Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Легендарный дед




страница1/6
Дата28.04.2017
Размер1.07 Mb.
  1   2   3   4   5   6
«Светя другим, сгораю сам»

Николас Ван Тупль-Туплиус


Часть 1

Легендарный дед

Предисловие после инфаркта, или Пирог с перцем.


Болезнь настигла меня внезапно и в самый неподходящий момент: был конец ноября 1986 года, нужно было срочно делать исполнительные геодезические съемки по Чульманским объектам строительства нового аэропорта, особенно по очистным сооружениям, а исполнитель оказался на больничной койке.

Моим лечащим врачом оказался Виктор Константинович Попович – заведующий терапевтическим отделением и главврач Беркакитской железнодорожной больницы. Изучим мои кардиограммы, он выявил у меня сложный, обширный инфаркт, проще говоря, разрыв сердечных мышц, а, следовательно, и длительное стационарное лечение.

На больничной койке, под капельницей, много думается и вспоминается, особенно когда человек одной ногой побывал одной ногой на том свете. Всплыло в памяти голодное детдомовское детство. Лет сорок назад, весной послевоенного 1946-го, по заявке Киренского райотдела народного образования нашу группу пацанов обследовала врачебная комиссия. Высокий, сухощавый врач средних лет и в военной гимнастерке, видневшейся из-под белого халата, долго вертел меня перед собой, простукивая и прослушивая мое нутро, пристально посмотрел на меня и произнес: «Ну-тес, молодой человек, у вас определенно порок сердца. Гутя, − обратился он к молоденькой медсестре,− запиши это в его историю болезни».

Огольцы, одевшись после медосмотра, стайкой серых воробышков выпорхнули на улицу, скандируя на ходу:


Порок сердца! Пирог с перцем!
В комнате нас ожидал воспитатель, недавний фронтовик Степан Лаврентьевич Рукавишников:

− Ребята, после обеда пойдем на экскурсию в речной порт. Будьте готовы.

− Ур-ра-а! – ответили мы дружно, так как любили эти экскурсии то в аэропорт, то на судоверфь Красноармейского завода, где в ту пору строился большой пароход «Ленинград», а вот сегодня – в речной порт, где все еще в ледовом плену находились на отстое плавсредства Ленского речного пароходства. Многие из этих судов мы хорошо знали, узнавали их по гудкам и по внешним признакам и очертаниям.

− Вот, ребята, обратите внимание на этот неказистый пароходик еще дореволюционной постройки,− произнес Степан Лаврентьевич, подняв ворот солдатской шинели и пряча лицо от колючего северного ветра с низовьев Лены.

− «Пропагандист»,− хором прочитали мы надпись на борту суденышка.

− Правильно, − «Пропагандист»,− но лет тридцать назад он плавал под названием «Кушнарев» и на мачте его развевался то красный флаг, то колчаковское знамя…

…Два месяца интенсивного лечения под руководством опытного терапевта дали свои положительные результаты и Виктор Константинович, зайдя в палату, завел разговор о моей дальнейшей судьбе:

− Лечение считаю успешным, но будущее зависит от вас, вашей деятельности и образа жизни. А потому настоятельно советую взять на год отпуск по инвалидности и хорошенько отдохнуть. Съездить на родину, на курорт, одним словом, закрепить успешное лечение. Не спешите на работу, она никуда не денется, а здоровье – всему голова…

Я до сих пор благодарен В.К.Поповичу и за его мастерское лечение и за добрый совет. Следуя ему, я вскоре, после долгого перерыва, побывал в родных местах, предварительно списавшись со своими бывшими детдомовскими товарищами. Погожим летним днем я сошел по трапу теплохода «Заря» на берег Алымовки, где мне предстояло прожить едва ли не все лето.

Степан Лаврентьевич Рукавишников жил в своей родной Алымовке, здесь учительствовал, собирал по крупицам материалы о прошлом ленской деревни, её истории. Он вел обширную переписку со своими земляками, проживающими в Иркутске, Ангарске, Москве, и, бог знает, еще где, создавал краеведческий музей в Алымовке. Ученики, зараженные его кипучей энергией и энтузиазмом, вместе с ним облазили все окрестные места и находили для музея то казачий карабин, то шашку без ножен, то патроны и гильзы – экспонаты, свидетельствующие о былых баталиях в этих местах.

Степан Лаврентьевич радушно принял меня, своего давнего воспитанника, настоял на том, чтобы я поселился у него, почувствовав во мне своего соратника и единомышленника. Долгие летние вечера проводили мы с ним в беседах на Ленском берегу. Говорили на разные темы, касающиеся прошлого и настоящего Ленского края, бытия и уклада деревенской жизни

− А помните, Степан Лаврентьевич, Вы нам рассказывали о пароходе «Кушнарев» и о последнем бое и гибели командира партизанского отряда Алымова,− спросил я его.

