Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Лекции по филологии и истории религий м.: Агентство "фаир", 1998




страница8/39
Дата15.05.2017
Размер4.61 Mb.
ТипЛекции
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   39
МИФОЛОГИЯ РЕЧИ 18. Река – древнейший образ речи Наиболее древние свидетельства рефлексии человека над речью известны из древнеиндийской мифологии. Это связано с принципиальной словоцентричностью (В.Н. Топоров) культуры Древней Индии: такая культура ставит в своем начале Слово как высшую реальность.... Во все времена древнеиндийская культура сохраняла глубочайшее понимание суверенности Слова, Речи и уникальную среди исторически известных культур осознанность своего отношения к языку (Топоров, 1985, 6). В древнеиндийской мифологии Сарасвати – имя главной, наиболее почитаемой реки и имя богини этой реки (по некоторым данным, Сарасвати – сакральное название Инда); одновременно Сарасвати – это и богиня речи, покровительница поэзии; она изобрела санскрит и деванагари. Иногда Сарасвати отождествляют с богиней речи Вач (др.-индийск. речь, слово), дочерью божественного провидца Амбхрины (его имя означает влажный) и одной из жен Праджапати (творца всего сущего), создавшего воды из мира в образе речи (В. Н. Топоров, статья Вач в МНМ, I, 220; см. также статью Топорова Сарасвати в МНМ). Вач обитает на небе и на земле, но ее лоно – в воде, в море. Таким образом, мифологическое сознание соединяет узами родства речь и реку (течение воды). Санскрит (др.-индийск. составленный, обработанный, достигший формального совершенства) – литературный древнеиндийский язык послеведийской поры (памятники начиная с IV в. до н.э.; до сих пор язык части гуманитарного знания и культа; о санскрите см. §3.2.); деванАгари (санскритск. deva – бог и nagari – –городской) – алфавит, сложившийся к VII-VIII вв. на основе древнейшего индийского письма брАхми; с XI в. самое распространенное в Индии письмо (используется в санскрите, хинди, маратхи, непали и других языках). Связь речи с рекой представляет собой древнейший архетипический образ, отраженный в некоторых мифологических традициях и языках. У хеттов (индоевропейцы, жившие в центральной части Малой Азии), у ханаанеян (древняя Палестина, Сирия, Финикия) река – это божество, символизирующее высший суд. Следы этих представлений сохранялись в обычае клятвы при воде; в ритуалах испытания водой. Например, в средневековой Европе в судебных процессах такое испытание – утонет или нет – было одной из форм ордалии (Божьего суда) наряду с испытанием огнем. В древней Англии реки почитались за их пророческую силу (Топоров, 1988[а], 376). Обозначения реки и речи происходят от разных корней, но почему-то они похожи, причем в разных языках. Например, греч. rhéos течение, поток (отсюда, например, термин физики реология – наука о течении и деформации вязких и пластичных (текучих) сред) и греч. rhe – корень слов со значением речь, слово (от производного с этим корнем позже образовали термин риторика). Этимологические словари славянских языков не указывают на родство слов речь (из праслав. rekti – говорить) и река, но эту близость допускал В.И.Даль: речь по отношению к река – вероятно того же корня, но отшатнулось и стоит по себе (Даль, IV, 94). Возможно, это поэтическая этимология, но именно в народном, мифопоэтическом сознании речь человека издавна сближалась со звучащим течением воды. Это хорошо видно в сочетаемости слов. Ср. вполне обычные, с едва ощутимой образностью сочетания-полуклише: льется речь (и Лейся, песня, на просторе!), поток слов, плавная речь, течение речи, термин психолингвистики речевой поток, а также фразеологизмы, включающие сближение речи (или мысли) и льющейся воды: растекаться мыслию по древу, переливать из пустого в порожнее, заткни фонтан! и под. В нефольклорной поэзии этот образ, в силу привычности, почти не используется; ср., впрочем, полноводная речь (П. Вяземский), тихоструйная речь (Ю. Герман), а также в фольклорно-стилизованном контексте: А как речь-то говорит, Словно реченька журчит. (А. Пушкин) В обычной речи образность сочетаний вроде течение речи едва ощутима, но тем очевиднее, что сближение речи и реки существовало в далеком прошлом человеческого сознания. 