал.

– Идём! – возбуждённо шептал он, – Ворота открыты! Стража забыла закрыть ворота!



Царевич глубоко вздохнул. Вот он – знак. Значит, надо идти. Сами боги указывают ему путь. И он должен слушаться их.

Следуя Восьмеричному пути, буддист обретает Просветление. Но нелёгок Восьмеричный путь. Сам Будда старался не концентрировать внимание практикующих на его трудностях, указывая более на прелести этого пути, на ту великую цель, к которой он ведёт. Приспосабливая буддийское учение к реалиям повседневной жизни, где только возможно, он, однако, указывал, что достижение Нирваны для мирянина сопряжено с огромными трудностями, что путь монаха более эффективен. Однако и для человека, покинувшего мир ради достижения Просветления, процесс религиозного служения вовсе не усеян розами. Однако те достижения, которые он обретает на этом пути, должны, по мнению Будды, значительно перевешивать те трудности, с которыми он сталкивается на своём жизненном пути.

«Представьте, что домохозяин, или его сын, или кто-либо, переродившийся в благородной семье, слышит Дхамму; и, услышав Дхамму, он обретает веру в Татхагату. И, наполненный этой верой, он думает: "Стеснительна жизнь домохозяина, как грязная дорога; а бездомная жизнь – как чистый воздух. Нелегко, живя дома, практиковать праведную жизнь, всецело правильную, всецело чистую, как полированная раковина. Что, если я сбрею волосы и бороду, надену желтые накидки, и, оставив дом, буду странствовать бездомным?" И через некоторое время, отказавшись от малого достатка или отказавшись от большого достатка, отказавшись от малого круга родственников или отказавшись от большого круга родственников, он сбривает волосы и бороду, надевает желтые накидки, и, оставив дом, странствует бездомным.

Оставив, таким образом, мир, он следует монашеским правилам. Он избегает убийства живых существ и воздерживается от этого. Без палки и без меча, добросовестный, великодушный, сострадательный, он желает благополучия всем живым существам. Он избегает воровства и воздерживается брать то, что ему не дано. Он берёт только то, что дано, ожидая, пока оно будет дано; и живёт с честным и чистым сердцем. Он избегает распутства, живя целомудренно, в уединении, сторонясь всеобщего обычая совокупления. Он избегает лжи и воздерживается от неё. Он говорит истину, предан истине, надёжный, заслуживающий доверия, не вводящий людей в заблуждение. Он избегает сплетен и воздерживается от них. То, что услышал здесь, он не повторяет там, чтобы не стать причиной распрей там; то, что услышал там, он не повторяет здесь, чтобы не стать причиной распрей здесь. Таким образом, он объединяет то, что разъединено, а то, что объединено, он поддерживает; согласие радует его, он восхищён и радуется в согласии; и согласие он распространяет своими словами. Он избегает грубой речи и воздерживается от неё. Его слова умиротворяют, приятны для слуха, они наполнены любовью и направлены к сердцу, они вежливы, дружелюбны и приятны для многих. Он избегает пустословия и воздерживается от него. Он говорит своевременно, в соответствии с фактами, говорит то, что полезно, в соответствии с Дхаммой и Винаей; его речь подобна сокровищу, произносится тогда, когда это необходимо, сопровождается аргументами, выдержана и наполнена смыслом.

Он принимает пищу только один раз в день, воздерживается от пищи вечером, не ест во внеурочное время. Он воздерживается от танцев, песен и посещения представлений; воздерживается от принятия цветов, благовоний, притираний, а также украшений и нарядов. Он воздерживается от высоких и мягких кроватей. Он воздерживается от принятия золота и серебра. Он воздерживается от принятия сырого зерна, сырого мяса, женщин и девушек, рабов и рабынь, или коз, овец, птиц, свиней, слонов, коров или лошадей, или земли и имущества. Он воздерживается от выполнения обязанностей посыльного или курьера. Он воздерживается от покупки и продажи вещей. Он воздерживается от использования поддельных металлов, мер и весов. Он воздерживается от извилистых путей взяточничества, обмана и мошенничества. Он воздерживается от калечения, казнения, пленения, нападения, грабежа и насилия.

Он довольствуется накидкой, защищающей его тело, и чашей для подаяний, с помощью которой он поддерживает свое существование. Куда бы он ни пошёл, он обеспечивает себя при помощи этих двух вещей, подобно крылатой птице, несущей с собой в полёте свои крылья. Одаренный этой благородной "группой добродетели" он чувствует в своём сердце безупречное счастье».

Так описывает буддийскую практику сам основатель этого учения. Не проповедуя в открытую отшельничество, он, тем не менее, убеждает, что для настоящей практики она необходима. Всеми силами пытаясь помочь мирянам улучшить их жизнь, он признаёт, что мирская жизнь лишь отвлекает от Истинного Пути, что мирянин помимо своей воли вынужден накапливать карму, которая заставит его перерождаться ещё не раз.

Однако и монашеская жизнь не является панацеей. Не каждый монах достигнет Нирваны. Ибо Восьмеричный путь суров, и даже жесток. Он не прощает ошибок, ибо прощение – удел личности, но не безличного закона. Для кармы все равны, и закон кармы не знает исключений. И нет никаких помощников на пути, ибо и боги также подчинены карме. А идею единого бога, Бога – Творца Будда отвергал. Себя не считая богом, но лишь Просветлённым, он не допускал и существование личного Творца, или Ишвары, который управлял бы всей сотворённой вселенной: «Кто сотворил наши жизни? Разве это Ишвара, личный творец? Если бы Ишвары бал творцом, то все живущие существа должны были бы молча подчиниться мощи сотворившего их. Они были бы как сосуды, сделанные рукой горшечника. Если бы это было так, то каким образом явилась бы возможность применять добродетель? Если бы мир был сотворён Ишварой, то в нём не должно было бы существовать ни горя, ни бедствий, ни греха, ибо как чистые, так и нечистые деяния должны были бы от него. Если же нет, то должна существовать другая причина, кроме него, и тогда он не будет Самосущим. Итак, вы видите, что мысль об Ишваре опрокинута». Исходя из не существования личного Творца, Будда отрицал и необходимость в поклонении ему: «Если существует Бог, какую надежду можешь ты писать умилостивить его гимнами и поклонами? Поступки, совершённые тобою, есть поступки этого высшего существа… Если Бог делает и всё то, что худо, какую заслугу ты видишь в нём для твоего почитания? Если, ненавидя зло, он не способен выявить зло, то нелепо говорить, что всё сущее творение Бога. Мощь Бога должна быть основана на законе или же быть подчинена другой причине. В первом случае она является средством закона, во втором мы должны назвать её рабством, а не владычеством».

Доводы действительно очень убедительны. Однако, как же решает этот вопрос христианство? Ведь стержнем этой религии является вера как раз в единого Бога-Творца, что и провозглашается Христом в его первейшей заповеди.

