Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Лекции по филологии и истории религий м.: Агентство "фаир", 1998




страница36/39
Дата15.05.2017
Размер4.61 Mb.
ТипЛекции
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   39
ФИДЕИСТИЧЕСКАЯ ЛИНИЯ В ОЦЕНКЕ РОЛИ ЯЗЫКА В ПОЗНАНИИ 128. Отрицательное богословие Псевдо-Дионисия Ареопагита При всем разнообразии фидеистических подходов к проблеме язык в познании их объединяет то, что в оппозиции язык и мысль приоритет отдается языку (речи, слову) и мысль видится в большей зависимости от языка, чем это постулируется в сосуществующих нефидеистических трактовках проблемы; с указанной чертой фидеистических концепций связан их больший или меньший иррационализм и своего рода познавательный пессимизм (впрочем, нередко в хорошем согласии с религиозно-этическим оптимизмом и положительными прагматическими установками). Познавательный пессимизм фидеистического видения проблемы язык в познании нередко относится только к особым, высшим объектам познания – прежде всего в Богу, при том что все остальное признается познаваемым. Такой подход характерен для апофатического богословия и для различных эстетических исповеданий, неравнодушных к теории и внимательных к подробностям на низших и средних ступенях познания, однако уходящих от ответов на самые главные вопросы. Как сказал поэт, тишина, ты – лучшее из всего, что слышал (Б. Пастернак). Признание непознаваемости Бога находится в глубоком соответствии с природой религии. Однако в теистических религиях этот принцип находит свое полное выражение и догматизируется – прежде всего в апофатическом (отрицательном) богословии (см. §66). В христианстве принципы апофатической теологии были разработаны византийским мыслителем V (или начала VI) века, которого принято называть Псевдо-Дионисием Ареопагитом. Сочинения этого загадочного автора были написаны от лица Дионисия Ареопагита – образованного знатного жителя Афин I в. н.э., обращенного в христианство апостолом Павлом (о чем упомянуто в Деяниях святых апостолов, 17, 34). Впрочем, и содержание и стиль трактатов с несомненностью свидетельствуют, что они созданы не ранее 2-й половины V в. Вместе с тем псевдоним не случаен: христианский автор из Византии ощущает себя преемником афинских интеллектуалов-неоплатоников, которых в христианство увлекала проповедь апостола именно о неведомом Боге – о непостижимости и неизъяснимости Единого (С.С. Аверинцев). АреопагИт (греч. Areopagites) – член Ареопага, высшего суда в древних Афинах, состоявшего из пожизненных членов, представителей родовой аристократии. Псевдо-Дионисий Ареопагит, по характеристике С.С. Аверинцева, – самый блистательный и влиятельный учитель апофатической теологии (Культура, 1984, 63). В сочинениях Таинственное богословие и О божественных именах он развивает неоплатонические представления о полной неопределимости Бога, о сверхразумном тождестве бытия и небытия и о неполной и ограниченной, условной возможности восходить к богопознанию по иерархической лестнице аналогий (что составляет предмет катафатического, т.е. положительного богословия). Автор утверждает непознаваемость, недоступность Бога для человеческого разума, бессилие человеческого языка в характеристиках и определениях Бога. Применительно к Богу, учил Дионисий, световые метафоры должны быть дополнены метафорами божественного мрака (Культура, 1984, 75-76). Апофатические идеи Псевдо-Дионисия Ареопагита оказали большое воздействие на философскую мысль и художественные поиски средневековой Европы. 129. Теория лингвистической относительности Эдварда Сепира и Бенджамина Ли Уорфа Идеи Вильгельма фон Гумбольдта об определяющем воздействии языка на мировосприятие и культуру народа (см. §10) нашли интересное развитие в языкознании XX в. Наибольшую в мире известность получила теория (или гипотеза) лингвистической относительности, связанная с именем главы американской школы этнолингвистики Эдварда Сепира (1884-1939) и его ученика Бенджамина Ли Уорфа (1897-1941). Поражаясь, насколько весь уклад жизни и языки североамериканских индейцев непохожи на культуру и языки народов Европы, они усматривали первоисточник этих различий в своеобразии языков. В подтверждение своей гипотезе они находили множество фактов. Например, в европейских языках некоторое количество вещества невозможно назвать одним словом – нужна двучленная конструкция, где одно слово указывает на количество (форму, вместилище), а второе – на само вещество (содержание): стакан воды, ведро воды, лужа воды. Уорф писал, что в данном случае сам язык заставляет говорящих различать форму и содержание, таким образом навязывая