− Как не помнить! Вот на этом берегу и случилось все это,− Степан Лаврентьевич ненадолго ушел в дом, вернулся с толстой папкой, перевязвнной суровой ниткой, из которой Ленские рыбаки обычно плетут самодельные сети.

− Вот здесь собрано все об Алымове, вся его жизнь, история, переписка, которую я вел многие годы. Тебе, я вижу, небезразлична его судьба. Быть может, у тебя получится написать ту повесть, которую я задумал, а я уже стар для этого…

Я и не предполагал тогда, что эти материалы так захватят меня, возьмут в свой цепкий плен, и незримая нить судьбы проляжет от якутского поселка Чульман к столице Якутии и Алдану.
Глава 1

Совсем не случайно автор назвал эту часть своего повествования «Легендарный дед». Фактически этому деду ко дню гибели исполнилось всего 33 года…

19 февраля (3 марта по новому стилю) 1885 года в слободе Капустиноярской Царевского уезда Астраханской губернии в семье Алымовых Моисея Васильевича и Христинии Матвеввны родился сын-первенец, которого нарекли Тимофеем. Сам Моисей Алымов славился в слободе как отменный рыбак и охотник. Впрочем, и крестьянский труд ему был не в тягость, но тот клочок земли, что имели Алымовы, давно требовал существенной подкормки, удобрения, а где мог найти нужные средства обедневший крестьянин в те времена? Тем более что вслед за первенцем появились на свет два сына – Михаил и Павел и пять (!) дочерей – Дарья, Анна, Мария, Ольга и Агафья.

Едва Тимоша подрос, как отец стал брать его на рыбалку и охоту помощником. Парнишка рос трудолюбивым, старательным и ловким, среди своих сверстников отличался хладнокровием и выдержкой, не по годам был рослым и сильным, всех своих погодков легко укладывал на лопатки. Но силу свою Тимоша никогда не выпячивал, был скромен и застенчив. Таким вспоминала его сестра Анна.

В 1890 году Моисея Васильевича Алымова призывают в армию, и семья переезжает вслед за ним в Казахстан в город Перовск (ныне Кзыл-Орда) Туркестанского генерал-губернаторства. Пока старший Алымов отбывал воинскую повинность, Христиния Матвеевна нанялась на стирку солдатского белья, а Тимофее, окончив городскую школу, отправился на заработки на железную дорогу, на станцию Кауфманскую, все свое свободное время посвящая самообразованию.

После смерти отца в 1901 году Тимофей фактически становится главой и кормильцем большой семьи. Постоянно помогая матери, он сначала довольствуется заработками на железной дороге, затем служащим на телеграфе и почте, на нескольких станциях Оренбургско-Ташкентской железной дороги, уезжает в Ташкент. Вполне естественно его общение с рабочими железнодорожных мастерских, путевыми обходчиками и рабочими станционных служб. Среди них в то время было немало анархистски и революционно настроенных и их влияние не могло миновать любознательного и наблюдательного юношу, его сознание и умонастроение. Тимофей, пока еще интуитивно, чувствует социальную несправедливость существующего порядка в стране, и все более принимает разумом и сердцем борьбу с этой социальной несправедливостью. Его идеалом отныне становится борец за свободу и счастье народа.

Волна Первой русской революции 1905 года докатилась и до провинциального Перовска, где в это время работал Тимофей Алымов служащим на городском телеграфе. Ноябрьская забастовка, в которой приняли участие и служащие почты и телеграфа, не могла пройти мимо боевого и по характеру темпераментного парня. Вполне можно предположить, что не только поиски заработка заставляли его иногда покидать семью и метаться с места на место. Пока что имя Алымова не фигурирует в списках подозрительных и неблагонадежных у местной охранки и Тимофей возвращается в Перовск, где поступает на службу в управление начальника уезда, пользуясь тем, что его паспорт все еще «чист» и не имеет отметок особого отдела жандармского ведомства.

Царской охранке стало известно, что нелегальная литература социал-демократов поступает в Среднюю Азию через Уральск и Оренбург. Поток «крамольных» газет, листовок и прокламаций жандармы хотели остановить во что бы то ни стало. Именно поэтому в Перовск направляются дополнительные силы полиции с целью пресечения назревавших здесь беспорядков. В поле охранки попадает недавно приехавший и устроившийся литейщиком грузин Иустин Алмасханович Гогадзе, 44 лет. В его отсутствие в комнате, где грузин жил вместе с молодым рабочим железнодорожного депо Андреем Самсоновым жандармы обнаружили не только запрещенную литературу, но и нелегальную переписку. В записях значились имена служащего казначейства Григория Ушакова и конторщика Тимофея Алымова.