А подобную проблему христианские богословы решают следующим образом: Творец вселенной, единый и Всемогущий Бог создал сей мир и человека, создал их отдельными существами, со своей волей, своими чувствами и своим мышлением. Он постановил законы природы, управляющие органической жизнью и различными явлениями на Земле. Однако, несмотря на то, что всё сущее есть творение Бога, однако ни Природа, ни люди не являются частицами самого Бога. Человек лишь создан Творцом «по образу и подобию своему», однако если в индуизме человек признаётся частью Брахмы, ибо Брахма есть всё и он находится всюду, то в христианстве творения не являются частью Творца, они являются именно его творениями. Поэтому человек обладает возможностью самостоятельно мыслить, чувствовать, действовать. Оттого в мире и имеется зло. Плохо это или хорошо, но Творец создал свои творения такими, и они обладает свободой воли. Что касается всемогущества Бога, то оно признаются христианами в полном объёме: однако это всемогущество не означает, что Бог должен вмешиваться в дела своих творений. Однако примерами этого вмешательства полон как Ветхий, так и Новый заветы, что доказывает, что всемогущество Божие есть факт, и что для Бога в действительности не может быть препятствий. Присутствие же в мире зла лишь подтверждает наличие свободы воли человека, тот великий дар, полученный им из рук Творца, и до конца ещё не осознанный человечеством. В самом деле: разве можно было бы говорить о какой-то свободе воли, свободе выбора, если бы возможности этого выбора не существовало бы в природе… Выбор между сиюминутным и вечным, чем, собственно, и является выбор между Добром и Злом, и есть та единственная свобода, которой наделён человек. Уничтожив зло, Творец бы уничтожил и саму возможность выбирать.

Что касается поклонения Богу, то думаю, теперь становится понятным, почему христиане поклоняются Богу. Творение должно помнить о Творце, должно свершить свой выбор. Каковы бы ни были причины сотворения сего мира и человека, Творец неком непостижимым образом заинтересован в человеке, однако многократно более человек заинтересован в своём Создателе. И попытки познать Его, чтить Его и заручится Его помощью вовсе не кажутся нелепыми.

Однако давайте не будем забывать, что буддийское учение появилось за полтысячи лет до учения христианского. Давайте помнить, что представления индусов об Ишваре и представления христиан и Создателе – совершенно различные представления. Кто знает, что сказал бы Просветлённый, доведись ему услышать слово Христово…

Мы не можем этого знать. Мы всего лишь люди.

Культурное наследие буддизма



Дворец остался далеко позади. Уехал и верный Чандака, любимый товарищ, с которым они играли с самого детства. Он остался один. Сиддхартха чувствовал, что обрёл свободу, подобную свободе птиц, во множестве паривших над его дворцом, однако в то же время в его сердце поселилась некая светлая грусть, чувство утраты.

Но радость свободы была сильнее. Уже здесь, вдалеке от дворца, его друг стал уговаривать его вернуться. Сиддхартха понимал его: тогда, когда они бежали, думать о том, что они делают, не было времени. И только в ночной тишине, окружённый шёпотом деревьев и криками обезьян, Чандака осознал, что царевич покинул мир. Сиддхартхе больно было вспоминать, как молил его товарищ переменить мнение, какие доводы приводил. Но всё это он передумал уже ранее. Решение его было непреклонно. И его друг знал это, ибо он, как никто другой, изучил характер Сиддхартхи. Иногда царевич становился непреклонен, как скала.

Сиддхартха ещё раз глубоко вздохнул, нашёл себе уютное местечко под корнями огромного баньяна, расстелил там свою накидку и прилёг, утомлённый событиями прошедшего дня. Вскоре он спал крепким сном праведника.

Буддизм трудно однозначно назвать религией. Религия, в общем, подразумевает веру и наличие Бога. Однако буддизм отвергает и то, и другие. Будда не призывал верить, он призывал полагаться на собственный разум. Будда отрицал личного Творца, и в этом отношении буддизм также далёк от традиционных религий. Так что же это? Учение, философия, система самосовершенствования, языческий культ? Наверное, буддизм вмещает в себя всё. Конечно, буддизм является религией. Это ярко видно хотя бы ритуалам самой распространённой на сегодняшний день школе буддизма, как Махаяне. Элемент веры там действительно силён, а сам Будда обожествляется, вопреки самому его учению. Однако это не только религия. Многие концепции, почерпнутые западными философами, взяты как раз из буддийских положений. Буддизму же обязана своим рождением и западная теософия – направление, возникшее на стыке мистики, религии и попыток объяснить необычные явления научным путём. Как уже упоминалось ранее, многие буддийские положения нашли своё подтверждение в науке. Так, буддийская аура, или свечение вокруг тела, уже изучена в институтах Лондона, Берлина и США. Московский профессор Юревич опытным путём доказал существование человеческого излучения, которое оказалось гораздо тоньше, чем рентгеновское. Результаты своих исследований он предложил на Международном психологическом конгрессе в Копенгагене.

Даже теория кармы находит своё подтверждение в современной этнографии, указывающий на наследование каждым последующим поколением отличительных особенностей своих предшественников.

А уж для психологии буддийские техники работы с сознанием – настоящий клад. Ведь буддистам с древнейших времён известны такие явления, как внушение и гипноз, «открытые» на Западе всего несколько столетий назад…

Буддизм располагает обширнейшей литературой, представленной сутрами, канонами, джатаками, легендами и коанами. В буддийской литературе можно встретить труды самых различных направлений: это и философские писания, и сказочные предания, и практические рекомендации по всем сферам жизни, и медицинские указания, и инструкции по различным системам психотренинга. Наиболее почитаемые буддистами источники – это собрания афоризмов самого Будды, называемые Сутта-питакой, сборник уложений буддийской жизни, названный Виная-питакой, и Абхидхарма-питака, предлагающая космологическую модель мира в видении буддистов. Весьма почитаемы также несколько основополагающих сутр, называемых Ваджраччхедика-праджняпарамита сутра, или «Алмазная сутра», Сутра сердца Праджняпарамиты и Махаяна Шраддхотпада шастра, или «Трактат о пребуждении веры в Махаяну».

Замечательна мифология буддизма. Будда отвергал Бога, как личного Творца, но никогда не выступал против богов в принципе. Более того, он не запрещал молится иным богам, отмечая, однако, что большой пользы для обретения просветления это занятие не принесёт. Да, боги могут помочь в нашей земной жизни, возможно, их содействие поможет получить лучшее рождение в следующей, но не более того. Не случайно во многих буддийских легендах сами боги слушали учение Будды. Чтобы постигнуть великий Восьмеричный путь спасения.

Огромное количество богов Индии, существовавший в мифологии индусов до Будды, перешло и в буддийский пантеон. Почётное место занял создатель вселенной, верховный бог Брахма; весьма почитаем и по сей день громовержец Индра; и любимый всеми весенний бог Вишну; и получеловек-полуслон Ганеш. Ещё больше почитается различных полугобов и небесных обитателей. А уж количество демонов и вовсе не передаётся исчислению. Вообще, представления буддистов об аде, навеяны, видимо, самыми страшными ночными кошмарами. Во многих буддийских монастырях подвалы и многие помещения расписаны фресками, изображающими подземных адских чудовищ. Некоторые из них настолько страшны, что даже крепкие нервами буддийские монахи избегают смотреть на эти злобные страшные рожи; Александр Мень в своей «Проповеди Гаутамы Будды» описывал случай, когда настоятель такого монастыря сошёл с ума. Да и буддийские сказания часто живописуют страшные муки и кошмарных тварей, которые поджидают грешников на том свете. Как это сообразуется с теорией перевоплощений, не совсем понятно, однако многие буддийские школы утверждают, что кроме человеческого воплощения, душа умершего может переродится в мире духов или же в мире демонов, который, собственно, и называется адом. Ну, уж про рождение в шкуре животного и говорить не стоит. Об этом пел некогда и Владимир Высоцкий в своей песенке об индийской культуре.