им особое видение мира. По Уорфу, это обусловило такую характерную для западной культуры категорию, как противопоставление формы и содержания. В отличие от среднеевропейского стандарта, в языке индейцев хопи названия вещества являются вместе с тем и названиями сосудов, вместилищ различных форм, в которых эти вещества пребывают; таким образом, двучленной конструкции европейских языков здесь соответствует однословное обозначение. С этим связана неактуальность противопоставления форма – содержание в культуре хопи. Уорф, далее, находил связь между тем, как передается объективное время в системах глагольных времен в европейских языках, и такими чертами европейской культуры, как датировка, календари, летописи, хроники, дневники, часы, а также исчисление зарплаты по затраченному времени, физические представления о времени. Очевидность ньютоновских понятий пространства, времени, материи Уорф объяснял тем, что они д а н ы, как бы н а в я з а н ы среднеевропейской культуре языками (Новое в лингвистике. Вып. 1. 1960. С. 135-168). Однако эксперименты психологов не подтверждают эту удивительно красивую гипотезу, как писал о ней Ю.Д. Апресян. Но и не опровергают вполне, потому что могут сопоставлять значимости для сознания отдельных языковых фактов, но не громады языков в целом. Лингвистическая относительность, зависимость сознания человека от языка продолжает волновать людей, о ней по-прежнему спорят. Потому что многие убеждены: язык – это один из главных наставников человечества. 130. Лингвистическая философия Людвига Витгенштейна и Джорджа Мура Казалось бы, в неопозитивизме, доверяющем только строгой логике и фактам, невозможны преувеличения на почве веры в слово. И тем не менее. Людвиг Витгенштейн (1889-1951) еще в Австрии в раннем Логико-философском трактате (1921) развивал идею структурного сходства языка и мира: язык – это образ (проекция) мира, представляющего собой мозаику атомарных фактов. При этом под фактами понимались те объективно регистрируемые данные, с которыми имеют дело естественные науки, идеальным языком признавалась символика математической логики, а подлинный предмет философии виделся в логическом анализе языка науки. В свое время эти идеи потрясли логиков и философов, они вызвали бурное развитие математической логики и структурных исследований в разных науках. У Витгенштейна, конечно, были предшественники и вдохновители: не только Бертран Рассел, но и более отдаленные – Лейбниц, Декарт, Луллий. Однако главный источник аналогий между структурой языка и структурой мира – это вера в язык и в его значимость для понимания мира. Позже глава английских аналитиков языка Джордж Мур (1873-1958) и под его влиянием Витгенштейн (уже поздний, в Англии) переходят от анализа символического логико-математического языка к логическому анализу естественного языка и тех наивных смыслов, из которых складывается языковая картина мира и обыденное сознание человека. Это течение аналитической философии (иногда его называют лингвистическая философия) видит свою задачу в том, чтобы путем терапевтического анализа обычного языка устранять недоразумения, возникающие между людьми из-за неправильного употребления языка. Мур, Витгенштейн и их последователи постоянно пишут об опасной власти языка над людьми, о его вине и недугах как источниках человеческих заблуждений и псевдопроблем. В Философских исследованиях Витгенштейна (1953) язык не раз сравнивается с чем-то обманным, враждебным, держащим человека в плену. Ср. несколько тезисов: Философия есть битва против околдования нашего разума средствами нашего языка (№ 109); Мы в плену у образа. А наружу мы не можем выйти, потому что он лежал в нашем языке, и казалось, что язык лишь непреклонно повторяет его нам (№ 115); Результат философии – это обнаружение тех или иных проявлений простой бессмыслицы и ссадин, которые мы получаем в процессе понимания, наталкиваясь на границы языка (№ 120). Цит. по публикации в издании: Новое в зарубежной лингвистике. Вып. ХУ. Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. Какие же недуги, чреватые для людей обманом, пленом и ссадинами, усматривают в языке лингвистические философы Например, такой подлог: мы употребляем глагол знать для обозначения фактически совершенно разных познавательных процессов и состояний, ср.: Я знаю, что это яблоня; Я знаю, что он уехал; Я знаю урок; Я знаю, что делать; Я знаю, что Земля круглая; Я знаю – город будет!; Я знаю этого человека и т.