Вспоминает сестра Тимофея Дарья Моисеевна: «Я помню, как Тимоша пришел к нам в мундире почтово-телеграфного чиновника, и надо было ему сменить его на какое-либо другое одеяние. Я пошла за покупками, а он попросил: «Даша, купи мне широкий ремень или пояс» Оказывается, они узнавали членов своей организации по таким вот поясам. Потом, когда полиция раскрыла эту их уловку, они стали высовывать кончик красного носового платка из нагрудного кармана пиджака. Однажды ночью Тимоша вернулся запыхавшийся и взволнованный. Я поняла, что стряслась беда. Он мне рассказал, что кто-то их предал, и полиция начала окружать место их собрания. Завязалась перестрелка, в результате которой был смертельно ранен полицейский пристав Мерецкой. Троих товарищей жандармам удалось схватить, а Тимофей успел оторваться от погони…»

А вот воспоминания племянника Алымова, Евгения Федоровича Чалых, проживающего ныне в Москве: «Мы в те годы жили в Перовске в частном доме, в квартале, обращенном к крепости. Дядя Тимоша был вынужден покинуть Ташкент. Какие события заставили его это сделать, мне неизвестно, но однажды к нам нагрянула полиция. Мама шепнула мне, чтобы я быстренько бежал к бабушке – матери Тимоши, у которой он остановился. Бежать надо было на улицу Уральскую, (ныне улица Космонавтов, 22), Как я ни спешил, жандармы опередили меня. Когда я прибежал, они уже выводили дядю Тимошу из избушки, усадили его в фаэтон и повезли в тюрьму. У нас были припрятаны его нелегальные материалы, литература и наган, а, надо сказать, жандармы оставили одного из своих служак в нашем доме для присмотра. Когда я прибежал домой, этот полицейский сидел на крыльце и курил.

Мама, хотя и была неграмотная, понимала, что все оставленное дядей у нас, надо немедленно убрать из квартиры. Мы как раз занимались ремонтом квартиры, на полу были вороха соломы и мусора. Мама все запретное завернула в грязный фартук, сунула в мусорное ведро, сверху прикрыла соломой и все это вынесла в яму в соседнем огороде. В тот же день полиция сделала у нас обыск, но ничего не нашла…

А вот что рассказал мне позднее отец, Федор Чалых: « Когда Тимофей сидел в тюрьме, ко мне заглянул некий мой знакомый и предложил проведать шуряка. Я согласился, и вот этот Тонконогов свободно провел меня в камеру и более того, предложил мне выпить «за встречу». Тимофей тогда шепнул мне: «Не пей, но если и выпьешь, то держи язык за зубами, а ухо востро. Тонконогов оказался предателем-стукачом, и его специально подослали к нам, чтобы добыть нужные им сведения»…

20 сентября 1908 года было возбуждено дело о преступной «Перовской группе анархистов». Дознание проводил ротмистр Косоротов. Спустя месяц в Ташкентский окружной суд поступило завершенное дело, из которого явствовало, что организатором группы является Алымов по кличке «Кропоткин». Арестованные ранее Гогадзе и Ушаков были помещены в разные камеры, и вскоре грузин при неизвестных обстоятельствах умирает. Судебная кара обрушилась на Алымова и Самсонова: их обвинили «в подстрекательстве и организации преступных групп для свержения существующей государственной системы».

Из Ташкентской тюрьмы Алымов и Самсонов вышли весной 1910 года, с последующим препровождением этапом в ссылку «в Якутскую область под гласный надзор полиции сроком на пять лет. Причем срок надзора считать с 22 марта сего года согласно распоряжения канцелярии генерал-губернатора в порядке статьи 34 Положения об охране» (Выписка из Центрального государственного архива Якутской АССР.)

В Якутск Тимофей Алымов и Андрей Самсонов прибыли в составе этапа из 24-х политссыльных, в их числе были и анархисты, и эсеры, и социал-демократы, и большевики. Якутский губернатор определил место жительства – село Ново-Николаевское (ныне Маган) Якутского округа. Однако в ноябре того же года Тимофей Алымов и Станислав Войдель по ходатайству полицейских властей переводятся, первый – в Баягантайский улус, а второй – в Амгинский.

В селе Баяга Алымова поселили в доме якута Федота Тихоновича Андросова.

Известный якутский профессор-биолог Алексей Дмитриевич Егоров

в своих воспоминаниях пишет: «Светлые воспоминания о пребывании Тимофея Алымова в Баягантайской школе остались у нас, его учеников. Он отбывал ссылку в Баяге, а потом и в Танде, а познакомил нас школьный учитель Георгий Попов. Худощавый, строгий, и в то же время приветливый и остроумный, одевался он очень скромно, даже бедно. По-якутски Алымов почти не говорил, и беседы наши проходили с помощью учителя, а потом и без его помощи. Беседы касались самых разных вопросов, а убеждать и разъяснять Алымов умел мастерски. Самые сложные и запутанные вопросы, для нас, школьников младших классов, после его пояснений казались простыми и понятными.