Между прочим, включение в буддийский пантеон традиционных богов характерно не только для Индии, но и для других стран, где буддизм существенно распространился. Так, например, в Японии одним из буддийских богов стал воинственный Хатиман.

Кроме мифических существ и богов, в буддийский пантеон включались и вполне реальные лица. Правда, канонизировав их, буддисты немного «подправили» героям биографии, придав историческим деятелям мифические черты. Так, например, монголы канонизировали Чингизхана, соединив в его лице черты легендарного завоевателя и шаманского божества. В Тибете в буддийский пантеон включены реальные исторические лица Падмасаммбхава и Цзонхава, проповедники буддизма, основатели буддийских школ.

Даже животные удосужились попасть в один ряд с буддийскими святыми. Всем, видимо, известен древний индийский культ Нагов, или кобр. Буддисты также чрезвычайно почитают этот вид змей. Согласно легенде, когда Будда медитировал под деревом Бодхи, чтобы укрыть его от непогоды, над ним распустил свой капюшон сам царь Нагараджа. Очень почитаемы буддистами и газели, также благодаря древней легенде, гласящей, что именно газели стали первыми слушателями Будды, обрядшего Просветление. Ид других сявщанных животных почитаем белый слон, символ победителя. Кроме этого почитают черепаху, павлину, льва, коня и быка.

Не забыли буддисты и растения. Самым почитаемым деревом, конечно, считается дерево Бодхи, в тени которого Будда обрёл просветление. Ну, а кто не слышал о лотосе? Даже в первейшей мантре буддизма – Ом Мани Падме Хум – «Ом, ты сокровище на лотосе» – упоминается этот прекрасный цветок, символ чистоты и красоты. Не раз Будда приводил цветок лотоса в качестве примера духовной чистоты: «Подобно цветку лотоса, который растёт в воде, но лепестки которого не смачиваются ей, вы должны жить в мире, но не проникаться влияниями этого мира».

Что касается общебуддийского пантеона, то он выглядит примерно так. Самую высокую ступеньку занимают Будды, или достигшие Нирваны. Это не боги, ибо ранее Будды были живыми существами (и вовсе не обязательно только человеческими). Однако Будды по своим возможностям подобны богам: они обладают бессмертием, могут управлять материей по своему усмотрению, всеведущи и могут своим влиянием воздействовать на наш бренный мир. Буддисты говорят, что Будды превосходят богов, и боги даже завидуют этим Просветлённым. Будда Шакьямуни – это лишь один из множества Будд, и его особое место в истории человечества объясняется только тем, что он первый принёс Учение на землю. Кроме Шакъямуни, буддистами особо почитается будущий Будда – Майтрейя, завещанный Гаутамой. Это «завещание» перекликается с заветом Христа о Втором Пришествии. Кроме Шакъямуни и Майтрейи, особыми Буддами являются Будды созерцания Вайрочана, Акшобхья, Ратнасамбхава, Амитабха, Амогасиддхи. Однако, прежде чем стать буддой, нужно было пройти путь бодхисаттвы, или «существа, стремящегося к просветлению». По преданию, Гаутама перерождался в состоянии Бодхисаттвы 550 раз, прежде чем стал Буддой Шакьямуни. Число Бодхисаттв бесконечно. Чтобы стать буддой, Бодхисаттва практикует шесть «совершенств», или парамит: щедрость, нравственность, терпеливость, мужественность, способность к созерцанию, мудрость. Наиболее почитаемыми бодхисаттвами считаются Авалокитешвара, олицетворение сострадания, Манджуршри, пример мудрости, Ваджрапати, искореняющий невежество.

Ниже Бодхисаттв находятся архаты и пратьекабудды. Архат, или «достойный», это человек, уже при жизни достигший совершенства в духовном развитии. В учении «Малой колесницы», или хинаяне, особенно почитаются 16 архатов, первых учеников Будды. В махаяне, или «Большой колеснице», их 18. Хотя и архаты, и пратьекабудда более характерны именно для хинаяны, где они весьма почитаются. Пратьекабудда – это тот, кто достиг просветления. Практически он равен Будде, и его несколько менее высокое положение в пантеоне объясняется тем, что в отличие от будды, пратьекабудда не занимается проповедью учения. Он остановился на том, что спас самого себя, естественно, что и почитается он гораздо менее.

Буддийское искусство развивается по сей день и в самых различных формах. Это и храмовое зодчество, и иконография, и скульптура, и живопись. Скульптуры Будда и различных Бодхисаттв известны всему миру. Они ваялись из камня, бронзы, золота, меди, дерева. Самая громадная скульптура Будда находится в современном Афганистане. В высоту каменный Будда достигает 54 метров! Статуя эта очень древняя, предполагают, что строили ей в первом столетии нашей эры. Некогда тут проходили пути буддийских миссионеров, ради которых был построен монастырь. Во время нашествия монголов в 1222 году монастырь разрушили, однако разрушить громадную статую не смогли. Статуя благополучно дожила до конца XX столетия, однако на с наступлением нового тысячелетия это бесценное произведение искусства было разрушено талибскими варварами.

Другая гигантская статуя, находящаяся в Японии, намного уступает афганской: её высота «всего» 16 метров. Правда, она полностью сохранилась. Изображает она не Шакьямуни, а Вайрочану, или, по-японски, Даймити. Между прочим, самая многочисленная скульптура на земном шаре, – это статуи Будды. Этот факт говорит сам за себя…

Утренняя свежесть разбудила царевича. Он проснулся с ликованием в сердце – сегодня – первый день его вступления на путь отшельника. Теперь он будет трудится ради единственной цели, ради познания истины, ради спасения всего человечества от страданий. И он найдёт путь, он в этом не сомневался. Ведь он силён и молод, он умён, он терпелив. Он сможет!

С сегодняшнего дня он не царский сын. Он уже не Сиддхартха. Он – один из нищих тружеников, и он будет постигать высшее знание. Сиддхартха весело рассмеялся. Чтобы размять мышцы, он упруго потянулся, прогибаясь к встающему солнышку. Великий Сурья шлёт ему свои лучи. И сегодня его тепло даёт неизвестное ранее блаженство, какого он никогда не испытывал во дворце. Он один! Он свободен! Свобода – это прекрасно.

Ещё семь дней Сиддхартха наслаждался свободой. Семь дней он избегал встречаться с другими отшельниками. Семь дней он праздновал своё освобождение – освобождение от мирских забот. Он жадно, полной грудью пил жизнь, пил радость, которую давал ему влажный тёплый лес, солнечные лучи, прекрасные птицы, будящие его своим чудесным пением каждое утро… Эта жизнь казалась счастьем. Может быть, любой другой релил бы, что именно сейчас он достиг Освобождения.

