Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Лекция Джона Хигли «Демократия и элиты»




Скачать 390.51 Kb.
страница1/2
Дата23.01.2017
Размер390.51 Kb.
ТипЛекция
  1   2








Лекция Джона Хигли

«Демократия и элиты»

20 октября 2006
Оксана Викторовна Гаман-Голутвина, профессор кафедры политологии и политического управления Российской академии государственной службы при Президенте РФ: Разрешите представить вам профессора Джона Хигли (John Higley). С момента рождения новой версии политологии в формате самостоятельной отрасли научных исследований и самостоятельной учебной дисциплины, исследование политических элит стало одним из наиболее интенсивно развивающихся направлений российской политической науки. Поэтому в данной аудитории имя профессора Хигли известно очень хорошо. Тем не менее, хочу сказать тем, кто не очень хорошо знаком с его работами, что Джон Хигли - профессор социологии и политологии университета Остин (Austin), штат Техас. До недавнего времени он возглавлял Исследовательский комитет «Политические элиты» Международной ассоциации политической науки (МАПН) (IOPS) и является, с нашей точки зрения, наиболее крупным исследователем проблем элитизма в мировой политической науке.

В сфере его интересов — проблемы формирования, рекрутирования, ротации политических элит, проблемы политического лидерства, проблемы соотношения различных фракций внутри элит, сравнительное изучение политических элит. Профессор Хигли очень много сделал по всем этих направлениям. Перечень его книг, если бы я захотела их все сейчас перечислить, занял бы слишком много времени. Профессор Хигли преподавал и преподает в США, в Европе, в Норвегии, во Франции и ранее преподавал в Австралии. В настоящее время он является директором Центра австралийских и новозеландских исследований. Я думаю, что многие из нас, — а у нас аудитория разного возраста, — могут по-хорошему позавидовать его молодости: имея в виду мобильность, активность, новые планы. В частности, перед тем как позавчера прибыть в Москву, он в течение последних десяти дней легко преодолевал расстояние по маршруту: Норвегия, затем — США, потом Франция, потом опять США, потом Австралия, Киев и так далее. Однако я не хотела бы надолго затягивать представление лектора. Передаю слово профессору Джону Хигли, но самое последнее, что я хотела бы сделать, — это выразить признательность Институту общественного проектирования, «Русским чтениям», программе, которая делает многое для того, чтобы сделать реальными контакты с крупными представителями зарубежной политической науки. Огромное вам спасибо. Пожалуйста, Джон.


Джон Хигли: Вы давно не слушали моих выступлений. На самом деле я почувствовал себя как будто в анатомическом театре, как будто бы я лежу на столе, и на меня все смотрят. Большое спасибо за приглашение участвовать в этой конференции. Я, действительно, очень благодарен за ваше гостеприимство. Это мой первый визит в Москву. И я особенно благодарен вам за интерес, проявленный к моей работе – мне очень интересно сегодня выступать перед вами. Перед вами лежит письменная версия моей лекции. Я думаю, что зачитывать ее с листа было бы слишком скучно, поэтому я попытаюсь немножко сымпровизировать, и надеюсь, что у нас останется время на дискуссию, на обсуждение.

Сегодня тема лекции посвящена именно дебатам. Мне хотелось бы произнести несколько аргументов, и мы посмотрим, что произойдет дальше. Я начну с Шумпетера (Joseph Schumpeter), я уверен, что вам известны его работы. Я не думаю, что у него есть какие-то особенные инновационные начала относительно демократии. Я не буду говорить о Шумпетере, мне просто хотелось бы сказать, что Сартори (Giovanni Sartori) примерно сорок лет назад описал шумпетерскую формулу демократического элитизма. Хорошо известно, что Шумпетер отстаивал свою позицию, основываясь на факте, что наличие элит не означает, что люди, народные массы, не являются субъектами управления. И эта достаточно банальная, на мой взгляд, формулировка, вызывала очень большую реакцию в политологических кругах в течение длительного времени, потому что многие люди возражали против формулировки Шумпетера, свидетельствующей, что он слишком скромен в отношении определения демократии. Именно в этом заключалась основная реакция на высказывание Шумпетера. Так же существует и дополнительный комментарий. В этой формуле, Шумпетер слишком отделяет демократию от конкурирующих правителей, и, поэтому, реакция на его высказывание была, в основном, негативной и враждебной.

И Сартори отрицал понятие демократического элитизма. Я также критикую Шумпетера. Но, в отличие от тех исследователей, кто строит свою критику на основе того, что его формулировка заходит слишком далеко, я критикую его потому, что она не заходит достаточно далеко. Мне представляется, что та формулировка, которую нам предлагает Шумпетер, не предполагает предоставления достаточного внимания к элите. По ней считается, что власть принадлежит народу, поскольку именно народ определяет конкуренцию между элитами. В общем-то, это ничего не значит. Отсюда мы не узнаем ничего о природе конкуренции элиты, и о том, каким образом эта конкуренция может качественно меняться во времени, и каким образом она может подрывать возможность народа выбирать своих лидеров. И также эта формула совершенно не говорит нам о том, откуда берется эта конкуренция и почему она существует. В ней просто говорится, что правители соревнуются за голоса избирателей. Но каким образом это возникает, каким образом это развивается во времени, каким образом элиты могут воздействовать на эту конкуренцию? Формула Шумпетера этого не объясняет.

Поэтому мне хотелось бы сегодня пройти немножко дальше, чем формула Шумпетера. И указать вам на то, что эта формулировка должна больше, чем она это делает, отражать измерение элиты. Политический режим любого сорта, включая либеральные демократии, прежде всего, является продуктом действия элит. И стабильные либеральные демократии являются продуктом действия конкретного типа элит. Это тот тип элит, который я называю объединенным на основе консенсуса. Я могу сказать, что никогда не было стабильных либеральных демократий, которые бы не возникли на основе консенсуса элит, потому что элиты всегда предшествуют режиму. Если режим существует в форме либеральной демократии, то этой форме демократии предшествует создание элиты, объединенной на основе консенсуса. Проблема, конечно, заключается в том, что такого рода элита редко формулирует те элиты, которые мы наиболее часто видим в современном мире – раздираемые противоречиями, которые приводят к созданию авторитарных режимов. И одна из проблем, с которой мы сталкиваемся, заключается в том, каким образом возникают эти объединенные элиты, как они сохраняют свое существование и какие у них есть перспективы, если они уже возникли. Другими словами, есть ли причины для того, чтобы опасаться, что эти элиты в либеральных демократиях сохранятся или же, наоборот, распадутся в ближайшем будущем? Именно эти вопросы меня и интересуют.