Общение с Тимофеем Алымовым благотворно повлияло на формирование моего мировоззрения. История моего знакомства с ним еще раз доказывает, насколько пластична, впечатлительна детская душа, из которой, как их воска, можно лепить все, что угодно…»

Из Баяги Алымова переводят в село Танда, где ссыльный «анархист» также бедствовал, как и на прежнем поселении, о чем свидетельствует его заявление в управу о 15 января 1912 года: «Ввиду исключительной нужды прошу уволить меня в город с согласия управы отпустить при сопровождающих для закупки пищевых продуктов» Из этого заявления можно заключить, что южанин терпел не только холод, но и голод. Ответа на свое заявление он так и не получил и поэтому решил бороться за свое существование своеобразно: он самовольно едет в Якутск, а оседает в Ново-Николаевском. По материалам полиции явствует, что поднадзорный Алымов Т.М. поселился в доме Федосеева вместе с политическим ссыльным, рабочим-литейщиком Афанасием Злобиным.

Царский указ от 21 февраля 1913 года в честь 300-летия династии Романовых политссыльному Т.М. Алымову срок надзора и ссылки сократили на один год.

О пребывании Тимофея Моисеевича в Ново-Николаевском (Магане) вспоминала впоследствии активная участница борьбы за установление Советской власти в Якутии, а тогда совсем юная девушка Капитолина Николаевна Атласова-Юхневич: «Наша семья каждое лето жила в Магане. Весна 1913 года. Конец учебного года, радостные встречи с друзьями – молодежью деревни. «Еще одного политика привезли, зовут его Алымов», − сообщил сосед Ромаша Степанов. Поселили Алымова у Петровых, через дом от нас. Естественно, вскоре я познакомилась с Тимофеем Моисеевичем. Высокий, худощавый, прямые черные волосы, большие черные глаза. Чем-то он сразу располагал к себе. Потом уже мне стало ясно: конечно же, своим доброжелательным отношением к молодежи. Часто мы целой гурьбой набивались в его узенькую комнатку, и было очевидно, как рад был этому Тимоша. Много он рассказывал о революционной борьбе, о каторге, о людях, с которыми встречался, давал читать книги, разъяснял нам, что было непонятно… Осенью 1914 года Алымову разрешили жить в городе. Поселился он недалеко от нас, охотно бывал в нашей семье. Как-то помог мне написать на историческую тему гимназическое сочинение.

Хорошо запомнился эпизод из той дореволюционной жизни. Мы и политссыльные решили совместно провести воскресный день за озером. Кто-то хлопотал у костра, готовил обед, а молодежь занялась играми «в горелки». Своим азартом мы расшевелили взрослых и они тоже включились в игру. Нам казалось, что «политики», оторванные от дома, от родных мест и семей, на какой-то миг забыли о своем тяжелом и бесправном положении. После обеда у костра наши старшие друзья в одном порыве запели песню, которая как набат зазвучала над озером и таежной далью:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут,

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.
Как завороженные мы смотрели на них и восхищались их мужеством. Нет! Дух этих борцов не сломила ссылка! Они полны решимости продолжать свое правое дело. Может быть, вот здесь, в эти минуты мы поклялись следовать по их пути, быть такими же, как они, мужественными, стойкими и непреклонными.

Но вот и кончается срок жительства Алымова в Якутии. Ему разрешено выехать Иркутскую губернию. Перед самым отъездом Тимоша подарил мне написанную им маслом картину, на которой был изображен раненый боец, истекающий кровью на лесной поляне. Не знал он тогда, что через каких-нибудь три года, так же смертельно раненый, он упадет у береговой черты за счастье трудового народа. Но как живой, он остался для меня такой ласковый, такой чуткий, гордый и непобедимый…»

Степан Лаврентьевич Рукавишников побывал на московской квартире Капитолины Николаевны Атласовой и видел эту картину, написанную Алымовым. К картине прилагалась записка: «На память милой Тале. Т.Алымов»…

К.Н. Атласова-Юхневич «высветила» нам, современникам, еще одну незаурядную личность, имевшую решающее влияние на молодого «анархиста» Алымова. Лидия Иннокентьевна Субботина отбывала якутскую ссылку вместе с такими видными большевиками-ленинцами, как Г.И.Петровский, Г.К.Орджоникидзе и М.И.Губельман (Емельян Ярославский). Последние годы своей ссылки она пребывала в Магане под Якутском, как и Алымов. Их общение имело решающее значение для дальнейшего развития мировоззрения и революционного сознания молодого анархиста.