Но не Сиддхартха. Первые восторги прошли. Пища, взятая им из дворца, закончилась. Находить пищу в лесу его никто не учил, а питаться подаянием было так непривычно. Да и кто подаст ему, цветущему благородному юноше в роскошных одеждах! Разве поход он на бродячего монаха или отшельника? Действительно, разве за тем он бросил дворец, чтобы наслаждаться свободой? Нет, нужно было искать истинное учение, а не предаваться безмятежной радости. И для начала неплохо было бы найти подходящую одежду.

Дело это оказалось несложным, и уже днём Сиддхартха, прогуливаясь по лесу, увидел охотника, который неторопливо направлялся в сторону селения. Неслышной походкой он догнал его и положил руку на плечо.

Охотник резко обернулся:

– Ух ты… О, благородный юноша! Я даже не услышал, как вы подошли. Я вот охотился здесь, но сегодня неудачный день, иду вот с пустыми руками…



Сиддхартха улыбнулся. Некогда даже Чандака не мог расслышать его шагов, и он всегда выходил победителем, когда они играли в прятки. Это было так давно…

– Я не хотел вас напугать… Я просто отшельник, недавно покинул мир, и теперь хочу спросить дорогу.



В глазах охотника промелькнула озорная искорка:

– Отшельник? Я бы сказал, знатный отшельник. Простите меня, однако я первый раз вижу отшельника, который одевался бы, как раджа.



Сиддхартха смутился. Его щёки порозовели, и даже охотник залюбовался им в эту минуту.

– Это верно… Я же говорю – я недавно покинул мир. У меня нет даже подходящей одежды. Вот я и остановил вас – может быть, вы сможете помочь мне? Здесь я никого не знаю.



Охотник оценивающе осмотрел одежду странного юноши. В самом деле, помочь можно. Тем более, что за такие одеяния можно выручить намного больше, чем он заработает за неделю успешной охоты.

– Охотно помогу вам, благородный юноша. Берите мою одежду – отшельники тоже одеваются так. Тем более что мы почти одного роста, так что она должна быть впору.



Сиддхартха весело рассмеялся и стал раздеваться. Как хорошо всё получилось! Пусть этот человек тоже радуется, может быть, он никогда не носил богатых одежд. Ему же они ни к чему. Вот только плащ, царский жёлтый плащ он оставит себе. Святые подвижники носят жёлтые одеяния, и когда он тоже постигнет истину, он наденет этот плащ.

Охотник грустно посмотрел на шитый золотом плащ, с которым, по всей видимости, юноша не собирался раставаться, но утешил себя мыслью, что и так сегодня он здорово поохотился: этот юноша, по всей видимости, является сыном радхи Шуддходаны, сбежавшим из дворца. Так что сегодня он не только заполучил царские одеяния, но и заработает благодарность Шуддходаны, сообщив ему новости о его сыне. В любом случае он не в проигрыше…

Сиддхартха же поблагодарил охотника, и вновь обратился к нему с просьбой:

– Скажи, любезный, а не найдётся ли у тебя острого ножа? Мои волосы слишком длинны для отшельника, я хотел бы обрезать их…



Какой же охотник оставит свой нож дома… Нож нашёлся: прекрасный кинжал, простой, но острый, как лезвие. Захватив ладонью волосы юноши, охотник застыл, сожалея, что такие прекрасные пряди, рассыпанные по плечам царского сына, придётся отрезать. Ведь отросли же они не за один год… Но человек он был простой, отказывать в просьбах не привык. Сиддхартха лишь невольно повёл плечами, услышав за своей спиной режущий звук; и тут его голова стала лёгкой, как птичье перо. Тяжёлые пряди упали на землю, и ему пришлось наклонится, чтобы поднять их. Негоже оставлять волосы на дороге. Вечером, когда он разведёт костёр, он сожжёт их на огне. Теперь он был настоящим подвижником: нищим и остриженным. Оставалось лишь найти учителя, который наставил бы его в истинном пути.

Последняя ночь, проведенная им в одиночестве. Он принял решение: завтра он покинет леса Кусинагары и направится к Раджагрихе, славной своими святыми традициями. Именно там собираются самые святые люди Индии. Именно там легче всего найти себе учителя. Там он встретит таких же отшельников, как он. И уж вместе они точно постигнут Истину.

Самым важным культурным наследием буддизма, конечно, является само буддийское учение, его моральные заповеди, нормы, призыв к совершенствованию. В материальном виде это сохранилось в буддийских сутрах и канонах. А из всех писаний буддисты превыше всего почитают Ваджрачхеддику Праджняпарамиту сутру, которая больше известна европейцам под названием «Алмазной сутры».

Написано это произведение, вероятно, в конце III – начале IV века до н. э. Впрочем, некоторые исследователи доказывают, что дата написания этой сутры как минимум на столетие более ранняя. Чем же знаменита «Алмазная сутра»? Прежде всего, тем, что в этом произведении в предельно сжатой форме объясняется практически всё буддийское учение. Написана сутра в виде проповеди самого Будда во время пребывания его в роще Джетавана. Сама же проповедь представлена диалогом между Буддой и его учеником Субхути, которому Совершенный объясняет глубины учения. Согласно «Алмазной сутре», основные положения, изложенные Буддой своему ученику, следующие:

– никаких «дхарм» на самом деле не существует Они – такая же иллюзия, как и те объекты материального мира, которые они образуют;

– то, что мы называем реальным миром, есть лишь ментальные конструкции, которые существуют лишь в воображении индивида и не являют собой реальность;

– лишь бодхисаттва сознаёт иллюзорность мира, и лишь он может послужить спасению всех живых существ. Однако на самом деле спасти никого нельзя, так как само представление о наличие каких-либо индивидуальных существ – это лишь плод ложно направленного ума. Таким образом, сансара, или материальный мир, и Нирвана тождественны;



– так как нет ни существ, ни мира, то и понятие «Будда» не имеет смысла, по крайней мере, того, какой вкладывают в него обычно. Будда – это не просветлённый человек, а истинная реальность, как она есть.

Учение Праджняпарамиты понять нелегко. Вообще, более поздние буддийские доктрины достаточно сложны для понимания неподготовленным человеком. Не зря буддизм называют самой интеллектуальной религией – чтобы разобраться в тонкостях учения, нужно действительно приложить немалые интеллектуальные усилия. Однако «Алмазная сутра» ещё не самое сложное произведение. Если взять, к примеру, «Трактат пробуждения веры в Махаяну», то я бы не рекомендовал браться за его изучение самостоятельно. Хотя в начале произведения Ашвогхоша, которому приписывают авторство трактата (до нас дошли лишь китайские варианты этого произведения, индийских же подобных текстов не обнаружено) и утверждает, что это произведение написано именно для того, чтобы простым языком изложить суть учения Махаяны. Он пишет, что во времена Будды не было необходимости писать какие либо трактаты, ибо «когда он проповедовал, будучи наипревосходнейшим по облику, уму и деяниям, все люди независимо от различий между ними слышали его совершенный голос и всё понимали». Теперь же, когда Будда ушёл, рассчитывать людям приходится только на свои силы и на свой разум, поэтому-то и написан данный трактат.