Мне хотелось бы дать вам рабочее определения элиты, для того, чтобы мы не задерживались и перешли дальше. Элиты — это главные руководители, которые обладают организованной возможностью регулярно и в значительной степени влиять на политику. Это то определение, которое вы, наверное, очень часто читали. Но мы все знаем, что определение элиты очень эластично и варьируется от миллионов людей до очень узкой группы, которые тоже определяют себя, как элиты. Поэтому я буду говорить об узком определении, я буду говорить о политической элите. То есть, это люди, которые обладают организованной возможностью регулярно влиять на политику. И мы говорим только о нескольких тысячах людей, мы не говорим о сотнях или десятках тысяч Я попытаюсь показать вам это на примерах различных стран, где используется это определение. Например, в Скандинавии — это две тысячи человек; в Соединенных Штатах   может быть, десять тысяч человек. И, примерно, где-то десять тысяч человек в странах, похожих на Россию.

Честно говоря, я не знаю, достаточно подробно ситуацию с элитой в России, но я хочу сказать, что это очень ограниченное и узкое определение, несколько тысяч человек, которые организованы для того, чтобы оказывать влияние на политику. Каким образом они различаются по своей структуре и своему поведению? Я бы сказал, что есть два измерения этих различий. Одним из аспектов является степень их структурной интеграции, то, в какой степени их системные отношения охватывают географию страны и охватывают тех людей, которые входят в число элиты. В моей работе я уделяю особое внимание этой степени структурной интеграции. Второй критерий — это степень ценности консенсуса, достигнутого среди людей, которые формируют элиту. То есть насколько они согласованны и поддерживают набор ценностей, которые они декларируют. Считают ли они необходимым для себя, как части элиты, следовать определенному кодексу поведения. И именно на эти вопросы я обращаю внимание в исследовании силы консенсуса. Иногда существует определенный код или набор норм, которым в большинстве случаев следуют элиты.

Определим три основных типа элит. Первый, самый распространенный тип элит, — разрозненные элиты, то есть, это элиты, для которых нет консенсуса по набору основных ценностей. Это элиты, которые разъединены на различные фракции, различные лагеря, которые пытаются бороться друг с другом с использованием любых методов. Это элита, в которой политика является формой войны, формой, при которой победитель получает все. Если мы победим — конец вам, если вы победите — конец нам. Вот такая политика. И мне кажется, что с точки зрения исторической перспективы, это является наиболее распространенной формой существования элит по всему миру. Этот феномен настолько распространен, что я бы сказал, что это модель политического поведения элит в современном мире.

Другие типы элит — это отклонения от этой модели разобщенной элиты. И я бы хотел сказать, что если у вас есть разобщенные элиты, то, конечно, есть и консолидированные элиты. Один из способов объединения элит – вокруг идеологии. Эта ситуация хорошо известна людям, которые жили в советское время. Они представляют собой пример очень тесной и высокоцентрализованной интеграции; работу очень малого числа людей, которые находятся у власти. И эта система проникает на все уровни элиты, все ее представители выступают с одинаковыми мыслями по всем основным вопросам. Таким образом, существует идеология, которую разделяют все представители элит. Во всяком случае, на публике, они говорят одни и те же вещи. То есть, это идеологически объединенные лица.

Также существуют согласованные элиты, но я не буду долго на них задерживаться. В рамках данного типа элит есть очень сложная система сетей, концентрических кругов, отчаявшиеся группы. Существует определенный консенсус между этими элитарными группами, о наборе ценностей, которые не декларируются в открытую, но подразумеваются. Консенсуально согласованные элиты провозглашают друг друга врагами, они говорят про какие-то преступные действия, но существует определенный консенсус и есть определенные правила игры. Большинство людей, которые не следуют этим правилам, должны быть наказаны. Когда я говорю на эту тему, я утверждаю, что кодекс поведения, в рамках которого существуют согласованные элиты, определяет ситуации, когда люди публично воюют друг с другом, при определенной степени взаимной сдержанности. Сдержанность является нормой поведения согласованных элит.

Почему мы говорим об этом? Почему такая система существует? Ответ на это достаточно очевиден. У элит есть взаимный интерес в сохранении своего существования. Элиты преуспели в формировании определенного консенсуса и в формировании устойчивого баланса сил между собой, когда существуют определенные саморегулирующиеся методы существования элит. Люди соблюдают одни и те же правила, и те, кто их нарушает, получает достойное наказание. Иначе говоря, есть некий баланс, существующий потому, что сами элиты поддерживают его в своих интересах. Я бы сказал, что этот баланс существует не из-за каких-то культурных изменений или из-за силы народных масс. Сами элиты заинтересованы в сохранении этого баланса.

Мне также хотелось бы сделать еще одно маленькое замечание относительно источников формирования этих трех типов элит. Как обычно происходит разделение элиты в процессе создания централизованного государства? Это очень тяжелый процесс, который подразумевает репрессии одной группы против другой группы. Создание национального государства в рамках этого процесса заключается в борьбе. Как правило, элиты в таких государствах очень глубоко разделены.

Идеологически объединенные элиты могут иметь две различные природы возникновения. При классической, революционной ситуации, происходит переход власти к небольшой доктринальной группе, которая намерена подавить и уничтожить все остальные конкурирующие элиты, создать свою систему, полицейскую систему и навязать свои взгляды большинству населения. Классическим примером происхождения элит этого типа служит российская революция.