Царизм сам себе «копал» могилу, ссылая в Якутию большевиков вместе с анархистами, эсерами и социал-демократами. «Твердокаменные» коммунисты своей организованностью и сознательностью оказывали огромное влияние на колеблющихся в своих идеологических настроениях невольных товарищей по ссылке. Именно здесь, в ссылке, ковались ряды стойких и мужественных борцов за свержение самодержавия.

Л.И.Субботина родилась в семье демократически настроенного служащего Амуро-Зейских золотых приисков. Она окончила Высшие Бестужевские курсы в Петербурге, сблизилась с социал-демократами, обеспечивала транспортировку нелегальной литературы и газеты «Искра» из-за границы. За участие в антивоенных демонстрациях 1904-1905 годов отбывала пять лет каторги в Рижской тюрьме, а потом была отправлена этапом в Акатуй и Якутск. Под руководством Субботиной в Якутске политссыльные ставили пьесы Горького и Оскара Уайльда и даже осуществили постановку оперы Гулак-Артемовского «Запорожец за Дунаем». Именно под влиянием Субботиной Тимофей Алымов твердо и бесповоротно встает на путь большевиков, увлекая за собой лучших маганцев: Якова Свинцова, Романа Степанова, и саму Капитолину Атласову.

В соответствии с амнистией срок якутской ссылки заканчивается в марте 1914 года. Согласно хранящемуся в государственном архиве ЯАССР «Открытому листу», выданному по окончании срока надзора Тимофею Алымову, следующему в распоряжение Иркутского полицмейстера, куда о нём послано сообщение 24 марта 1914 года за № 122 Якутским городским полицейским управлением. Ему было выдано карманных денег 56 рублей 92 копейки и предписано следовать до Иркутска.

Но Алымов, как и некоторые другие амнистированные, вопреки воле властей, остается еще более чем на год в Якутске. В ответ на неоднократные запросы начальника губернского управления полковника Васильева и сменившего его полковника Балабанова из Иркутска, исполняющий делами полицмейстера в Якутске Рубцов доносит: «…Черных – неблагонадёжен, но он не политический деятель, а писатель, что же касается остальных, положение таково: Ерыгин, Алымов и Байков по окончании административной ссылки не выбыли из Якутска, а ныне проживают здесь, занимаясь, первые два, репетиторством и письмоводством, а Байков – сельским хозяйством в селении Мархинском. Наблюдением установлено, что Алымов и Ерыгин не прервали знакомство со ссыльными за государственные преступления, однако активной их деятельности не наблюдается…»

В августе 1915 года вице-губернатор известил губернские власти, что Байков отбыл в Иркутск, а остальные интересующие жандармерию лица живут в Якутске. В ответ начальник губернского жандармского управления с явным неудовольствием настаивает на негласном надзоре за перепиской все еще опасных бывших недавно ссыльными Ерыгина и Алымова. Он требует усилить за ними агентурное наблюдение и сообщить о них более подробно в Иркутск. И, наконец, 24 января 1916 года якутский губернатор сообщает в Иркутск, что Алымов выбыл из Якутска, дальнейшее его местожительство неизвестно…»

Итак, вероятней всего предположить, что Тимофей Моисеевич Алымов по заданию большевиков оставался в Якутске для поддержания переписки с Центром, а затем с последним пароходом отбыл сначала в Олекминск, а затем в Бодайбо.



Глава 2
«Тюрьмой без решеток» называли этот край издавна, пожалуй, еще со времен царствования Алексея Михайловича, отца Петра Великого. Сюда ссылались, так же, как и в Якутию, инакомыслящие, борцы и сторонники государственных перемен, репрессированные элементы из центральных областей России, Украины и Белоруссии. Ленско-Витимский горный округ с административным центром в Олекминске простирался на тысячи километров по Лене и её притокам Олекме и Витиму. Удаленный от главных путей сообщения, лишенный постоянной и надежной связи с губернским Иркутском и центральной частью страны, этот Богом забытый край был удобен для царских властей (да и для сталинско-бериевской диктатуры тоже), как место размещения, поселения дешевой рабской силы из числа инакомыслящих людей, свободолюбивых и непокорных.