Кроме этого, автор указывает ещё восемь причин создания данного произведения. Поясняя первую причину, утверждается, что трактат создан не ради мирской славы, а ради желания освободить все живые существа от страданий; второй причиной является желание разъяснить учение Будды во всей его полноте и чистоте; третья причина вытекает из второй и заключается в стремлении указать верный путь к спасению – путь Махаяны; четвёртая – в укреплении сознания тех, чьи «благие корни слабы и не крепки»; пятой причиной автор ставит желание показать правильный метод избавления от дурной кармы; шестой – предложить путь избавления от заблуждения и научить правильному созерцанию; седьмой – показать методику сосредоточенного памятования и, наконец, восьмой – показать пользу изучения данного трактата, указывающего путь к просветлению.

Несмотря на столь благие мотивы, нужно признать, что высказывания самого Будды гораздо более понятны и прозрачны, чем писания его учеников. Для примера возьмём лишь одно место, где автор трактата объясняет свойства чистой мудрости: «Чистая мудрость. Благодаря силе следов, опирающихся на Дхарму, можно исполнять все виды практики, достичь совершенства в искусных методах и по причине этого разрушить свойства гармонически сочетающего сознания, уничтожить свойства исчезновения и непрерывной деятельности сознания и выявить в собственной природе Тело Дхармы, вследствие чего мудрость станет истинной и чистой». Достаточно просто, не так ли? Особенно для человека, не знакомого с основами буддийского мировосприятия. А ведь одной из причин написания трактата указывается укрепление веры тех, «чьи корни ещё слабы и не крепки». В этом отношении последователи христианства и ислама находятся в привилегированном положении. Христианские притчи, как и мусульманские загадки, вовсе не так сложны для понимания, как буддийские сутры. Да и сам Христос неоднократно утверждал, что его учение трудно понять разумом, но понимать нужно сердцем. Именно поэтому для интеллектуалов зачастую большей прелестью обладают восточные религии, объясняющие всё и обладающие наукоподобной терминологией, чем простые христианские поучения, зачастую идущие под лозунгом «верую, ибо нелепо». Видимо, именно по этой причине Иисус, измученный приставаниями книжников и мудрецов, в сердцах воскликнул – Истинно говорю вам! Отниму сие знание у мудрых и отдам младенцам! Ну, уж видимо, не потому, что проповедник всепрощения решил наказать рационалов. Скорее, это просто констатация того факта, что зачастую мы пытаемся понять то, чего разумом понять невозможно, где он просто мешает, ибо не в силах сделать верные выводы (а Божественное – это превыше любого разума), он делает выводы свои, «разумные», которые в любом случае подменяют знание, данное свыше, сворачивая человека с истинного пути. Всё-таки религия и наука – вещи разные, и не стоит их смешивать. Наука – это дисциплина, изучающая видимое, то, что можно постигнуть разумом. Религия постигает то, чего разумом объять нельзя. Именно поэтому буддизм нельзя назвать религией в полном смысле. Это религия, которая возводит себе опору на человеческом разуме, а значит, это не столько религия, сколько философия. Не зря же огромное количество философских школ брали многие идеи именно из буддийских доктрин, по-своему интерпретируя их. Однако направлений, которые бы использовали в своих учениях христианский подход, гораздо меньше.

Христианское учение едино. Христос одинаково проповедовал для всех, ибо считал, что его учение может постичь любой, независимо от его склада ума и способностей. Будда же поступал иначе: это видно не только по его афоризмам, обращённым к разным группам людей, но и по сутрам, ориентированным на различные аудитории. Так, например, «Алмазная сутра» или «Сутра сердца Праджняпарамиты» – произведения, написанные, несомненно, для людей с достаточно прочными буддийскими воззрениями, прошедшими определённую буддийскую школу. В то же время «Назидание Сигале» из Свода Долгих сутр ориентирована, в первую очередь, на мирян, вовсе не знакомых с основами буддийского учения. Поэтому в ней нет проповеди учения как таковой, однако даны некоторые указания, которым должен следовать мирянин, если он стремится жить праведной (в буддийском понимании) жизнью.

Буддийское учение многослойно. Глубины его могут постичь немногие, однако, самих буддистов – сотни миллионов. Для большинства понимание основных сутр слишком сложно, и их практика более проста: они поклоняются Будде как богу, просят его о милости, (в японской буддийской традиции существует даже специальное руководство – Сайтё, или «Обращение к Будде с просьбами», где как раз и содержатся указания для мирян), занимаются благотворительностью и ходят в буддийские храмы для совместных богослужений. Впрочем, точно так же, как поступают верующие всех концессий. Далеко не всем мусульманам суждено стать суфиями либо имамами, однако дружно молится на восходе и закате солнца могут все. И в христианской традиции обычные верующие не слишком-то вникают в суть учения, предпочитая просто ходить в церковь и ставить свечки, не утруждая себя осмыслением нехитрых проповедей священников. Однако повторюсь: только в буддизме просматривается чёткая грань между различными уровнями понимания учения. Только в буддизме отношение к различным понятиям может меняться в диаметрально противоположную сторону, согласно духовному росту практикующего. Так, для новичка понятие «дхарм» является откровением; более продвинутый буддист скажет: дхармы есть всё. Но буддист, достигший истинного понимания учения, с улыбкой поведает, что дхарм не существует вовсе…

В христианском учении первоначальные понятия не меняют свой смысл, но по мере познания, по мере духовного роста христианин открывает новые, неведомые ранее грани известного. Процесс этот не менее захватывающ, чем буддийский процесс познания.

Сиддхартха был очарован Раджагрихой. Прекрасный город, многолюдный и красивый, был полон искателей истины. Сама атмосфера Раджагрихи была необычайной: как будто в самом воздухе витал дух святости. Многочисленные отшельники, йоги, различные гуру и мудрые созерцатели встречались на улицах города так же часто, как прекрасные девушки в чертогах дворца Капилавасту. Сиддхартха терялся: к кому же примкнуть? Учений было такое множество, и каждое казалось лучше предыдущего. Сиддхартха старался успеть услышать проповеди самых разных учителей, узнать о самых различных направлениях. Он наблюдал за самыми различными отшельниками, и процесс этот казался бесконечным. Сколько разных учений! И как они различаются между собой! И даже исключают друг друга… Однако Сиддхартха не походил на тех наивных искателей, которые мечутся между различными учителями, не имея решимости или ума выбрать что-то одно. Сиддхартха знал, чего он хочет. Он искал путь освобождения от страданий, и только тот, кто освободился от них, может стать его учителем.

Этот отшельник сразу бросился в глаза Сиддхартхе. Никогда ранее царевич не видел такого презрения к страданиям, такого нечеловеческого терпения, такой силы духа. Не было никаких сомнений, что этот человек – святой, что он победил страдание. Никогда Сиддхартха не был нерешительным, но теперь, когда он принял решение подойти к Учителю, он смешался. Ведь от решения этого человека зависит, сможет ли он достигнуть цели своей жизни. Может быть, он скажет «нет». Что тогда? Искать другого учителя? Но Сиддхартха уже отошёл от первоначального восторга, более прохладно смотрел на отшельников, наводнивших Раджагриху, и теперь ясно видел многие изъяны в их учениях. И только этот человек, святой Арата Калама внушил ему уважение. Сиддхартха глубоко вдохнул, медленно выпустил воздух сквозь прикрытые губы, и шагнул вперёд.