19. Мифология имени Одна из фундаментальных особенностей мифопоэтического сознания состоит в отождествлении (или неразличении, или недостаточном различении) имени и вещи. Имя представлялось загадочной сущностью вещи; знать имя означало иметь власть над тем, что названо; произнести имя, назвать по имени – могло означать создать, оживить, погубить, овладеть... Похоже, что для мифологического сознания имя было одной из главных тайн мира. Кто дал имена вещам Что означают имена людей Каким образом звуки составляют имя Почему именно эти звуки в этом имени, а не другие Что значит имя в судьбе человека Так звучат главные вопросы мифологической философии имени. В ряде текстов Ригведы, в Одиссее, во фрагментах Эсхила, в нескольких пифагорейских источниках встречается сложное слово или выражение со значением установитель имен (греч. onomatothétes – дающий (устанавливающий) имя, ономатет). Этот оборот – след древнейшего мифа индоевропейской поры о создателе речи). По-видимому, это был типичный миф о культурном герое – человеке (часто это полубог или первопредок), который добыл или создал для людей различные предметы культуры, научил ремеслам, искусствам, установил ритуалы и праздники. В ведийской мифологии установление имен равнозначно акту творения. Поэтому в Ригведе Господин речи (таково одно из определений Вашвакармана, божественного творца вселенной) – одновременно и Всеобщий ремесленник, ваятель, плотник, создавший небо и землю; он же – вдохновитель священной поэзии и покровитель состязаний в красноречии. В философских сочинениях пифагорейцев о создателе имен говорится, что после числа на втором месте по мудрости находится тот, кто установил имена вещам (Иванов, 1964, 88). Согласно мусульманской мифологии, имена вещам установил Адам, первый человек и первый пророк Аллаха, созданный Богом для того, чтобы он был его заместителем на земле. Самый ранний в ведийской (древнеиндийской) традиции сборник религиозных гимнов, созданных в XV-X вв. до н.э. В переводе Одиссеи устойчивый, воспроизводимый характер этого оборота, по-видимому, трудно ощутить: Автоликон, богоданному внуку ты выдумать должен Имя, какое угодно тебе самому... (Пер. В. Жуковского) Термин исследователей мифологии и фольклора. Мифологические представления о том, что дать имя – это создать, сделать сам предмет, отразились в истории одного индоевропейского корня в славянских языках – корня dhe-. Это как раз тот компонент, который входил в оборот со значением установитель имен (его греч. соответствие thétes), обозначавший того, с кем древние индоевропейцы связывали и наречение именем и создание предмета; в праславянском языке ему соответствовал корень de-. В прошлом во всех славянских языках глагол с этим корнем и его производные обладали двумя группами значений – и делать, и говорить. Такая семантическая двуплановость до сих пор сохраняется в чешском, словенском, верхне- и нижнелужицком языках (ср. словенск. dejati делать, говорить, класть, ставить). В восточнославянских языках этот корень в основном связан со значением делать (белорусск. дзейнчаць, злодзей, дабрадзей, русск. деяние, действенный и т.п.). Однако след значения говорить сохранился: он ощутим в частицах, которые служат как бы знаками цитирования при передаче чужой речи – де (из древнерусск. он дЕетъ – он говорит), дескать (из древнерусск. дЕетъ говорит сказати). Праславянский язык (славянский праязык, или общеславянский язык) – язык древних славянских племен, выделившихся из индоевропейской общности; существовал примерно тысячелетие, до середины V в. н.