д. В самом деле, в приведенных высказываниях нет двух одинаковых значений или употреблений слова знать. Однако эта многозначность давно известна, а для языков, имеющих толковые словари, с той или иной степенью подробности – описана. Что касается логической и психологической характеристики тех процессов и состояний, которые люди обозначают словом знать, то, судя по работам Мура и Витгенштейна, они с блеском и не без самоиронии освобождались от оков языкового плена. Например, в 4-томном Словаре русского языка под редакцией А.П. Евгеньевой (М.: Русский язык, 1981) в слове знать выделено 7 основных значений, несколько употреблений и более десятка фразеологически связанных значений (вроде значения ничего другого не делает, кроме..., возникающего в высказываниях модели Только и знает, что...). В целом лингвистическая философия и связанный с ней концептуальный анализ обыденного сознания – это перспективные области гуманитарного знания, в которых уже сделаны замечательные открытия в лингвистической семантике, теории коммуникации, социальной психологии; предложены реалистические концепции в теории этики. При этом рассуждения о недугах и вине языка можно понять отчасти как риторику и украшательство, отчасти – как наследие фидеистических традиций в оценке роли языка в познании. Подробно см.: Мур Дж. Принципы этики. М., 1984; Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт. М., 1988; публикации Проблемной группы Логический анализ языка (Институт языкознания РАН). M., 1987-I995 гг.. 131. Философско-поэтическая герменевтика Мартина Хайдеггера Образ языка, найденный Хайдеггером, привлекает своей мудростью, человеческой теплотой и богатством следствий: Язык есть дом бытия. В Письме о гуманизме (1947) эти слова не раз повторены автором – почти как поэтический рефрен. Есть повторы с вариациями, и глубина видения языка становится бездонной, почти мистической: Язык – дом истины Бытия, В жилище языка обитает человек, Язык есть просветляюще-утаивающее явление самого Бытия, Язык есть вместе дом бытия и жилище человеческого существа, Язык есть язык бытия, как облака – облака в небе. Мартин Хайдеггер (1889-1976), один из основоположников немецкого экзистенциализма, видит в языке самое интимное лоно культуры и истинным познанием считает вслушивание в язык. Традиционное определение языка как средства общения кажется ему слишком техническим и плоским. Смыслы, аккумулированные в языке, значительнее того, что люди могут сказать друг другу. Не люди говорят языком, а язык говорит людям и людьми – пишет Хайдеггер. Романтической ностальгии Хайдеггера по утраченной цельности человеческого бытия созвучен и его пессимизм в оценках эволюции языка: Повсюду и стремительно распространяющееся опустошение языка не только подтачивает эстетическую и нравственную ответственность во всех применениях языка. Оно коренится в разрушении человеческого существа. Язык все еще не выдает нам своей сути: того, что он дом истины Бытия. Язык, наоборот, поддается нашей голой воле и активизму и служит орудием нашего господства над сущим (Хайдеггер, 1993, 195). Язык, открывающий истину бытия, продолжает жить прежде всего в поэзии – уверен Хайдеггер. Однако здесь понятие язык становится у Хайдеггера размытым, и тот язык, который есть дом и истина Бытия, противопоставляется просто языку или традиционному языку с его грамматикой. Ср.: Только этот Язык – не просто язык, который мы себе представляем, и то еще в хорошем случае, как единство фонетического (письменного) образа, мелодии, ритма и значения (смысла). Мы видим в звуковом и письменном образе тело слова, в мелодии и ритме – душу, в семантике – дух языка. Однако, продолжает Хайдеггер, такое метафизическое телесно-духовное истолкование языка скрывает Язык в его бытийно-историческом существе (Хайдеггер, 1993, 203). Понятно, что хайдеггеровский Язык с большой буквы – это, в сущности, уже не язык, а поэтический символ всего высокого и прекрасного, может быть, и лестный для традиционного языка с его грамматикой, но и уводящий проблему язык и познание в область поэзии и мифологии. В стремлении назвать Языком все лучшее, что есть в человеческом духе, Хайдеггер не одинок. Германско-швейцарский философ Ойген Розеншток-Хюсси (1888-1973), развивая образы Евангелия от Иоанна, пишет: Бог – это сила, дающая человеку способность говорить и объединяющая его со всеми людьми. Поэтому вера в Бога, и право говорить, и долг говорить – это одно и то же. Дарованное людям Божье Слово-Логос Розеншток-Хюсси противопоставляет этническим языкам, разделяющим людей на разноязыкие изолированные группы. Но именно христианский Логос создает общность, единство человечества; это и есть язык языков внутри каждого языка, говорит Розеншток-Хюсси. И предвидя возражения тех, кто не отождествляет язык и Евангелие, язык и поэзию, т.