– Учитель! Преклоняюсь перед тобой. Твои проповеди поразили мой разум. Твоя праведность восхитила моё сердце. Я счастлив уже тем, что увидел такого человека. И лишь одна мысль могла бы сделать меня ещё счастливее: что святой Арата возьмёт меня, недостойного, в ученики. Воистину, в таком случае я был бы счастливее любого смертного…



Арата взглянул на красивого статного юношу, склонившегося перед ним. Даже простая одежда отшельника не могла скрыть его благородное происхождение. Но не это удивило отшельника. Благо, немало благородных юношей стремятся покорить свою плоть в рядах отшельников. Но ни у кого из них Арата не видел такого прямого, ясного взора, в котором его проницательный взгляд читал глубокий ум, решительность и великие способности. И ёще – в глазах этого молодого человека, так смиренно преклонившего перед ним голову, Арата видел то, что решило судьбу юноши. Мудрый отшельник прочитал в этих искренних, чистых, и в то же время загадочных глазах, что этот юноша вскоре значительно превзойдёт своего учителя…Это знание было неожиданным и даже пугающим, но Арата знал: плох тот учитель, который не может воспитать ученика, превзошедшего его. Может быть, так угодно богам… Воздев руки, он положил ладони на голову юноши:

– Как тебя звали, юноша? Вступая в нашу общину, ты лишишься имени, потому что с этой минуты ты родишься заново. Назови его, чтобы мы знали, кем был тот, кто станет нашим братом?



Тихим голосом, который, однако, в наступившей тишине ясно слышали все ученики, Сиддхартха ответил:

– Меня звали Сиддхартха, сын Шуддходаны.



Так Сиддхартха стал произвольным тружеником. Теперь его называли Гаутамой. Он сам выбрал это имя, ибо его предок, мудрец Готама, также искал истину. Пусть же в роду Шакьев его поиски не прервутся.

Практика Араты была суровой. Первое время Гаутама едва выдерживал многочасовое сидение под палящим солнцем, ощущая, как вживую сгорает кожа на его плечах, как горят бёдра, как всё плывёт в голове, а внутри всё пересыхает от жажды. Однако нужно было победить тело, чтобы закалить дух. Только изнурениями, только превозмогая боль, можно было подчинить себе тело, отбросить, отдалить страдания. Арата уже не чувствовал боли: он мог сидеть в неподвижности неделями, мог пройтись по горящим углям костра, переносить многодневную жажду и не есть целыми месяцами. Для Сиддхартхи это было непостижимо и величественно. Воистину, этот человек достиг совершенства.

Со временем новичок стал делать успехи. Арата замечал, что на то, на что у других его учеников уходят годы, Гаутама постигает за недели. А то, что пришлось бы иному объяснять месяцами, юноша постигал за несколько минут. Это и радовало учителя, и страшило его. Ведь и его познания и достижения небезграничны, и при таком прогрессе нового ученика просто нечему будет учить… Он просто обойдёт своего учителя. И тогда вряд ли Арата сможет удержать его в общине.

Эта мысль была для Араты горькой полынью. За время подвижничества он успел привязаться к замечательному юноше. Да и его ученики полюбили былого Сиддхартху. Пока Гаутама – его ученик, но Арата знал, что это продлиться недолго. Не таков был характер у этого, внешне абсолютно послушного и смиренного юноши, чтобы остановится на своём пути. Поэтому отшельник решил сделать ему встречное предложение.

Однажды вечером, когда дневные бдения были закончены и уставшие ученики укладывались на ночлег, Арата подозвал Сиддхартху и пригласил его сесть. Разговор предстоял серьёзный, и учитель задумался, подыскивая нужные слова. Наконец он вымолвил:

– Ты достиг больших успехов, Гаутама! Очень больших. Вскоре ты станешь равен мне, и мне нечему будет тебя учить. Но даже теперь ты сможешь учить других. У меня много учеников, Гаутама! Мне трудно уследить за всеми. Я хочу, чтобы ты помогал не.



Сиддхартха только уважительно склонил голову. Не удовлетворённый этим, Арата продолжал:

– Я хочу, чтобы ты управлял общиной так же, как я. Разве это не прекрасно? Самый молодой ученик становится учителем! Любой из моих учеников только и мечтает об этом.



Сиддхартха молча улыбнулся, долгим взглядом посмотрел на своего учителя, и вдруг тихо, но удивительно проникновенно сказал:

– Учитель! Ты предлагаешь мне управлять общиной на равных с тобой. Но ведь я ничего не достиг! Чему же я буду учить других? Разве готов я нести твоё учение, не постигнув его конечной цели? Мне рано ещё учить других, учитель! Я всего лишь твой учений.



Арата скорбно молчал. Да, пришло время расставания, он это чувствовал. За мягкими словами этого юноши скрывалась огромная сила, большое понимание. Теперь он должен набраться решимости, чтобы сказать ему правду. Не то, чтобы он не понимал, что Гаутама сам чувствует, что ему уже тесно в рамках его учения, но он должен был признать это сам. И Арата вновь заговорил:

– Мне нечему тебя больше учить, Гаутама! Мне нечего тебе больше дать. Я могу лишь разделить с тобой хлеб и свой авторитет…



По лицу Сиддхартхи пробежала тень, но он тотчас же вновь улыбнулся – улыбнулся немного печальной, но такой же приятной улыбкой, которая всегда освещала его уста.

– Я ведь не за властью и не за хлебом пришёл сюда. И то, и другое у меня были. Я пришёл, чтобы разгадать секрет смерти и страданий. Но раз и ты, учитель, не смог передать его мне, значит, и твоё учение неполно. Я очень благодарен тебе: благодаря твоей практике, я познал, что значит управлять телом, что дух стоит над плотью, что человек может победить себя. Но я не вижу, как можно победить смерть… Я должен продолжать поиски, учитель. Я должен найти истину. Для этого я оставил всё…



Арата смотрел прямо в лицо Сиддхартхи. В его глазах стояли слёзы…

– Ты прав… Иди. Иди, Гаутама, ибо ты уже более мудр, чем твой учитель. Я не могу больше тебя учить, но может быть, вскоре ты станешь учить меня. Я выдал всё…



С этими словами великий отшельник привлёк к себе Сиддхартху и крепко его обнял. Всей душою своею он чувствовал боль, ибо даже его закалённое сердце плакало, предвидя, что такого ученика у него больше никогда не будет…

Буддийскую литературу можно разделить на три достаточно чётко разграниченных раздела. Это, в первых, доктринальная литература, предназначенная для всех буддистов в целом. В ней очерчены основные черты буддийского учения, которые должен знать как буддист-монах, так и буддист-мирянин. В канонической литературе этот раздел представлен Сутра-питакой. Во вторых, это специальные буддийские психотехники и йогические практики, которые должны предназначались для достижения особых состояний сознания. Только в подобных состояниях и возможно было обрести понимание, ибо в обычном своём состоянии человеческое сознание слишком слабо и мятежно для усвоения истины. Первоначально эти психотехники открывались лишь монахам, однако со временем их стали практиковать и многие миряне. В наше время буддийские и йогические практики не являются секретом ни для кого. Каждый, кто найдёт в себе терпение покопаться в библиотеке или Интернете, может обнаружить множество руководств по медитации или йоге. Другое дело, что осваивать эти упражнения самостоятельно, без помощи опытного учителя большей частью бесполезно, а иногда и опасно. Этот раздел в буддийском каноне представлен Винная-питакой. И, наконец, в третьих, буддийская литература представлена философскими трудами. На этом, третьем разделе, представленном в каноне Абхидхарма-питакой, мы остановимся подробнее. Ибо именно на поле философии вклад буддизма в мировую культуру огромен.