Доминирующим центром этого горного округа, однако, был не Олёкминск, а Бодайбо и примыкающие к нему Ленские золотые прииски, основной промышленный район. С началом добычи золота сюда стекались все жаждущие легкой наживы люди, подобно американскому Клондайку или южноафриканскому Кимберли, находили здесь не столько самородки, сколько вечную кабалу и каторгу. Предприимчивые купцы, сначала поодиночке, а затем, объединившись в акционерную компанию «Лензолото», завозили сюда золотодобывающее оборудование, драги, строили пароходы. Это способствовало хищнической добыче и вычерпыванию золотых запасов этого края. «Лензолото» в те предреволюционные годы давало четвертую часть всей добычи золота в России. И давались эти 24% непомерно кабальными условиями труда шахтеров Ленских золотых приисков, борющихся за свои права и справедливую долю. Кульминацией этой борьбы явилась демонстрация протеста горняков и их семей против произвола властей. В ответ на их справедливые требования казаки и полиция под командованием ротмистра Трещенкова открыли огонь по мирной и невооруженной толпе демонстрантов, кровью обагрив апрельскую землю. Эта кровавая расправа вошла в историю, также как и 9 января – «кровавое воскресенье» в Петербурге, под названием «Ленский расстрел» 4 апреля 1912 года. В знак протеста рабочие решили покинуть золотодобывающие прииски. Но покинули не все, добыча драгметалла лишь на какое-то время приостановилась. Машина хищнического разграбления золотых запасов Лены возобновила свою работу.

Примерно в это время, в конце 1916 года, на одном из приисков – Феодосьевском − появляется молодой школьный учитель, недавний ссыльный из Якутска Тимофей Алымов. Кратковременная остановка в Бодайбо была несомненной полезной и плодотворной. Молодого, но уже закаленного якутской ссылкой и пропагандистской работой большевика с рекомендациями таких видных работников партии, как Серго Орджоникидзе, Григорий Петровский, Лидия Субботина, в Бодайбо окружили вниманием и заботой, снабдили рекомендательными письмами и адресами надежных и проверенных в деле товарищей.

Приобретенный за годы ссылки педагогический опыт помог Алымову без помех устроиться в школу для взрослых, а на жительство Тимофей Моисеевич устроился у Семена Михайловича Горнакова, уроженца села Подъельник, что под Киренском, на Лене.

Постоялец быстро пришелся по душе Семену Горнакову. Хотя Алымов был на несколько лет младше Горнакова, тем не менее он с почтением относился к молодому учителю. А Тимофей Моисеевич сразу завоевал авторитет у своих взрослых учеников из рабочих Феодосьевского прииска своей открытой душой, знаниями немецкого и французского языков, умением помочь советом, желанием поделиться знаниями с молодежью. На всех он произвел хорошее впечатление. Так вспоминала Христиния Петровна Гладких, землячка Михаила Горнакова.

Как-то за обедом, словно невзначай, Михаил завел разговор о семейной жизни:

− Гляжу я на тебя, Тимофей Моисеич, лет тебе уже наверно тридцать будет, а до сих пор холост и неустроен. Не пора ли обзаводиться семьей, а? – Михаил с нескрываемым интересом воззрился на своего постояльца.

− Да знаете, Семен Михалыч, в ссылке как-то было не до этого, а сейчас и не знаю даже, не задумывался над этим вопросом.

− А ты задумайся. Есть у меня на примете две моих землячки – родные сестры. Одну ты знаешь: фельдшерица приисковой больницы Христина Гладких, а её сестра Шура учительствует в Бодайбо. Чем тебе не невеста?

− Я подумаю, Семен Михалыч.

После обеда Тимофей, привычно накинув на себя утепленный меховой жилеткой серый плащ с наспинником и вязаный берет, отправился в школу, решив зайти по пути к приисковому активисту-большевику Подобину. Мартовское солнышко начинало пригревать стылую за долгую зиму землю, у неказистых приисковых построек с солнечной стороны появились проталины. Тимофею от этих первых признаков наступления весны передалось какое-то светлое, жизнерадостное настроение. Может быть, впервые за долгие годы ссылки Алымов почувствовал желание чего-то возвышенного, пока еще не совсем ясного и осознанного чувства, захотелось обыкновенного человеческого счастья. «А ты задумайся», − в уме всплыли неожиданно слова Горнакова, Тимофей даже замедлил шаг при этом. Ноги его понесли мимо дома Подобиных в сторону приисковой больницы. Поднявшись по шаткому крылечку, он потянул на себя дверь, на ходу придумывая повод для своего визита в больницу. Христина Гладких, круглолицая розовощекая девушка лет семнадцати с толстой косой, закинутой за спину, сидела за столом и читала тетрадь-конспект, водя пальцем по записям. Увидев входящего учителя, девушка поспешно вскочила с места, одернула халатик, плотно облегающий её статную фигуру, и смущенно уставилась на Тимофея.

− Заболели, Тимофей Моисеевич?

− Да так, легкое недомогание. А отчего − и сам не пойму.

− Раздевайтесь, садитесь, я смеряю вашу температуру, − Христина засуетилась возле шкафчика с небогатыми медикаментами, отыскала термометр, встряхнула его и подала Тимофею.

− А что с ним делать? Я сроду не держал в руках эту диковину,− Алымов нерешительно пожал плечами, а Христина удивленно взглянула на него.

Девушка решительным движением руки усадила Алымова на скамью, велела расстегнуть ситцевую косоворотку и показала, как поставить градусник.