Также существуют идеологически объединенные элиты, которые навязывается страной-завоевателем. Я бы сказал, что после Второй мировой войны, во всех странах Восточной Европы, за исключением Польши, советское присутствие генерировало образование идеологически объединенных элит. Хотя я никогда не скажу, как некоторые политологи, что в Польше существовала идеологически сплоченная элита. Она никогда не была идеологически сплоченной. И именно поэтому в Польше произошло крушение режима государственного социализма. Все восточноевропейские страны, кроме Польши, имели идеологически объединенные элиты, которые были навязаны им извне. В Югославии 1943-1945 годов мы тоже видели революционную ситуацию, когда Тито и его компания навязали Югославии свой социалистический путь развития.

Откуда же берется объединенная элита? Она происходит из трех источников. Первый — это классический путь основного возникновения элит,   после того, как пролито много крови, они приходят к какому-то консенсусу, который позволяет ключевым лидерам собираться вместе и создавать некую объединенную элиту. Это своего рода магия, и в какой-то степени это действительно так, потому что это происходит очень редко. Но если это происходит, то никакой магии мы уже не видим, потому что этот процесс происходит в течение многих лет.

Мы знаем, что существуют сплоченные элиты и разобщенные элиты, но главным примером, классическим примером, является Славная революция в Великобритании, когда два абсолютно противоположных по взглядам клана в определенных условиях смогли объединиться и привлечь к сотрудничеству Вильгельма Оранского из Голландии для того, чтобы выгнать короля, и найти какие-то возможности для объединения между тори и вигами. То же самое произошло в 1801 году, когда русские вторглись в Швецию. В этой кризисной ситуации шведская элита объединилась и, с того времени, осталась объединенной. То же самое произошло в Швейцарии. Они прошли через гражданскую войну, и после этой очень короткой, хотя и очень кровопролитной войны, швейцарская элита смогла объединиться и достичь договоренности. Самым показательным примером в современном мире является Испания.

Это первый источник объединения элит; второй источник — это колониальные возможности и ограничения, которые накладываются на репрезентативную политику. Здесь можно привести пример с Соединенными Штатами. За 150 лет, элиты в поселениях Северной Америки, которые, в последующем, стали Канадой и Соединенными Штатами, очень долго ограничивали свое политическое сотрудничество под британским правлением. И им было очень трудно найти пути для объединения, кроме насильственного избавления от британского владычества. И именно это обеспечило консолидацию американского общества. Таким образом, это является еще одним примером консенсуально объединенных элит.

И, наконец, положение, которое не многие из нас понимают: это обстоятельство, которое характерно для французской, итальянской и японской элит в 60-х, 70-х, и начала 80-х годов, когда происходил процесс постепенной конвергенции элит. Не быстрой договоренности, а конвергенции, в благоприятных экономических условиях, которые обеспечили постепенное сближение элит в течение двадцати, тридцати лет. Это, в общем-то, последний, третий источник возникновения элит.

Теперь мне хотелось бы перейти к завершению моей лекции и снова процитировать Шумпетера и его взгляды на политический элитизм. Я очень много думаю вот над каким вопросом: не наблюдаем ли мы в настоящее время процесс фрагментации консенсуально объединенных элит? Это очень серьезный вопрос, но он волнует, на самом деле, только незначительную часть научного сообщества

Горизонтальное измерение демократии рассматривается на примере не слишком многих демократий, и Сартори, и многие другие люди, высказывались в пользу референтной демократии, утверждая, что эти процессы и то внимание, которое им уделяется, являются источником появления демократии без лидерства. Это как линкор, в который ударила торпеда, и вызвала гибель командования судна. То, о чем говорил Сартори и его последователи, с точки зрения горизонтального развития демократии, мы видим сейчас на жизненных примерах.

Мы, действительно, видим усиление лидерства в либеральных демократиях. Этот процесс сейчас даже более активен, чем он был в счастливые годы после Второй мировой войны. Тогда не было особенной разницы, кто придет к власти. Сейчас, столкнувшись с очень серьезными проблемами, мы наблюдаем процесс возрождения элит. Элит, которые теперь являются более агрессивными, более жесткими, более смелыми, чем элиты в 60-х и 70-х годах. То есть, мы видим самоутверждение вертикального измерения демократии. И этот процесс приходится на время прихода к власти очень жестких элит. Мне хотелось бы сказать, что элита Буша (George W. Bush), например, является кардинальным примером значительно более жесткой и решительной фракции элит, приходящей к власти. И я бы сказал, что такого в Западной Европе не было уже в течение многих десятилетий. Я бы использовал элиту Буша в качестве иллюстрации примера того, что жесткость поведения элит сильно увеличивается. Конечно, есть еще и Тони Блэр (Tony Blair) в Великобритании.. Блэр и элиты, консолидированные вокруг него, также действуют очень решительно, в отличие от предыдущих правительств. Они вошли в Ирак, несмотря на очень серьезную оппозицию, они централизировали власть на уровне офиса премьер-министра, и, на самом деле, таких примеров в Британии не было со времен Второй мировой войны. И люди Блэра представляют собой пример сдвига к более жесткой и более решительно настроенной элите.

Я бы сказал, что в Австралии происходит то же самое под руководством Джона Хаварда (John Higley). Берлускони (Silvio Berlusconi), годы его правления в Италии, его элита,   также являются примером этого сдвига к более жесткой роли элит, чем та, к которой мы привыкли. Коидзуми (Junichiro Koizumi) в Японии является еще одним удачным примером. И мы видим, что Синдзо Абе (Shinzo Abe), который пришел на смену Коидзуми, выглядит еще более жестким и решительным человеком. Коидзуми и сам был вполне решителен. То есть, мы видим восстановление очень сильного лидерства в Японии, и элиты оперируют все более и более жестко. Это всего лишь небольшие примеры, которые подтверждают этот сдвиг. Но, на самом деле, приветствовать эти перемены не обязательно. Более жесткие заявления конкурирующих фракций внутри элиты показывают, что они становятся более откровенными в своих предвыборных программах. И, соответственно, мы получаем тенденцию к поляризации, потому, что когда фракции более четко заявляют свои электоральные задачи, они становятся более разнесенными на политическом поле.