е. язык и сказанное на языке, он пишет: языковеды остаются приверженными к своим грамматическим орудиям пытки, поэтому от них ускользает нечто такое, что мне кажется самым главным. От них ускользает отношение между Богом и человеком, между силой языка и способностью к языку, т.е. между Отцом, Сыном и Святым Духом (Розеншток-Хюсси О. Идет дождь..., С. 55-56). Розеншток-Хюсси О. Идет дождь, или язык стоит на голове. В электрической сети языка Философские науки. 1994. № 1-3. С. 43. Идет дождь – это полемический выпад против неопозитивистов-аналитиков языка: цитата сразу из целой серии работ, в которых высказывание Идет дождь и подобные заурядные фразы обыденной речи послужили материалом для ряда важных логико-лингвистических наблюдений, в том числе открытия тех скрытых правил организации смысла, которые оказались бы нарушены в высказывании: Идет дождь, но я так не считаю (знаменитый парадокс Мура). Такова лингвистическая философия поэтов. Ср. строки из Нобелевской лекции Иосифа Бродского: Кто-кто, а поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык является его инструментом, а он – средством языка к продолжению своего существования. Поэт, повторяю, есть средство существования языка. 132. Диалогические мыслители XX века Новый взлет в философско-поэтическом осмыслении языка связан с обращением к некоторым социально-психологическим аспектам языка. Особый интерес вызывает роль языка в социализации личности и природа коммуникативных процессов в истории и в современном мире. В философско-лингвистической проблематике сместились центры внимания: статические концепции языка (как системы знаков и отношений между знаками) уступили место динамическим: язык трактуется как психофизиологическая способность к общению, а речь – как коммуникативная деятельность. Философия диалога связана с творчеством таких мыслителей, как НА. Бердяев (1874-1948), Мартин Бубер (1878-1965), Ойген Розеншток-Хюсси (1888-1973), Франц Розенцвейг (1886-1929), Ганс Эренберг (1883-1954), М.М. Бахтин (1895-1975). Они были полномочными наследниками религиозных и культурно-философских традиций своих народов, но, видимо, сами их идеи были в духе и в атмосфере времени, поэтому философия диалога стала так популярна в широких интеллектуальных кругах Европы и Америки. Бубер, Розенцвейг и Эренберг признавали, что в 20-х гг. испытывали влияние Бердяева. Философия само го Бердяева связана с идеями B.C. Соловьева, а если говорить шире, – с философией Хомякова и Ивана Киреевского. Не известно, знали ли Бахтин и Бубер друг о друге, но многое в их видении языка и человека удивительно созвучно, вплоть до лексических совпадений. Суть диалогической философии состоит в признании того, что человек формируется и осуществляется в общении. Только вступая в диалог с другим человеком, Богом, природой, человек становится субъектом истории и субъектом познания. В познавательной деятельности человечества основную роль играет не абстрактно-логическое мышление-монолог, но речевое жизненно-практическое мышление, имеющее диалогическую природу, т.е. ориентированное на взаимодействие с другими людьми и направляемое таким взаимодействием. Знаменитое сочинении Бубера с характерным для диалога местоименным заглавием Я и Ты (1922) учило видеть сущность человека в поиске диалога со своими ближними и дальними. Оно начинается такими словами: Мир двойствен для человека в силу двойственности его соотнесения с ним. Соотнесенность человека двойственна в силу двойственности основных слов, которые он может сказать. Основные слова суть не отдельные слова, но пары слов. Одно основное слово – это сочетание Я – Ты. Другое основное слово – это сочетание Я – Оно. ; Основные слова исходят от существа человека. Когда говорится Ты, говорится и Я сочетания Я – Ты. Когда говорится Оно, говорится и Я сочетания Я – Оно. ; Нет Я самого по себе, есть только Я основного слова Я – Ты и Я основного слова Я – Оно (Бубер, 1995, 16). Бубер видит начало диалога в инициативе Я: становясь Я, я говорю Ты. Иначе у М.