э.; на основе диалектов праславянского языка сложились отдельные славянские языки (или их группы). В иудаистической мифологии запечатлено напряженное вслушивание древнего человека в само звучание имени. Старший из израильских патриархов, приняв Завет от Бога, получает и преобразованное имя: было Аврам (отец великолепен) – стало Авраам (отец множества): ...но будет тебе имя: Авраам; ибо Я сделаю тебя отцом множества народов (Быт 17, 5). В знак особой милости Бог прибавляет один звук и к имени его жены: И сказал Бог Аврааму: Сару, жену твою, не называй Сарою; но да будет ей имя: Сарра (Быт, 17, 15). В мистических учениях раннего средневековья, когда человек особенно упорно всматривался в знаки и имена, стремясь найти в них тайные значения, имя Адам было осмыслено как символ всего человечества: таким значительным показалось то, что буквы его имени соответствовали четырем странам света (на греческом языке: Anatole – восток, Dysis – запад, Arktos – север, Mesembria – юг). Мотив символичности букв в имени первочеловека был усвоен и славянской книжностью (хотя при этом переводчикам пришлось подбирать иные смыслы и ограничиться толкованием трех букв). Согласно апокрифу XII в. Сказание како сотвори Бог Адама, Бог по буквам собирал имя Адама: И посла Господь ангела своего, повеле взяти азъ на востоце, добро – на западе, мыслете на севере и на юзе. И бысть человек в душу живу, нарече имя ему Адам [Азъ, добро, мыслете – церковнославянские названия кириллических букв, соответственно А, Д и М] (Памятники литературы Древней Руси: XII век. М.: Худ. л-ра, 1980. С. 151). Подробно о традиции неконвенционального отношения к знакам письма см. §23-28. С верой в магические свойства имени были связаны две противоположные крайности в отношении к слову: с одной стороны, табу, т.е. запрет произносить имя (подробно см. §22), а с другой стороны, повторения значимого имени. Особенно значимы табу иили повторы имени Бога. Например, в культуре народа ибо (Африка) вместо имени Бога звучит оборот, означающий Тот, чье имя не произносится. Многократные повторения имени Бога обычны в ритуалах самых разных верований и религий. В истории известны соединения табу и повторов одного имени в пределах одного текста. Выдающийся лингвист нашего столетия Ф. де Соссюр, изучая в 1906-1909 гг. анаграммы в молитвах и гимнах на санскрите, древнегреческом, латинском языках, высказал гипотезу об их мифопоэтической мотивированности: в их основе могло быть религиозное представление, согласно которому обращение к богу, молитва, гимн не достигают своей цели, если в их текст не включены слоги имени Бога (Соссюр, 1977, 642). Догадки Соссюра об анаграмматическом строении мифопоэтических текстов и о магической функции анаграмм были впоследствии подтверждены (в 30-х гг. – в работах О. М. Фрейденберг о древнегреческой поэзии; начиная с 60-х гг. – в исследованиях ведийских гимнов В. Н. Топорова, Т. Я. Елизаренковой). К сожалению, в переводах анаграмматические эффекты во многом теряются, и все же эту насыщенность текста значимыми созвучиями и ключевыми корнями можно почувствовать по следующему фрагменту из Заговора на возвращение коров (Ригведа, X, 19): О возвратитель, приведи! О возвратитель, верни! Четыре стороны земли – Из них верни их! (Ригведа, 1972, 214) Анаграмма (греч. anagrâmmatismos – перестановка букв) – повторение звуков или слогов определенного слова в тексте. В древнейших религиозных текстах анаграмма имени Бога создавала многократное, но скрытое повторение сакрального имени: текст был насыщен его элементами при одновременном отсутствии имени в явном виде. Об анаграммах в русских загадках см.: Топоров, 1987 В повое время анаграммы встречаются в шарадах и подобных словесных загадках и шутках, иногда в псевдонимах (например, Харитон Макентин – анаграмма имени поэта Антиох Кантемир). 20. От слова – станется (Фольклорные представления о магии имени) Верой в магические свойства имени пронизан весь фольклор. Даже в поздних фольклорных жанрах (таких, как былички, бывальщины, легенды, устные рассказы и т.