Постоянно возрастает ощущение того, что конкуренция за власть, о которой говорил Шумпетер, сдвигается именно к этому случаю, когда «если мы победим, — вам конец», и наоборот. Такая же тенденция прослеживается и в электоральной конкуренции. Существует тенденция к тому, чтобы вымести из дома всех, кто каким-либо образом имеет отношение к оппозиции. То есть, назначить лично лояльных людей к лидеру победившей фракции. Эта конкуренция элит является гораздо более популистской и гораздо менее ответственной с точки зрения тех утверждений, которые делают ее представители, пытаясь добиться электоральной поддержки. Этот тип элит требует четко определенного лидера. То есть, мы видим возвращение демократии лидеров, которых прославляют; они никогда не допускают никаких ошибок, их инстинкту необходимо верить. Лидеры знают, что правильно и что неправильно. И вся эта риторика сейчас все больше и больше характеризует конкуренцию между элитами. Радоваться в подобной ситуации, конечно, не приходится. Существуют некоторые не задокументированные свидетельства, что есть соблазн использовать не очень чистые, а может быть и даже криминальные методы ведения электоральной борьбы. Я думаю, что мы сейчас сталкиваемся с критической ситуацией. И, с одной стороны, видим, что к власти приходят элиты, которые более агрессивны, и для которых характерно наличие сильных лидеров. Но, другой стороны, видим тенденцию к фрагментации и поляризации элит с ослаблением связей между ними. Поэтому я боюсь, что консенсусная элита может разрушиться в контексте происходящих изменений.

Мне хотелось бы очень быстро резюмировать, все то, что я хотел вам сказать. Прежде всего, нам необходимо уделять больше внимания формуле Шумпетера и выявлять концепции элиты в определении Шумпетера. Нам необходимо все более и более осознавать разницу между элитой, которая необходима для либеральной демократии и прочими. У этой элиты есть определенные специфические признаки, есть один источник происхождения. Колониальный источник является одним из них, но сейчас, когда колоний больше нет, он более не актуален. Поэтому, консенсуально объединенные элиты, которые будут развиваться в будущем, будут объединяться либо на основе договоренностей, что очень редко встречается в истории, либо же они будут ждать того времени, когда общество разовьется настолько, что произойдет конвергенция элит на очень высоком уровне благосостояния. Но я думаю, что это вряд ли произойдет в будущем. Я пытался просто показать вам, что существуют консенсусные элиты, которые уже существовали в течение многих лет, такие, как в Великобритании и США. Но все равно, вероятность их фрагментации все еще высока, и есть определенная степень вероятности их распада. Я надеюсь, что ситуация не станет сильно хуже, чем она была в прошлом году.

Это, в общем-то, все, что я хотел сказать вам сегодня вечером. Надеюсь, что вам это будет полезно. Мне хотелось бы поблагодарить организаторов этой лекции и, в частности, Оксану Гаман-Голутвину за ее огромное гостеприимство и за ту помощь, которую она мне оказала. Большое спасибо.


Ведущая: Нашу дискуссию откроет профессор Гаман-Голутвина, а затем последуют ваши вопросы по теме лекции. Спасибо.
Оксана Викторовна Гаман-Голутвина: В своей лекции, озаглавленной «Демократия и элиты», проф. Хигли, как всегда, элегантно сформулировал весьма глубокие и сложные дилеммы. Не вдаваясь в детальный анализ всех сюжетов его лекции, отмечу лишь, что размышления проф. Хигли касались возможных форм организации элит, открывающих возможности мирного и конструктивного взаимодействия влиятельных групп различных обществ. Анализируя существующие типы организации элит, Дж. Хигли выделяет три основных типа – разъединенные; объединенные идеологически и интегрированные консенсусно (российские элиты Хигли относит к идеологически интегрированному типу). По его мнению, демократии – это результат усилий консенсусно объединенных элит. Такие элитные структуры более широки и сложны, чем партийные элиты. Именно консенсусно объединенные элиты, последний тип,   впрочем, довольно редко встречающийся,   способны обеспечить конструктивный и мирный диалог элит, открывающий возможности эволюционного развития общества. Механизмом взаимодействия консенсусно объединенной элиты, как явствует из их определения, является политический торг, сделка.

Что касается прогноза перспектив дальнейшего политического развития, то, проф. Хигли выражает определенную озабоченность усилением силовых стратегий в мировой политике, в том числе, в политике руководства ряда стран, известных своей традиционной приверженностью мягким, консенсусным формам взаимодействия – Великобритании, Австралии и др., а также американских элит   Дж. Хигли является последовательным критиком Буша. Вместе с тем, он оптимистичен в своем прогнозе и не видит достаточных основать полагать, что в будущем может произойти упадок консенсусно объединенных элит.

На наш взгляд, обсуждаемая тема взаимодействия элит применительно к России, представляет значительный интерес в связи приближающимся российским избирательным циклом 2007-2008 гг. На первый взгляд, абстрактная и даже схоластическая материя, тем не менее, имеет отнюдь не только академический ракурс, но представляет интерес для понимания контекста современной российской политики. Будучи содокладчиком Хигли на конгрессе, позволю себе затронуть два сюжета, определяющих контекст текущего политического процесса: это, во-первых, особенности перипетий элитаризма и эгалитаризма в ушедшем ХХ веке и во-вторых, судьба этой дилеммы в России.

Относительно первого можно с полным основанием констатировать тот факт, что начало ХХ в. стало серьезнейшим вызовом исторически доминировавшему в западной культуре элитизму. Не случайно Густав Лебон (Gustav Lebon) на исходе XIX в. предупреждал: «Наступающая эра будет эпохой масс», а в 1930 г. Хосе Ортега-и-Гассет (José Ortega y Gasset) уже мрачно констатировал наступление этой эпохи, рассматривая ее в качестве свидетельства если не конца света, то, по крайней мере, конца цивилизации и культуры, вследствие победного утверждения профанического начала, олицетворявшегося массами. В иных, более резких выражениях – как о пришествии грядущего Хама   чуть ранее, в 1905 году, о том же писал Мережковский.