М. Бахтина: формирование человеческой души начинается с чужого голоса, с обращения ко мне другого человека. Раскрывая диалогическую устремленность человеческого бытия, Бахтин писал о несамодостаточности, невозможности существования одного сознания: Я осознаю себя и становлюсь самим собою, только раскрывая себя для другого, через другого и с помощью другого. Важнейшие акты, конституирующие самосознание, определяются отношением к другому сознанию (к ты). Отрыв, отъединение, замыкание в себя как основная причина потери себя самого. Само бытие человека (и внешнее, и внутреннее) есть глубочайшее общение. Быть – значит общаться. Абсолютная смерть (небытие) есть неуслышанность, непризнанность, неупомянутость (Ипполит). Быть – значит быть для другого и через него – для себя. У человека нет внутренней суверенной территории, он весь и всегда на границе, смотря внутрь себя, он смотрит в глаза другому или глазами другого (Бахтин, 1979, 311-312). Таким образом, общение предшествует сознанию. Более того, языковая коммуникация созидает сознание. Перефразируя декартовское Cogito, ergo sum (Я мыслю, следовательно, я существую), сторонник диалогической философии К. Гарднер писал: Известное высказывание Декарта в нашей интерпретации прозвучит так: Я был окликнут чужой речью, услышал и откликнулся сам, следовательно, я существую. Audio предшествует cogito [т.е. Я слушаю предшествует я сознаю...] Речь служит не столько для того, чтобы выражать идеи, сколько для того, чтобы устанавливать отношения (Гарднер, 1994, 17).         Мы назвали только некоторые, самые популярные и влиятельные концепции лингвистического детерминизма. Помимо общей идеи, их сближает еще одна черта. Почти о каждой концепции, отстаивающей приоритет язык в познании и культуре, можно было бы повторить слова, сказанные Ю.Д. Апресяном о теории лингвистической относительности Сепира-Уорфа: все это удивительно красивые гипотезы – поэтичные, увлекательные, с неисчерпаемыми глубинами смыслов, загадки без разгадок. И как бы ни были они новы в своих сегодняшних терминах, все же у них общий источник – фидеистическое отношении к слову. Это побеги одного дерева, многовековой традиции, привитой человеку религиями Писания, – вглядываться в Слово и исповедовать собственную зависимость от Слова. IX. РЕЗЮМЕ. ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В ИСТОРИИ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ЯЗЫКА И РЕЛИГИИ Содержательную (смысловую) основу религий составляют жизненно важные для человека и общества э т и ч е с к и е смыслы. Они мыслятся как з а п о в е д и, которые Бог (Абсолют) о т к р ы л людям. Откровение содержит главные нравственно-религиозные и юридические нормы общества, необходимые для его самосохранения. В сфере религиозной коммуникации формируются специальные средства з а щ и т ы Откровения, способные обеспечить, во-первых, максимально высокий авторитет заповедей Откровения в глазах социума; во-вторых, передачу заповедей подрастающим поколениям, а также, при распространении религии вширь, – новым народам; в-третьих, требовались средства, способные обеспечить смысловую сохранность заповедей при их трансляции в пространстве и времени. Основа информационной защиты Откровения состоит в том, что религиозное сознание наделяет Откровение свойством святости (сакральности): священные слова, заповеди, записанное людьми Откровение Бога мыслится как дарованное Богом с в я щ е н н о е   з н а н и е – полное, совершенное и главное. Сакрализация Откровения, записанного в Писании, создает феномен н е к о н в е н ц и о н а л ь н о г о (безусловного) восприятия знака в Писании: свят не только Бог, но и его записанное слово, его имя, буква в имени; святы и должны быть неизменны те слова, которыми пророк или ученики славили Бога и говорили ему о своей любви и верности. В глубинах религиозного сознания и подсознания вера в Св. Писание сливалась с архетипическим фидеизмом – с тем ощущением волшебства слова, которое жило в древнейшей дописьменной магии и ритуале. Устные и письменные произведения, в которых выражено священное знание (мифы или запись Откровения в Св. Писании), являются с м ы с л о в ы м   ц е н т р о м, порождающим новые, производные смыслы (тексты), которыми наполняется информационное пространство культуры. Основные мифы или Писание задают и е р а р х и ю текстов, циркулирующих в культуре, при этом сами они, будучи носителями главных смыслов, составляют вершину иерархии. Эволюция мифолого-религиозного содержания и своеобразие религиозного общения являются теми главными факторами, которые определили историю фольклорных жанров и книжно-письменных культур, формируемых религиями Писания. Постепенная десакрализация священного знания мифов обусловливала постепенную трансформацию мифов в произведения словесного художественного творчества народа. Литературный процесс, который порождается Писанием и существует в его орбите, представляет собой с а м о р а з в и т и е религиозного общения. Его основные закономерности состоят в следующем. Во-первых, происходит внутренняя структурация религиозного учения: в нем обнаруживается та или иная иерархия смыслов и текстов (жанров); при этом содержательное ядро учения догматизируется, начинает осознаваться