Дело в том, что, в отличие от христианства, буддийские философы не были так сильно привязаны к канонам учения, как их христианские собратья. Покидая этот мир, Будда завещал своим ученикам никогда не размениваться на мелочи, следуя не букве, но духу Учения. И, надо сказать, этот его завет ученики восприняли всем сердцем. Не случайно слово «секта» в буддийском понимании не имеет того негативного смысла, который вкладывают в это слово христиане. Секта для буддиста – это не ересь и не раскольничество, это всего лишь один из вариантов буддийской практики. Чем больше сект, тем больше возможностей для раскрытия своего потенциала.

Причём наблюдался такой интересный феномен, что многие философские труды буддийских авторов только косвенно касались сути буддийского учения, а иногда и не соприкасались с ним вовсе. Темы, которые интересовали буддистов, были самыми различными: и социальная жизнь человека, и его здоровье, и устройство общества, и модель мира, и вопросы, которые близки современной науке. Буддисты, в отличие от своего учителя, стремились объяснить всё, объять необъятное. И нельзя сказать, чтобы с этой задачей они не справились. Ибо именно буддийское учение поражает своей целостностью, всеохватностью, широтой и грандиозностью картины мира. Не случайно многие философские категории и понятия Западом заимствовались именно из буддийских концепций.

Однако кроме перечисленных категорий книг, существовала ещё одна обширнейшая категория, которую нельзя было отнести ни к практике, ни к философии буддизма, ни к его доктрине. Речь идёт о многочисленных произведениях народного творчества, маленьких повестях, рассказах, записанных сказаниях, имеющих прямое отношение к буддизму. Так, в Китае во времена распространения буддизма были чрезвычайно популярны маленькие рассказики, так называемые сяошо. В этих рассказиках повествуется о жизни буддийских святых и простых людей, об эпизодах из их жизни, о необычайных вещах, происходящих с самыми разными людьми: чиновниками, селянами, воинами, купцами, императорами… Сяошо интересны, прежде всего, тем, что в них нашёл отражения так называемый «народный буддизм», то есть та повседневная жизнь, которую вели простые миряне-буддисты, и их представления о сути буддийского учения.

А представления эти были зачастую очень далеки от учения классического буддизма. Так, в народных верованиях китайцев наличие у человека неизменяемой души не подвергалось сомнению, в то время как ученые буддисты утверждали, что никакой вечной и неизменяемой души быть не может, ибо всё сущее – ничто иное, как определённое скопление дхарм. Это и понятно: до прихода в Китай буддизма космологические представления этого региона уже имели многовековую историю, и кардинально изменить свои представления о сокровеннейших вещах, впитанных с молоком матери и завещанных многочисленными поколениями предков, было немыслимо. Китайцы и не отказались от своей традиции: просто немного «подправили» буддийское учение, унифицировав его с традиционными верованиями. Благо, буддийское учение всегда славилось огромной гибкостью и приспособляемостью к различным условиям. Очень возможно, что займи буддийские проповедники более жесткую позицию, и их проповеди не нашли бы такого широкого отклика в сердцах миллионов китайцев…

Так же, как и в «народном» христианстве, буддисты-миряне больше полагались на молитвы и поклонение богам, чем на моральное совершенствование и изучение священных писаний. Тем более что зачастую мирянин просто не понимал смысла написанных далеко не простым языком сутр, а уж постигать тонкости различных йогических практик и вовсе у него не было ни возможности, ни желания. Не удивительно, что вскоре различным «священным» вещам стали приписывать необычайные свойства: они исцеляли, помогали, карали, учили…

Загадочное понятие «карма» в представлении обычных верующих практически не отличалось от близких нашему менталитету понятий «судьба», «удел», «доля». Безличный закон кармы превратился в некое подобие высшего суда, где каждому воздают по заслугам. В этом отношении народные буддийские представления очень близки представлениям западных народов. Точно так же, как близки нам представления китайцев о Страшном суде, который состоится после смерти человека. Причём в сяошо сцены посмертного суда описываются так подробно, как будто сам автор был их свидетелем: «… Чжао Тай направился в город, прошёл двустворчатые ворота и очутился перед чёрным строением этак в несколько тысяч этажей. Мужчин и женщин, старых и малых было там тоже несколько тысяч. Они стояли рядами, и служки одевали их в чёрные одежды. Пять или шесть служек записывали имя и фамилию каждого для представления в соответствующее ведомство. Имя Тай было тринадцатым в списке. Вдруг несколько мужчин и женщин, а вместе с ними и Чжао Тай, все разом двинулись вперёд. Глава ведомства сидел, обратясь лицом к западу. Он бегло сверил списки, и Чжао Тая отправили на юг через чёрные ворота.

Человек в тёмно-красных одеждах сидел у большого здания и по очереди вызывал людей. Он вопрошал Чжао Тая о содеянном при жизни:

– Какие ты содеял преступления и совершил благодеяния? И посмотрим, правду ли ты скажешь? Среди людей постоянно находятся наши представители от Шести отделов. Они по пунктам записывают всё доброе и дурное. И упущений не может быть никаких!»



Такой вот суд, больше напоминающий обычную мирскую чиновничью волокиту, чем нечто потустороннее. Впрочем, процесс упрощения, «приземления» религиозных знаний характерен для любой массовой религии. Не всем дано постигнуть глубины буддийских откровений, не всем дано понять тонкие христианские откровения. Однако буддийские народные представления отличаются от христианских тем, что в популярном буддизме загробный мир бюрократизирован до невозможности. Небесные слуги не могут и шагу вступить, чтобы не заглянуть в свои инструкции и письменные указания. Впрочем, этот факт легко объясним самим бытом древних китайцев: китайское государство всегда было сильно бюрократизировано, ибо роль государства в жизни китайцев была просто огромной.

Довольно любопытной представляется религиозная практика в представлении простого мирянина: «Увидев Чжи-да, господин приосанился и сурово спросил:

– Человек, ушедший в монахи! Почему у тебя так много грехов?!

– С тех пор, как я стал сведущ в Законе, мне не приходится помышлять о грехе, – возразил Чжи-да.

– А обеты почитывать Вы не перестали? – спросил господин.