Пиком тенденции эгалитаризма, интерпретируемого не в духе Мережковского, а в качестве исторической тенденции, на мой взгляд, можно считать Вторую мировую войну и первые послевоенные годы. Дж. Буш старший, ставший впоследствии, в 1988-1992 гг., президентом США, выходец из уже тогда очевидно элитарной семьи, ушел воевать добровольцем на американский флот. В первые послевоенные годы треть Европы голосовала за коммунистов. Но, в соответствии с законами диалектики, кульминация тенденции всегда является началом упадка.

Перипетии эгалитаризма и элитизма во второй половине ХХ века были весьма непростыми: действовали амбивалентные тенденции. С одной стороны, наступление и укрепление технологических оснований индустриализма, сопровождавшееся лавинообразным усложнением социальной реальности, сужало возможности рядовых граждан понимать существо происходящих процессов, и, таким образом, открывало возможности сосредоточения власти в руках немногих. Наступление постиндустриализма, революционно расширившее возможности доступа масс к информации, казалось бы, повернуло вспять эту тенденцию. Однако к этому моменту история во многом перестала быть естественно-историческим процессом, представ во многом процессом рукотворным. У «Наследия предков» нашлись последователи. Я имею в виду не наследие вообще, а преемников Ананербе (Ananerbe) – весьма специфической организации, название которой переводится как «Наследие предков». Для понимая масштаба ее активности упомяну лишь, что в финансирование этого проекта в Германии в 1930-40-е гг. было вложено больше средств, чем в проект по созданию новых видов вооружений...

Последняя четверть ушедшего века была озарена победными реляциями, возвестившими о падении одиозных авторитарных режимов и переходе трех десятков государств от авторитаризма к демократии. Этот, получивший с легкой руки Самюэля Хантингтона (Samuel Huntington) определение третьей волны демократизации процесс, сопровождался не только очевидными демократическими эффектами, но и также теми, что не были на поверхности, и проявились не сразу, а на зрелых этапах процесса. Парадоксальным образом, победное шествие демократии совпало с революцией элит.… Во всяком случае, в России 1990-х. Причины тому не лежат на поверхности, и их детализация потребовала бы теоретического анализа, поэтому ограничимся констатацией. Если в двух словах, то революция элит в России 90-х годов во многом была обусловлена эрозией двух важнейших ограничителей власти элит. В традиционалистском обществе таким ограничителем являются священные ценности массовых групп населения (вспомним массовые волнения в мусульманских странах по поводу карикатур на пророка Мухаммеда). В модернизированном обществе, эффективным ограничителем власти элит выступают насущные экономические интересы массовых групп населения. Любопытный пример: даже в разгар сексуальных скандалов рейтинг Клинтона не опускался ниже 50 %. И отнюдь не потому, что семейные ценности малозначимы в американском обществе. Просто правление Клинтона совпало с эпохой профицита американской экономики, когда рядовому избирателю, как, в свое время, советскому колхознику, жить стало «легче и веселей» (хотя стандарты «веселости» явно разнились). В России оба типа ограничителей в 1990- е гг. были неэффективны, так что элита стала альфой и омегой российской политики, а массы – ее «великим немым».

Но только ли в России произошла революция элит на фоне демократизации? Любопытная перекличка эпох и лиц. Президент США Дж. Буш-мл, сын того Буша, что в свое время ушел воевать за «нашу и Вашу свободу» (как говаривали поляки в XIX вв., борясь с царизмом), на днях сообщил «граду и миру», что он счастлив, так как лишь немногим американским президентам удавалось сделать столь много для торжества демократии и защиты прав человека, как ему, поскольку в октябре он подписал Закон о военных комиссиях (Military commissions act), официально разрешающий пытки заключенных. Из отечественной истории помнится, что в 1937 г. подобные процедуры регулировались только внутренними инструкциями НКВД, но до закона – высшего нормативного акта   дело так и не дошло. Да и сами инструкции отметили в 1938 году. Так что прогресс в деле защиты прав человека и демократии налицо, сомнений нет. Зря известный американский политолог Фарид Закария (Fareed Zakaria) бьет тревогу по поводу наступления нелиберальной демократии в США…

А в России находятся умники, которые призывают стряхнуть пыль с произведений - кого бы Вы думали – Константина Петровича Победоносцева. И, стряхнув, прочесть: «Демократия – великая ложь нашего времени». И это написал убежденный либерал, в молодости принимавший участие в разработке судебных уставов в ходе Великих реформ 1860-70-х гг. «Демократическая форма правления самая сложная и самая затруднительная из всех известных в истории человечества. В этом причина того, что эта форма повсюду была преходящим явлением, и, за немногими исключениями, нигде не держалась долго, уступая место другим формам» - это тоже Победоносцев. В этом же ряду звучат голоса последователей Константина Леонтьева, вспоминающих его знаменитый призыв «подморозить» Россию.

Теперь о российских элитах. Чеховский литературный герой утверждал, что все есть только в Греции. В России, в отличие от Греции, не хватало многого. Для нас в данном контексте важно то, что явно и хронически – из века в век   не хватало элитного консенсуса. Когда «из века в век», то это   «однако тенденция».