− У Вас есть сестра в Бодайбо? Учительствует? – спросил Тимофей.

− Шура-то? Она на три года старше меня, закончила прогимназию в Киренске с педагогическим уклоном. Когда мамка с тятькой переехали сюда, пошла учителем в начальную школу. Вот должна приехать на пасху к нам. Хотите, познакомлю Вас с ней?

− Охотно, − произнес Тимофей и, вынув термометр из-под косоворотки, отдал Христине.

− Вот Вам порошки, дома выпейте перед сном, а завтра зайдите сюда.

Попрощавшись с фельдшером. Алымов вышел на улицу, направляясь к дому Подобиных. Все сегодня складывалось просто и удачно. Он бодро шагал по проулку, думая на ходу: «Вот бы вся жизнь состояла только из таких вот дней – ясных, теплых и обнадеживающих…»

На Феодосьевском прииске Алымов учительствовал в школе для взрослых, которую посещали рабочие – горняки прииска и рабочие – железнодорожники. Здесь уместно ввести читателя в курс дела. Город Бодайбо с приисками связывала железная дорога длиной 75 верст, построенная на средства купцов-акционеров «Лензолото» еще в конце 19 века. Апрельский прииск, печально знаменитый «Ленским расстрелом» 1912 года, был почти в конце Бодайбинской железной дороги, а Федосьевский прииск располагался примерно на полпути до города, верстах в тридцати. По рекомендации якутских и бодайбинских большевиков Алымов довольно быстро сошелся с местными активистами рабочего движения, решительно включился в общую работу по подготовке рабочих к предстоящим революционным сражениям, вел разъяснительную работу среди учащихся. Кроме этого, Тимофей Моисеевич, неплохо усвоивший немецкий и французский языки, давал консультации молодым людям прииска, а потом и в городе, готовящимся к поступлению в школу прапорщиков. Среди молодежи он довольно быстро завоевал доверие и авторитет, молодые люди охотно обращались к нему с различными просьбами и собеседованиями, что имело немаловажное значение для пропагандистской и просветительской работы…

Над неказистыми приисковыми постройками разносился колокольный звон, исходящий от поселковой церквушки и возвещающий конец Великого поста и пришествии на сибирскую землю православной Пасхи. Принаряженный люд из числа верующих рабочих и служащих после пасхального молебна расходился по домам, чтобы отведать долгожданных яств: крашеных яиц, куличей, мясных приготовлений.

В доме Горнакова Семена Михайловича на столе кроме разноцветного великолепия куличей и яиц, квашеной капусты и винегрета в большой тарелке трепыхался аппетитный студень. Его накануне Пасхи сварили Прасковья Ильинична и её дочь Катя. В свои пятнадцать лет ранней полнотой и порывистыми движениями она была похожа на мать.

Вернувшись из церкви, Горнаковы принялись за устройство праздничного стола. Пока женщины занимались простецкой «сервировкой» кушаний, Семен Михайлович заглянул в комнату к постояльцу. Алымов, будучи идейным атеистом, в церковь не ходил, сидел у окна, читая какую-то книжку.

− Тимохфей Моисеевич, самое время разговеться, айда к столу, – произнес хозяин. Входя и прикрывая за собою филенчатую дверь, − а мы вот сходили в церковь, помолились за воскресение Христа.

Тимофей отложил книжку и встал навстречу Горнакову, приветливо улыбнувшись и поправляя ремень и косоворотку.

− А мне занятная книженция попалась по истории царской семьи Романовых. Есть над чем поразмыслить.

− Однако запрещенная книга-то? – полюбопытствовал Горнаков.

− Совсем нет. Я её отыскал в школьной библиотеке, значит – легальная.

И что любопытно, после Петра Первого эта семья, ныне царствующая, уже не может быть причислена к дому Романовых.

− Да ты што, неужли правда? А ишшо праздновали 300-летие царствования.

− А Вы почитайте, Семен Михалыч, на досуге, если не верите. Я и сам не все знал, так, понаслышке, а тут подробно описывается вся подноготная.

− Да ить почти неграмотный. На фронте немного поднаторел в грамотешке, когда на переформировании в армии генерала Брусилова были. А потом, как погнали немчуру в Галиции, тут меня и контузило, списали подчистую после госпиталя в Варшаве. Однако, Тимохфей Моисеич, пора нам и за стол. Пошли, а то студень растает.