п.) смысл бесчисленных историй сводился к тому, что если знать имя нечисти, то именем можно нечисть и отвести; если отгадать имя, то получишь власть над тем, кто носит имя; от слова зависит судьба и жизнь. Вот сюжеты нескольких польских быличек. Три богини приходят к женщине, чтобы забрать ее ребенка, но исчезают, когда она угадывает их имена. Упырь выходит из гроба и, взобравшись на колокольню, выкрикивает имена людей: кто слышит его голос, умирает. Во время мора холера ходила под окнами домов и спрашивала людей: Спите Если жители отвечают: Спим, холера говорит. Тогда спите навеки, и все в доме умирают. Если же они скажут: Не спим, а Бога хвалим, она отвечает. То хвалите вовеки, и люди выживают (Этнолингвистика, 1988, 103). В.И. Даль, приводя в Толковом словаре присловья От слова не станется, От слова не сбудется, указывает, что так говорят помянув что недоброе (Даль, IV, 222), т.е. назначение приговорки – не допустить, чтобы сказанное сбылось: От слова не сбудется означает Пусть от этого слова не сбудется; ср. близкое белорусское присловье: Каб не прагаварыць, т.е. не сказать такое, что потом исполнится. Ср. также присловья или отдельные значения слов, когда-то связанные с представлениями, что помянуть, назвать может означать позвать, вызвать: Помяни по имени, а он тут; Легок на помине; Сиди тихо, не поминай лиха!; напророчить, накаркать; Типун тебе на язык! (последнее говорят как недоброе пожелание, впрочем, сейчас чаще шутливое, тому, кто говорит не то, что следует). С древней верой в имя связано то внимание к имени, которое сохраняется в современных культурах, в том числе в психологии безрелигиозных людей – например, при выборе родителями имени ребенку или при знакомстве парня и девушки в начале ухаживания (которое представляет собой во многом безотчетное, полуинстинктивное ролевое поведение): девушка отказывается тотчас назвать свое имя, парень же стремится не просто знать имя – он добивается, чтобы девушка сама его назвала. Ср. также некоторые любопытные фольклорные данные, говорящие о внимании народа к имени. В сборнике Даля Пословицы русского народа (1862) и в его Толковом Словаре читаются, например, такие максимы: Корова без клички – мясо; Ребенок без имени – чертенок; Аминь человека спасает; Аминь дело вершит. Рядом же – пословичная полемика: Аминем квашни не замесишь; От аминя не прибудет. В том, что пословицы противоречат друг другу, и заключается народная мудрость, но разумеется, этот спор принадлежит сравнительно недавнему времени. 21. Лексико-фразеологические свидетельства словесной магии Даже по достаточно поздним народным представлениям, слово, имя – это главный инструмент магии. Характерно, что в восточнославянских языках почти все обозначения колдовства и того, кто колдует, связаны по происхождению с глаголами речи. Так, в словах колдун, колдовать этимологи находят древний индоевропейский корень, родственный литовскому слову kalba язык, латышскому kalada шум, ссора, латинскому calo вызываю, созываю (Фасмер, II, 287). Слова волхв, волхвовать – по происхождению звукоподражания: это имитация неразборчивой, неясной речи; его латинское соответствие balbutire означало заикаться, запинаться, бормотать; чирикать, щебетать, говорить невразумительно. В свой черед от волхв происходят слова волшба, волшебник. Слово кудесник происходит от древнерусск. кудеса чары, колдовство (позже его звуковой облик изменился: стало чудеса); древняя основа, к которой восходит слово куда (чудо), связано с обозначениями восприятия речи – замечать, внимать, слушать (ср. также родственное слово чуять), В древнерусском было еще одно слово со значением колдун, ведун, знахарь – балий (оно означало также врач, лекарь). По происхождению балий связано с древнерусск. баяти, говорить, рассказывать; заговаривать, лечить; к баяти восходит слово басня (ср. пети – песнь, баяти – баснь). Что касается слова врач (известного уже первым славянским текстам в значении лекарь, врач), то оно, как и балий, волшебник или колдун, тоже происходит от глаголов речи – именно от слов врать и ворчать (т.