Один весьма информированный человек сказал в середине XVIII в.: «Нам, русским, хлеб не надобен – мы друг друга едим и с того сыты бываем». Этим человеком был Артемий Волынский, кабинет-министр в период правления Анны Иоанновны. То есть самый что ни на есть элитный деятель. Знал человек, что говорил – поучаствовал в рубках в высших эшелонах власти того времени в полной мере. И завершил свои дни очень по-русски – в пытках на дыбе. Традиционно в этом контексте политкорректно вспоминают о зверствах Иоанна Грозного. Только при этом забывают уточнить, что за весь четвертьвековой период правления Ивана Васильевича погибло народу меньше, чем за одну Варфоломеевскую ночь… Почему же так любят говорить о зверствах Иоанна? До потому, что его жертвами были не какие-нибудь простые гугеноты, а самые что ни на есть элитные группы – боярская знать. На этом же поприще отметился и царь Петр Алексеевич, тоже не жаловавший элитную знать, нередко оказывавшуюся в пыточных подвалах князя Федора Ромодановского, главы Преображенского приказа – аналога петровского ФСБ (не путать с Константином Ромодановским, который до недавнего времени возглавлял Службу собственной безопасности МВД и в этом качестве разбирался с оборотнями в милицейских погонах). По этому же лекалу были выстроены и репрессии 1930-х гг., во многом столь памятные потому, что в кровавый круговорот были втянуты высшие эшелоны номенклатуры.

Иначе говоря, консенсусно объединенной элиты в России не было в принципе. Попытки найти хотя бы идеологически объединенную элиту более успешны. Действительно, советская номенклатура была весьма идеологически сплочена, что, впрочем, не мешало ее участникам уничтожать друг друга под аккомпанемент идеологически выдержанных лозунгов. Супруга Н. Бухарина   Анна Ларина-Бухарина, в книге своих воспоминаний привела поразительный эпизод, относящийся к периоду заключения в Лубянской тюрьме, куда она попала после ареста мужа как «член семьи изменника Родины» (ЧСИР). Описывая сцену допроса в тюрьме на Лубянке, она вспоминала потрясение, когда в следователе по своему делу она узнала Андрея Свердлова, сына Я. М. Свердлова – того самого Андрея, с которым была знакома с детства, будучи дочерью видного деятеля большевистской партии Ю. Лурье. «Я его знала с раннего детства. Мы вместе играли, бегали по Кремлю… отдыхали в Крыму… Андрей не раз приезжал ко мне в Мухолатку из соседнего Фороса. Это было еще до его женитьбы и моего замужества. Мы вместе гуляли, ходили в горы, плавали в море». Узнав в следователе Лубянки того самого Андрея Свердлова, с которым ее связывали годы дружбы, А. М. Ларина «была возмущена до крайности, был даже порыв дать ему пощечину, но я подавила в себе это искушение. (Хотела – потому, что он был свой, и не смогла по той же причине»),   читаем в книге воспоминаний А. М. Лариной1.

Для понимания истоков столь странных исторических коллизий я не стала бы ограничиваться исследованием советской элиты – обратилась бы к более ранним периодам. Например, обратилась бы к «дням Александровым прекрасному началу» - началу XIX в., отмеченного конфликтом императора Александра I и декабристов.

Как отмечалось выше, император Александр первый предпринял наиболее серьезные попытки решить две острейшие проблемы политико-экономического развития начала XIX в. - осуществить конституционную и крестьянскую реформы. Наиболее активные шаги Александра I в этом направлении относятся к 1817—1819 гг. И именно на это же время приходится активность декабристов. Именно в тот период, когда Александр I предпринимает активные попытки решить две наиболее острые проблемы, на заседаниях “Союза спасения” начинает звучать мотив цареубийства, а И. Якушкин вызывается быть исполнителем этой акции (впоследствии этот мотив перерос в требование не просто цареубийства, но уничтожения всей императорской фамилии). Парадоксальная ситуация, если учесть несомненную осведомленность будущих декабристов о намерениях императора! При этом даже радикальные критики императора из лагеря декабристов признавали серьезность дворянских угроз. Конечно, между проектом конституции Дешана-Новосильцова, подготовленного по указанию Александра I, и конституционными документами декабристов — “Русской правдой” Павла Пестеля и проектом Конституции Никиты Муравьева, были различия в трактовке ряда принципиальных вопросов. Наиболее значительны эти различия в сопоставлении императорского проекта и “Русской правды” и существенно менее серьезными были различия между проектом Дешана-Новосильцова и проектом Конституции Никиты Муравьева. Но в любом случае все три проекта представляли собой шаги в направлении ограничения самодержавия в России и превращения ее в конституционную монархию.

Таким образом, основания для сотрудничества между монархией и декабристами, безусловно, существовали. Между тем сколько-нибудь серьезные попытки декабристов найти взаимопонимание с императором, равно как и аналогичные шаги Александра I, не были предприняты, хотя доподлинно известно, что Александр I был информирован о создании тайных обществ и, практически с самого начала их деятельности, относился к этому факту вполне терпимо. Налицо парадоксальная, уникальная ситуация — борющиеся за одни и те же цели лица, равно принадлежащие к высшему эшелону правящей элиты страны, лично или заочно знакомые, вместо того, чтобы объединить усилия, входят в жесточайшую конфронтацию в стиле лобового столкновения: вместо того, чтобы в лице монарха приобрести могущественного покровителя, планируют его убийство в то самое время, как император занимается разработкой конституции. Монарх, вместо того, чтобы использовать известный ему заговор в качестве инструмента нейтрализации оппозиции справа, тратит силы на заведомо бесплодные попытки усовестить консервативную массу дворянства и призвать его стать коллективным самоубийцей; вместо того, чтобы использовать членов тайных обществ для раскола фронта своих противников справа. Не в первый раз мы встречаем столь нетехнологичное поведение, и, увы – не в последний.

Относительно причин столь поразительного конфликта можно отметить, что важнейшей из них стала победа радикального крыла в движении декабристов (приверженность тайных обществ крайне радикальной тактике — хорошо знакомое из последующих попыток стремление “загнать клячу истории”). Известно, что идеологически, движение декабристов было неоднородным, включая как сторонников умеренных мер, преимущественно просветительного характера, и радикальное крыло, настаивавшее на необходимости насилия, включая физическое уничтожение правящей династии.