как общеобязательное и неизменное, в то время как остальные смыслы и жанры осознаются в их отношении к смысловому центру учения. Во-вторых, складывается религиозный канон – особо почитаемый корпус текстов, содержащих смысловое ядро учения. В-третьих, складываются коммуникативные механизмы, позволяющие распространять учение вширь и вместе с тем сохранять неизменными его основные смыслы (передача учения подрастающим поколениям, популярное изложение, специальное комментирование). В-четвертых, создаются механизмы контроля за тем, как осуществляется религиозная коммуникация (церковная цензура, специальное редактирование; правила, регулирующие циркуляцию конфессиональных текстов в социуме). Религиозная коммуникация и ее заботы явились главным фактором в социальной истории языков. Все древние письменности и подавляющее большинство новых систем письма создавались для культово-религиозных целей. В древности и средние века религиозные (не языковые) трудности с переводами Писания обусловили многовековое двуязычие культового и народного языка, распространенное в основных культурно-религиозных ареалах мира. Переводы конфессиональных книг становились крупнейшими событиями в социальной истории многих языков. Писание и литургия на народном языке способствовали его авторитету и утверждению в качестве ведущего канала коммуникации в обществе. Переводы Писания часто становились материально-языковой базой наддиалектного (общенационального) литературного языка и всесторонне обогащали язык. В культурах религий Писания филология зародилась и развивалась как конфессиональная служба при священном тексте – для сохранения и трансляции сакральных смыслов в неизменном виде. В истории филологии неконвенциональная трактовка знака стала предпосылкой особо пристального внимания к языку и тексту, что стимулировало создание достаточно тонких методов и инструментов изучения языка – филологической критики текста, лексикографии, систематического и разнообразного толкования, тщательного редактирования. Мифопоэтические представления о языке, вековые традиции неконвенционального отношения к слову и тексту оказали воздействие на раннюю и современную философию языка. В истории отношения людей к форме (языку и тексту) Писания есть ряд закономерностей, в том числе разнонаправленных. Консервативно-догматические установки не изначальны. Они возникают после записи Откровения и особенно усиливаются после определения религиозного канона. Для времени пика консерватизма характерны максимальные ограничения и буквализм в переводах; реставрационная направленность в редактировании; господство цитат и догматизм в толкованиях; ограничения в доступности Писания для тех или иных групп верующих. Однако еще в средние века и особенно с началом перехода к новому времени, по мере секуляризации, возникают и постепенно усиливаются либеральные тенденции в отношении к языку и тексту Писания. Впрочем, уже в Новом Завете священность Божьего слова понимается несколько иначе, чем в Ветхом, – менее буквально, и апостолы призывают к верности духу, а не букве. Священные книги все шире переводятся на новые языки, при этом возможны неофициальные варианты перевода, издаются авторские версии и художественные переложения. Писание доступно всем желающим, у церкви все меньше боязни перед его самостоятельным чтением и толкованием верующими. Умолкли некогда острые дискуссии об атрибуции отдельных книг Писания: сейчас это вопрос не вероисповедный, а историко-филологический. Распространяется литургия на народных языках. Все свободнее и шире звучит проповедь. Сакрализация слова и буквы Писания уходит в прошлое. Человечество прошло многовековую школу филологической выучки возле Писания и над Писанием. Вчитываясь и вглядываясь в каждое слово и каждую букву Писания, человечество научилось с необходимой точностью понимать мысль, облеченную в слово, и выражать в слове новую мысль. Эти уроки понимания вошли в плоть и кровь культуры, как бы растворились в ней, стали ее необходимым и повседневным компонентом, бытом. Словарь, грамматика, практикум по стилистике, разговорник... – что может быть обычнее А священные смыслы Люди все больше уверены, что священны не буквы и слова, а именно с м ы с л ы Откровения Бога, и эти смыслы могут быть выражены и поняты на любом из языков человечества.
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   39

  • 129. Теория "лингвистической относительности" Эдварда Сепира и Бенджамина Ли Уорфа
  • 130. Лингвистическая философия Людвига Витгенштейна и Джорджа Мура
  • 131. Философско-поэтическая герменевтика Мартина Хайдеггера
  • 132. "Диалогические мыслители" XX века