е. оно образовано по модели, характерной для обозначений колдунов); неудивительно, что в болгарском языке врач до сих пор означает колдун, а в сербском – прорицатель. Меньшая часть таких обозначений мотивирована иначе вещун, ведьма, ведьмак, знахарь (и знатливый человек) связаны со словами знать и ведать, ворожей, ворожея (и ворожба) восходят не к глаголу речи и не к глаголам мысли (знать, ведать), а к слову вршти, у которого в старославянском и древнерусском языках одно из значений было бросать жребий (Фасмер, I, 353) По достаточно распространенным представлениям, речь колдуна, шамана и не может быть вполне внятной посторонним В реальности так оно и было жрец, шаман, колдун совершали магические ритуалы нередко в состоянии транса, мистического экстаза, при этом их речь могла терять членораздельность В некоторых мифологических традициях пророку приписывается косноязычие (в том числе Моисею, первому пророку Бога Яхве у древних иудеев), возможно, косноязычие – это символ сверхречи, подобно тому, как слепота мифологического поэта нередко означает сверхзрение (В H Топоров) Вообще говоря, невнятность речи, наличие темных (в той или иной мере непонятных слушателям, а иногда и исполнителям) слов и связанная с этим таинственность – общая черта фидеистических текстов (в этой связи специально о заговоре см §39) С глаголами речи связаны также некоторые обозначения того, кто предсказывает будущее: гадалка – производное от глагола гадати, которое в древности означало говорить (судя по тому, что именно это значение зафиксировано у древнейшего из индоевропейских соответствий, см.: Трубачев, 1979, VI, 78); далее, пророк, прорицатель, производные от корня рек- рок- риц- речь). С этим же корнем связаны слова урок колдовство, порча, сглаз (известное во всех восточнославянских языках), бел. сурочыць сглазить, русск. изурочить околдовать, сурочить освободить от колдовства, вылечить заговорами (Фасмер, IV, 169); ср. также урочливый легко подпадающий порче, урокам, кто боится сглазу, кого легко изурочить (Даль, IV, 509). С этим же корнем связано слово рота клятва, присяга (устаревшее в восточнославянских языках, но сохранившееся в польском, словенском, сербском, хорватском языках; впрочем, у Даля рота, ротьба приводятся еще как вполне живые слова: это божба, клятва, клятьба; особые заклинанья вроде отсохни рука (если неправду говорю), чтоб мне провалиться... и пр.). Вполне очевидна связь с глаголом речи и таких поздних обозначений знахарей, как шептун, шептунья. С глаголами речи связаны и обозначения самого колдовства: русск. заговор, нашепты, зарок (ср. у Даля: Он зароки знает заговоры знает, Клад кладется с зароком); белорусск. замова, шэпты, украинск. замовляння. Вообще, заветное, или вещее слово, или прямое слово – это именно то, чем творился заговор. Мена гласного в корне обусловлена закономерными фонетическими чередованиями в индоевропейском языке. Для заговора как жанровой разновидности фидеистических текстов характерна принципиальная неопределенность (туманность, загадочность) самой ситуации заговорного речевого акта (см. подробно §36-37). Неясно, кто творит заговор: он простой человек или колдун; христианин или язычник; неясно, к кому он обращается. Конечно, совершенно неумопостигаемо, каким образом осуществляется желаемое. Но что в заговоре или колдовстве несомненно, так это то, что они действуют силой слова. Как сказано у классика, Колдун не колдун, а слово знает (А. Островский). 