Таким образом, уже в первом, значимом с организационной точки зрения опыте российского оппозиционного движения, его радикальная ветвь стала доминирующей. Эта тенденция преобладания радикалов в структуре оппозиции (как системной — внутри самой элиты, так и в отношениях “элита — контрэлита”), многократно повторяясь впоследствии, стала одной из причин резко конфронтационного характера взаимоотношений и внутри правящей элиты, и в системе отношений правящей среды с контрэлитой.

В результате победы радикального крыла в декабристском движении, умеренная линия реформ, олицетворяемая императором Александром I, оказалась под огнем с двух флангов — правого и левого. Эти противоположные векторы, войдя в лобовое столкновение, в итоге дали нулевой результат процесса развития. Чрезмерный радикализм сторонников крайних мер мог оттолкнуть императора от возможных контактов с декабристами. И, объективно, радикализм имел противоположный желаемому результат — он спровоцировал реакцию.

С еще большей силой эта тенденция проявилась в 1870—80 года в деятельности народовольцев. Не желая ни в коей мере умалить подвиг декабристов и народовольцев, все же вынуждены констатировать, что доминирующее в российской политической традиции стремление одномоментным рывком достичь того, что может стать результатом значительного исторического опыта, приводит к обратному результату — утрате пусть скромных, но реальных попыток и шагов к свободе.

Издержки форсированного развития, в ходе которого оказываются пропущенными — или пройденными экстерном — целые эпохи для психологического, нравственного и политического опыта, оказываются непомерно высоки. Взаимная приверженность элиты и контрэлиты радикализму, неизбежно рождала стремление к силовым методам элитного взаимодействия. Методам, столь характерным для сформированной мобилизационной моделью элиты, в рамках которой взаимодействуют не равноправные группы, как это происходит в условиях инновационного развития, а находящиеся в иерархическом соотношении элементы — верховная власть и правящий класс, отношения между которыми строятся на основе перманентной борьбы за властный приоритет. Алгоритмом же отношений внутри правящего класса является жесткая конкуренция и свойственная служилой элите взаимная неприязнь между “выскочками” и аристократией (даже если сегодняшний аристократ — вчерашний выскочка). Кроме того, будучи слабо внутренне сплоченной вследствие высокой степени национальной пестроты, “служебная” элита, как правило, не способна к гибкому внутриэлитному взаимодействию.

В подобной ситуации от правящей среды трудно ожидать той степени сплоченности, которая необходима в отстаивании прав сословия перед короной. Иерархический характер внутриэлитной организации, конкурентный характер в рамках правящего слоя, слабая внутренняя сплоченность элиты   рождают нетехнологичность политической культуры. В сходной ситуации принципиально иной алгоритм внутриэлитного взаимодействия продемонстрировала политическая элита США в период принятия Конституции страны.

Известно, что Конституционный конвент, собравшийся в Филадельфии в 1787 г., не только дополнил и исправил положения действовавшего тогда в стране основного закона “Статьи конфедерации”, а подготовил принципиально новый политико-правовой документ. Предполагая, что этот документ может вызвать серьезное сопротивление в легислатурах штатов, основатели американского государства предприняли два маневра: ввели условия ратификации этого документа только частью штатов, а не всеми (так как в ряде штатов рассчитывать на успех не приходилось) и настояли на созыве для ратификации Конституции специальных ратификационных конвентов, которые должны были одобрить Конституцию вместо передачи ее на рассмотрение легислатур штатов, большинство в которых составляли оппоненты, способные заблокировать принятие документа. В итоге, Конституция была принята, несмотря на незначительное число ее сторонников. Причем технологичность политической культуры, проявившаяся на ранних этапах формирования политической системы США, обусловлена не тем фактом, что революция в США совпала с промышленной революцией. Это имманентное качество политической культуры, проявившееся на ранних этапах становления политической системы, является следствием консенсусной природы сложившейся в США модели элитного рекрутирования.

Конец XVIII — начало XIX века знаменателен тем, что именно в этот период рождается прообраз будущей контрэлиты в лице разночинной интеллигенции. Необходимо отметить принципиальную особенность российской контрэлиты: в этом качестве в России выступала не группа интересов, а интеллигенция - социальный субъект, находящийся “по ту сторону” экономических интересов, в качестве которого и выступает интеллигенция.

Принципиально отметить, что с самого момента своего появления, интеллигенция, в качестве контрэлиты, действовала не как конкурент, а как смертельный враг власти. Контрэлита существует в любом государстве. Однако если в государствах экономикоцентричных обществ элита и контрэлита сосуществуют как соперники и конкуренты, придерживающиеся определенных правил игры, гарантирующих целостность системы как таковой, то в политикоцентричном обществе их общая “рамка” — государство, его целостность и т.п. превращаются во второстепенный, не обладающий самостоятельной ценностью в смертельной схватке элиты и контрэлиты абстракт.

И. В. Гессен, один из видных лидеров кадетов, в своих воспоминаниях приводил эпизод, весьма красноречиво характеризующий настроения в среде российской интеллигенции начала ХХ в. Речь идет о реакции московского образованного общества на гибель 4 февраля 1905 года бывшего московского губернатора, великого князя Сергея Александровича, от рук левых террористов. Рассказывая о деталях взрыва, которым тело великого князя разорвало на куски, (причем некоторые части тела, в том числе голову, так и не удалось найти), Гессен приводит высказывание московского профессора по этому поводу: «Пришлось-таки раз и великому князю пораскинуть мозгами!». Характерен тон комментария мемуариста, не оставляющий сомнений, что Гессен разделяет оценку московского коллеги2.

Подобных примеров радикального прессинга можно привести немало. Покинувший Россию на знаменитом «философском пароходе» в 1822 г. выдающийся отечественный философ Семен Франк вспоминал, сколь жестким было давление радикалов в студенческой среде. Франк приводил поразительный пример авторитарного нигилизма, ставшего знаменем русских оппозиционных радикалов. В одном из московских революционных кружков конца XIX века участвовал тихий застенчивый юноша из хорошей семьи. После ареста членов кружка стало ясно, что его участникам серьезные неприятности не грозят, однако именно после этого юноша покончил с собой в тюрьме. Причем лишил себя жизни чудовищно-жестоким способом: сначала наглотался осколков стекла, а затем, облив кровать керосином, поджег себя и скончался в страшных мучениях. Перед смертью он признался, что его мучили собственная неспособность стать «настоящим революционером», внутреннее отвращение к этому занятию, непреодолимое желанием обычной частной жизни; в результате он признал себя существом, ни к чему не годным, и решил покончить с собой. Вспоминая этот случай в работе, написанной 1924 году, уже в эмиграции, Франк признавался, что после всего пережитого в ходе революции и Гражданской войны он чувствовал себя «моральным соучастником всех убийств и злодеяний, которые во имя революции творились в России»3.