– К принятию монашеского сана я воистину все обеты заучил наизусть. Последнее время я постоянно исполняю на молебнах обязанности вращающего сутру. Поэтому и перестал читать обеты, – отвечал Чжи-да.

– Если шрамана не читает обеты, разве же это не преступление?! Ну, а сутру Вы можете прочитать? – продолжал допытываться господин.



Чжи-да начал было читать Сутру цветка закона, но произвёл лишь троекратный повтор и замолк. Знатный господин приказал слугам, доставившим Чжи-да:

– Отведите его прямиком в землю преступников! Но не смейте мучить слишком жестоко!»



Так и православные батюшки зачастую сводят исповедь своей паствы к сакраментальной фразе Отелло: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?». Вот уж воистину нет ничего нового под луной!

Понятия об аде, кстати, также практически идентичны как в представлении простого буддиста, так и в представлении простого христианина. Действительно, кроме пряника, коим представляется в буддизме блаженство в Нирване, а в христианстве – райская жизнь, должен быть и кнут. Вот в отношении кнута и буддисты постарались даже больше, чем их христианские собратья. Буддийские представления об аде действительно ужасны. Великому Данте надо было бы почитать китайские сяошо, описывающие адские муки, и думаю, «Божественная комедия» получилась бы гораздо более впечатляющей. Вот типичный образчик «адских мук» в представлении древнего китайца буддийской ориентации: «Путь их пролегал через города, и города эти были земным адом. Народу там было великое множество, и каждому воздавалось за прегрешения. Были там сторожевые псы, кусающие людей куда не попадя. Куски живой плоти были рассеяны по земле, пропитанной потоками крови. Ещё были там птицы с клювами, как острые копья. Они с лёту вонзали свою клювы, и в кровь людей проникал яд. Птицы то влетали людям в рот, то снаружи клевали их тела. Те уворачивались и истошно вопили, а их кости и мышцы падали на землю». Не удивительно, что, наслушавшись таких кошмарных историй, неискушённый в различных религиозных доктринах человек в ужасе воскликнет: а как же мне избежать такой страшной участи?! Вот тут – то и начиналась проповедь буддийского учения и мораль: следуй великому Закону Будды – и обретёшь заслуги, которые позволят тебе не попасть в ад… Причём не будет преувеличением предположение, что большинство простых китайцев принимали буддизм вовсе не из-за его прекрасного учения, но из-за страха перед адскими муками, которыми в изобилии устрашали паству буддийские проповедники.

Но если сяошо является жанром, отошедшим в прошлое, то другой короткий буддийский рассказ, а именно дзэнский коан, прочно завоевал своё место не только в странах Юго-Восточной Азии, но и на Западе.

Что же это за тексты? Коан представляет собой маленькую историю, нечто типа притчи или даже восточного анекдота, в котором заключена некая загадка или мораль. В дзэн-буддизме коан используется практически с той же целью, с которой ортодоксальные буддийские школы используют сутры. Считается, что коан помогает раскрепостить ум, расширить сознание, постичь непознаваемое. В конечном итоге коан служил достижению Просветления.

Коаны могли содержать в себе сценки из жизни реальных буддийских деятелей, но не обязательно. Зачастую же эти истории были вымыслом. Это не имело значения, как не имеет значения, реальные факты содержаться в детской задаче или нет. Дзэнские истории служили темами для медитации, они давались ученикам в качестве своеобразных тестов, которые должны были высветить особенности мышления и восприятия послушника. Нередко коаны были довольно забавными, иногда они казались лишёнными всякого смысла. Однако это совершенно не так. Коан парадоксален: в действительности, если подходить к нему рационально, с точки зрения логики, то он и в самом деле не имел смысла. Чтобы раскрыть идею какого-либо коана, некоторым, даже достаточно подкованным ученикам приходилось проводить в размышлении долгие месяцы и даже годы. Дело в том, что коан не является обычной загадкой, которую можно решить с помощью обычной логики и научного подхода. Объяснение смысла коана ничего не даст тому, кто стремится решить его. Это как съеденная за тебя пища: вроде бы всё на виду, но сытости не ощущается… Коан принципиально неразрешим. И в то же время он имеет решение. Этот парадокс трудно объяснить. Можно лишь указать, что смысл коана в том, что он «расшатывает» мышление, изменяет сознание настолько, что оно воспринимает вещи совершенно иным образом. И как только ученик достигает такого состояния, он становится способным воспринять коан адекватно. Однако передать кому-то своё открытие ученик не сможет, ибо для другого человека, который не вышел не избавился от стереотипов мышления, это открытие покажется таким же нелогичным и бессмысленным, как и сам коан.

Однако коаны, как и сутры, также бывают различными. Некоторые коаны опираются на нашу повседневную действительность, и решаемы даже в обычном состоянии сознания. Они служат как бы подготовительным этапом, как бы «Винаей» для мирян. Для более глубокого постижения сути дзэна служат другие коаны, и чем сложнее и глубже коан, тем бессмысленнее и нелогичнее он нам кажется.

В современном дзэне коаны чрезвычайно популярны. Причём как на Востоке, так и на Западе. Благодаря сжатой лаконичной форме, особому восточному юмору и удобству в применении, чего не скажешь об многих других буддийских практиках, коаны прочно вошли в мировую культуру как подарок буддистов всему человечеству.

Наиболее простые коаны представляют собой чуть ли не анекдоты, наполненные, тем не менее, поучительным смыслом. В них в образной запоминающейся форме содержаться какие-то аспекты учения, проиллюстрированные на житейских примерах. Зачастую они учат правильно (с точки зрения буддийского учения, конечно) относится к людям. Как, например, в истории об одном мастере каллиграфии, которого пригласили выполнить какой-либо жизнеутверждающий текст на шёлковом холсте. Что он и сделал, написав: «Дед умирает, отец умирает, сын умирает, внук умирает». Естественно. Прочитав подобные оптимистические утверждения, заказчик потерял дар речи. Однако ответ мастера на его возмущение был предельно рациональным: «А разве было бы лучше, если бы сначала умирал внук, а затем дед?!!» Так что это с какой стороны посмотреть…

Или взять коан о двух буддийских монахах, перебирающихся через бурный поток. Проходя вдоль речушки, они наткнулись на красивую девушку, попросившую помочь ей перебраться на другой берег. Что и было исполнено старшим монахом: он подхватил красавицу на руки и перенёс её через поток. Более молодой монах, долго скрывающий возмущение столь недостойным поступком, наконец, не выдержал, указав, что устав запрещает монахам прикасаться к женщинам. На что получил следующий ответ: «Я оставил девушку на берегу, а ты до сих пор тащишь её на себе!»

Смысл этих нехитрых историй находится на поверхности. Однако далеко не все коаны так просты и однозначны. Зачастую даже учёные монахи спорили о точном значении того или иного коана, не в силах прийти к соглашению. Да и смыслов в коане могло быть великое множество, и кто мог сказать, который из них имел ввиду автор текста?

Частенько в коанах содержаться весьма оригинальные практические советы практикующим дзен. Впрочем, эти советы тоже нужно было «увидеть», «разгадать». Так, например, какой совет увидит читатель в следующем коане:

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11