22. Табу и эвфемизмы Табу (от полинезийского tapu – всецело выделенный, особо отмеченный) – запрет совершать определенные действия (употреблять те или иные предметы, пищу, питье) или запрет произносить те или иные слова, выражения (особенно часто – собственные имена). Эвфемизм (греч. euphémismes от eu – хорошо и phemi – говорю) – это замена табуированного слова (в современных культурах – также и резкого или нарушающего приличия выражения) приемлемым. Интересные примеры этих явлений можно найти в классическом учебнике А.А. Реформатского Введение в языковедение, см.: Реформатский, 1967, 98-101. Табу сопровождает всю историю человечества, но в наибольшей мере табуирование слов и выражений характерно для первобытной поры. Существовали табу, связанные с охотой, рыболовством; со страхом перед болезнями, смертью; с верой в домовых, в сглаз, порчу и т.п. Для разных половозрастных групп были свои запреты; свои табу были у девушек и у юношей до брака, у кормящих грудью, у жрецов и шаманов. Словесные табу, по-видимому, могли быть разного происхождения. Видный этнограф и фольклорист Д. К. Зеленин считал, что первые словесные запреты возникли из простой осторожности первобытных охотников: они думали, что чуткие звери, понимающие человеческий язык, могут их подслушать и поэтому избежать капканов или стрел (Зеленин, 1929, 119). С древнейшими представлениями о том, что животные понимают речь человека, Зеленин связывал также переговоры с животными в быту, которые позже переросли в заклинания. Источником табу могла быть и неконвенциональная (безусловная) трактовка знака: древний человек относился к слову не как к условной, внешней метке предмета, а как к его неотъемлемой части (см. §13). Чтобы не разгневать хозяина тайги, избежать болезни или другой беды, не потревожить души умершего, запрещалось произносить их имена. Табуированные слова заменялись эвфемизмами, но и они вскоре табуировались и заменялись новыми эвфемизмами. Это приводило к быстрому обновлению словаря в древности. Вот как описывает эту динамику Дж. Фрэзер: Если имя покойного совпадает с названием какого-нибудь предмета общего обихода, например, животного, растения, огня, воды, считается необходимым такое имя исключить из разговорного языка и заменить другим. Этот обычай, очевидно, является мощным фактором изменения словарного фонда языка; в зоне его распространения происходит постоянная замена устаревших слов новыми... Новые слова, по сообщению миссионера Добрицхоффера, ежегодно вырастали, как грибы после дождя, потому что все слова, имевшие сходство с именами умерших, особым объявлением исключались из языка и на их место придумывались новые. Чеканка новых слов находилась в ведении старейших женщин племени, так что слова, получившие их одобрение и пущенные ими в обращение, тут же без ропота принимались всеми абипонами [племя в Парагвае. – H. M.] и, подобно языкам пламени, распространялись по всем стоянкам и поселениям. Вас, возможно, удивит, добавляет тот же миссионер, покорность, с какой целый народ подчиняется решению какой-нибудь старой ведьмы, и та быстрота, с какой старые привычные слова полностью выходят из обращения и никогда, разве что в силу привычки или по забывчивости, более не произносятся. На протяжении семи лет, которые Добрицхоффер провел у абипонов, туземное слово ягуар поменялось трижды; те же превращения, только в меньшей степени, претерпели слова, обозначающие крокодила, колючку, убой скота. Словари миссионеров, в силу этого обычая, буквально кишели исправлениями (Фрэзер, 1980, 287-289). Нередко имя выступало как оберег, т.