Любопытно, что если костяк оппозиции составляли разночинцы, то ее идеологами практически на всем протяжении революционного движения составляли выходцы из элитарных кругов общества. В качестве первых «диссидентов» (кн. Курбский, Г. Котошихин, кн. И. А. Хворостинин) выступили выходцы из элитной среды, и в позднейшее время, на протяжении практически всей истории революционного движения, его идеологами выступали "кающиеся дворяне"   выходцы из привилегированных классов, что дало основание П. Струве констатировать в «Вехах»: «После пугачевщины... все русские политические движения были движениями образованной и привилегированной части Росси»4. «Русский правящий класс раскололся на две части: революцию и бюрократию. На дворянина с бомбой и дворянина с розгой»,   писал Иван Солоневич5.

Низкая степень внутренней сплоченности была характерна не только для власти, но и для оппозиции, оказывающейся в состоянии внутреннего раскола на множество групп и течений, разделенных порою неприязнью не меньшей, нежели та, что лежит между властью и оппозицией. При этом, доминирующие позиции в структуре оппозиционного движения, как правило, занимало его крайне радикальное крыло, что чрезвычайно сужало возможности конструктивного диалога власти и оппозиции, единственным общим знаменателем которого, со временем, стало устойчивое неприятие линии сторонников умеренно-прагматичной линии.

Смысл действий интеллигенции в качестве оппозиции, как правило, заключался в насильственном ускорении политических процессов: «Делали революцию в то время, когда вся задача состояла в том, чтобы все усилия сосредоточить на политическом воспитании и самовоспитании»6. Это дало основание А.С. Изгоеву в «Вехах» с сожалением констатировать: «нельзя не отдать себе отчета и в том, какой вред приносит России исторически сложившийся характер ее интеллигенции»7. Он имел в виду фанатичную приверженность тому, что С. Л. Франк определил, как нигилистический морализм - "любовь к дальнему", во имя которого можно и должно принести в жертву ближнего. В этой связи Семен Франк пророчески призывал: «От непроизводительного, противокультурного нигилистического морализма мы должны перейти к творческому, созидающему культуру религиозному гуманизму»8.

Однако жесткое давление на власть со стороны радикальной оппозиции давало неоднозначные, порой прямо противоположные желаемым, результаты. Подобно тому, как выступление идейных предшественников радикальной интеллигенции в лице декабристов спровоцировало «охранительное» царствование Николая I, так и убийство 1 марта 1881 г. народовольцами «царя-реформатора» Александра II обусловило серию «контрреформ» Александра III. Поразительно совпадение мрачных символов начала царствования Николая I и Александра III: восхождение на престол Николая I «торжественно открылось виселицами» (А. Герцен) - казнью пяти декабристов. Пять виселиц казненных народовольцев знаменовали начало правления Александра III.

Наиболее ярко пагубные последствия натиска левого радикализма на правительство демонстрирует анализ влияния левой радикальной интеллигенции на выработку правительственного курса в 1860-80-х годах, когда каждый шаг правительства в пользу либерализации сопровождался террористическим натиском на власть со стороны радикальной интеллигенции. Итогом стало сворачивание реформ. Причем не столько вследствие упорства консерваторов, сколько в результате натиска радикалов. Ричард Пайпс (Richard Pipes) прав: «Будь они даже на жалованье у полиции, террористы не могли бы лучше преуспеть в предотвращении политических реформ»9.

С сожалением приходится констатировать, что описанная модель существовала в России очень долго; она вошла в плоть и кровь и стала традицией. Закономерным результатом этого глобального многовекового тренда стал распад в постсоветский период псевдоидеологически консолидированной, но внутренне расколотой элиты на множество враждующих группировок. Механизмом внутриэлитного диалога этих групп в бурные 1990-е стала «война всех против всех», а инструментом внутриэлитного взаимодействия - автомат Калашникова. Определив на страницах «Независимой газеты» в конце 90-х это малосимпатичное сообщество как «террариум единомышленников», я сама не ожидала, что термин войдет во всеобщий оборот.

Сбылось пророчество мыслителей русского зарубежья, которые предсказывали, что из эпохи коммунизма русское общество выйдет без элиты, определяя этим термином не просто тех, кто принимает решения, но подразумевая духовных лидеров нации. И, увы, во многом 90-е годы подтвердили справедливость мнения Раймона Арона (Raymond Aron), высказанное по другому поводу: «Единая элита означает конец свободы. Но если элита не просто не едина, но находится в состоянии войны всех против всех, то это означает конец государства». С угрозой подобного распада государства   политического и территориального   мы столкнулись в 90-е годы. Хочется думать, что сегодня эта опасность преодолена. И потому хочется разделить оптимизм профессора Хигли, который предлагает с надеждой смотреть в будущее.

Кстати, об оптимизме. С советских времен памятен анекдот-дискуссия об альтернативах политического будущего СССР: политический оптимист изучает английский язык; политический пессимист - китайский, а политический реалист – автомат Калашникова. Я солидарна с Джоном Хигли и предпочитаю английский. Вот только незадача: чем ближе выборы, тем чаще звучат автоматные очереди. Новое – это хорошо забытое старое? Вспоминаются финальные строки прекрасного романа одной норвежской писательницы: «Прошлое не умирает… Оно даже не прошлое…».

  1   2

  • Лекция Джона Хигли «Демократия и элиты» 20 октября 2006
  • Ведущая