Они вышли в комнату, где был накрыт стол, и жена и дочь Горнакова давно уже поджидали их выхода. Все неспешно сели за стол, Катя взяла крашеное яйцо и обратилась к Алымову: «Христос воскрес!» Тимофей выбрал на блюде яйцо с заостренным овалом и легонько ударил им по красному яичку, зажатому в Катином кулачке. Скорлупа треснула, Катя недовольно скривила губы. Но Прасковья Ильинична своим выбранным яйцом побила алымовского «бойца» и потребовала, чтобы Алымов её поцеловал. Она всем своим грузным телом потянулась через стол и тот, встав, поцеловал хозяйку в лоб. Катя прыснула, наблюдая эту картину. Хозяевам квартиры было около пятидесяти, но Семен Михайлович, в отличие от своей жены, был подтянут, строен и выглядел молодо. Но жизнь его не баловала: в русско-японскую войну он был на Манчжурском фронте, насмотрелся «чудес» бесталанного руководства генерала Куропаткина и адмирала из царской семьи Алексеева, сдавших бездарно и Порт-Артур, и манчжурскую армию японцам. После возвращения из японского плена в родную деревню Подъельник, что в тридцати верстах от Киренска, Горнаков не чаял снова попасть на войну. Но в 1914 году его вновь мобилизовали на эту кровавую бойню ради обогащения царя и союзников. Комиссованный после контузии, Семен Михайлович по настоянию своих сельчан Гладких и Вострецовых поехал на заработки в Бодайбо, обосновался на Федесьевском, а потом перевез сюда и семью.

Застолье набирало «обороты», выпили по чарке, по другой. Все за столом повеселели. Горнаков принялся рассказывать Алымову, как еще до германской войны он с мужиками ходил соболевать по речушке Черепанихе:

− Распогодилось, и мы с братьями Чудиновыми собрались добывать соболя. А надо сказать, раньше соболя не стреляли, а добывали, отлавливали специальной сетью с маленькими колокольчиками – ометом называется. Собаки загоняют соболя на дерево и не отпускают его, а остальное – дело времени. Охотники разводят костер, пьют чай, пока колокольчики не известят о добытом соболе в сетке. Соболиная шкура при таком способе добычи совершенно целая и продается за первый сорт.

− Ну и вот, значитца, идем мы с Кешкой Чудиновым гарью, а там невдалеке болотина с ямой-ловушкой для сохатых…

Рассказ Горнакова прервал стук в дверь, и на пороге появились гости: две девушки в коротких меховых курточках и с корзинкой, наполненной гостинцами. Они переступили порог и, стесняясь, остановились в нерешительности.

− Ах, ты-мнёшеньки, девочки, наши землячки, пришли,− всплеснула руками Прасковья Ильинична. Выходя и из-за стола навстречу неожиданным гостьям.

− Много ли вас, не надо ли нас, − с шутливым смехом произнесла Христина, фельдшерица местной больницы, снимая курточку и полушалок. Она привела свою сестру – учительницу из Бодайбо.

Сестры были очень похожи, но Шура была чуть выше Христины, а лоб её выделялся крутизной, что делало её лицо более выразительным. Эта девушка невольно обращала на себя внимание, и Алымов с интересом рассматривал новую знакомую, сидевшую рядом с ним.

− А где же Петр Михайлович и Дарья Васильевна? – спросил Горнаков, полный надежды увидеть и посидеть за пасхальным столом своих земляков и друзей с самого раннего детства.

− А тятька с мамкой позднее зайдут к вам. Они сейчас у Желваковых, − ответила Шура, вся зардевшаяся под пристальным взглядом Алымова.

Сидя рядом с ним, Шура чувствовала себя неловко и стесненно. Но после рюмочки «за знакомство», видя, что коллега – совсем простецкий мужчина, она обрела уверенность и спокойствие, столь необходимые при первом свидании молодых людей. Рассказы сестры и знакомых в городе о бывшем ссыльном большевике из Якутска были самые восторженные, но личное впечатление всегда важнее в выборе симпатий и антипатий.

− А знаете, Шура, у меня есть возможность перевода в Бодайбо в самое ближайшее время. Как насчет работы в школе? Найти можно? – поинтересовался Алымов, придерживая легонько шурин локоток.

− Вот как даже. Совсем неплохо. А работу в школе найти можно вполне. Вы, кажется, владеете даже иностранными языками?

− Не так, чтоб здорово, но для школьной программы годится, − ответил Алымов, приглашая Шуру на кадриль под балалайку Горнакова.





Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Организация самостоятельной работы учащихся
2014 -> Пояснительная записка Программа Гусаковой В. О. «Земное и небесное воинство. Духовно-нравственные традиции Российской армии»
2014 -> Дэн Иванов Вальдшмидт Будь лучшей версией себя
2014 -> Рабочая программа курса географии 5 класса «Введение в географию»
2014 -> Осьмнадцатое столетие непреходящее значение
2014 -> -
2014 -> «Деятельность Абылай хана по укреплению казахского ханства»
2014 -> Великие личности в потоке национальной истории
2014 -> Пояснительная записка Рабочая программа по предмету «Литература»
  1   2   3   4   5   6