е. как амулет или заклинание, оберегающие от несчастья. В древности, выбирая имя родившемуся ребенку, человек как бы играл с духами в прятки: то он хранил в тайне настоящее имя (и ребенок вырастал под другим, не секретным именем); то нарекали детей названиями животных, рыб, растений; то давали худое имя, чтобы злые духи не видели в его носителе ценной добычи. Такое имя-оберег получил при рождении будущий пророк, основатель зороастризма Заратуштра (Заратустра): на авестийском языке слово Заратуштра означало староверблюдый. Восточнославянский обычай тайного имени отмечен у Даля: кроме крестного имени, еще одно имя давали ребенку родители, тоже по святцам; оно называлось рекло и встарь не оглашалось (Даль, II, 43; IV, 94). Разумеется, лексические запреты, как и принудительные нововведения слов, существовали не только в древности. Удерживая черты магического (инструментального) отношения к слову, табу в современном обществе осложняется некоторыми другими целями – такими, как сохранение традиционных культурных норм (соображения такта, приличий, психологической уместности), а также идеологический контроль, манипулирование массовым сознанием и т.п. Например, во времена резких идеологических сдвигов сознательный разрыв с определенной традицией психологически требовал хотя бы частичного отказа от соответствующего языка. В этом причина массовых лексических замен (в том числе даже таких идеологически нейтральных слов, как, например, названия месяцев), проводившихся в годы наиболее крутых в мировой истории революций – французской конца XVIII в. и русской 1917 г. Можно утверждать, что переименования социально значимых профессий, должностей, институций – это самые заметные (хотя и не самые значительные и глубокие) последствия революционных вмешательств в жизнь языка. Ср. лексические замены в русском послереволюционном языке: было министр, стало народный комиссар; вместо солдат и офицер декретом в Красной Армии были введены обращения командир и боец или красноармеец, вместо губерний и уездов – области и районы, вместо жалованья – зарплата и т.д. От некоторых замен позже сознательно отказались, другие прижились, третьи возвращаются сейчас (иногда в более узком или обновленном значении – ср. гимназия, лицей и т.п.). Лексические запреты, замены или эвфемизмы нередко являются особо изощренным цензурированием и промыванием мозгов. Ср. свидетельство публициста о табуистическом искажении семантики слов республика и страна в советской печати: СССР представлял собой псевдосоюз из псевдостран, стыдливо называвшихся республиками. Из гордого слова республика сделали чисто советский эвфемизм, обозначавший подневольную, невзаправдашнюю, не имеющую самостоятельной воли страну. Помню, редактор всегда вычеркивал из моих текстов слово страна, если я писал о Белоруссии, Украине или Таджикистане. Понятие страна дозволялось в единственном смысле (Ярошенко В. Попытка Гайдара Новый мир. 1993. № 3. С. 122). Особенно семиотически весомым было возвращение в переломный военный год слов солдат и офицер. За реставрацией прежней лексики, как и за возвращением погон на смену петлицам с ромбами и шпалами, стояло стремление Сталина декларировать свою преемственность по отношению к дореволюционной русской армии и, шире, к Российской Империи. Психологические мотивы обновления репрезентативных названий (как и лексические запреты) вполне объяснимы; при этом инициаторы переименований могут быть далеки от сознательно фидеистического отношения к слову. И тем не менее, по своей природе переименования сродни табуистическим заменам: это отголоски магической функции речи, веры во взаимозависимость имени и вещи (см. §13). Важно, что эти отголоски живут в сознании не только инициаторов переименований, но и у тех, кто встречается с обновленными обозначениями. Пока новое имя воспринимается как знак нового, в психологии людей присутствует это ощущение новизны – новых замыслов и смыслов. Однако эффект переименования очень непродолжителен, по мере укрепления нового имени он тает. Таким образом, присутствие (в той или иной мере) в сознании современного человека фидеистического отношения к слову является психологической реальностью. Без учета этого обстоятельства наше понимание человека будет неполным.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   39

  • 19. Мифология имени
  • 20. От слова – станется (Фольклорные представления о магии имени)
  • 21. Лексико-фразеологические свидетельства словесной магии
  • 22. Табу и эвфемизмы