Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Лариса белая изгнанники. Эпизоды жизни и смерти




страница1/4
Дата04.07.2017
Размер0.57 Mb.
  1   2   3   4
ЛАРИСА БЕЛАЯ

ИЗГНАННИКИ. ЭПИЗОДЫ ЖИЗНИ И СМЕРТИ.
Пьеса

Действие первое
Клиника в Кёльне, служебное помещение. Медсестра Брюнетка заканчивает работу, медсестра Рыженькая остаётся. Б., прежде чем уйти, бросает взгляд на цветную газету-толстушку на столе и задерживается, присев рядом с Р. Смотрят в газету и продолжается, видимо, прежний диалог вокруг городской новости.

Р. Он неделю пробудет у нас в Кёльне. Посетит и нашу клинику. Может, в моё дежурство.

Б. Рыжий! Твоя масть, малышка! И богач! Первостроитель капитализма в России. Хоспис в России отгрохал! Рви миг, малыш! Ты красотка, умница, специалист экстра-класса. Чего не бывает. Миллионер. Хоспис построил!

Р. Но Раису Орлову из России к нам привезли. Все эмигранты хотят на родине умереть, а она…. Перелететь на носилках от нас, из Кёльна в Москву в начале апреля. А уже в начале мая обратно, чтобы к концу мая…. Ведь ясно, что до июня она вряд ли…. Профессор считал, что она должна бы ещё прошлой зимой…

Б. Вот родное отечество и наградило. За повышенную живучесть. Дало короткую въездную визу. Они ведь не просто эмигранты, а изгнанники – Раиса Орлова и её знаменитая худшая половина, муж Лев Копелев.

Р. Орлова тоже была личность известная. Профессор говорил: они оба учёные и оба писатели.

Б. И протесты писали. Протестовали против политики правительства Советского Союза. Выступали в защиту нобелевского лауреата физика Сахарова, когда его преследовало руководство страны и оболгали в печати коллеги-академики. И ещё было много случаев: человек осуждён за свои прогрессивные взгляды, а Копелев кидается на защиту. Пишет статьи, пишет прокурорам, обращается с протестами к правящей компартии, пишет в Организацию Объединённых Наций. Он был в СССР ярым правозащитником. И схлопотал на пару с женой правительственный Указ об изгнании. А чтобы не было лишнего шума…. Всё-таки он учёный-германист, она – учёный-американист – власти СССР воспользовались приглашением погостить в Германии. Генрих Бёлль пригласил к нам Копелева. Страну посмотреть и себя показать. В общем, почитать лекции о нашей немецкой литературе и её связях с русской. И Копелев приехал с женой. А вдогонку Указ этот. Мол, отныне вы на родине персоны нон грата. Советского гражданства лишаетесь. Вот они и стали постоянными жителями нашего Кёльна. Ты видела на днях Копелева по телевизору?

Р. Нет.

Б. А я смотрела и получила за это. Свекровь совсем сбрендила. Все знают и она, конечно, что Копелев давний друг немцев. Воевал-то против во Второй мировой, а вошёл со своими русскими войсками в Германию и стал её защищать. Не давал своим мародёрствовать, защищал мирных жителей. Нашим старухам впору молиться на него. Ну вот они и знают – многие – из современных русских - только Горбачёва и Копелева. И профессия Копелева: немецкая литература, классика, большинству немцев и в сотой доле не известна так, как ему. И обаятельный. Успех у слабого пола. Ну и прослышала моя карга, что он подолгу бывает в нашей клинике, на нашем этаже. А как увидела его опять по телевизору – бах! У неё обострение. Глазищи в меня так и вонзаются. Всю одежду глазищами так и сдирает.

Р. А ты что?

Б. Что я … Взглядом тоже кричу ведьме: стоп-стоп-стоп! Потом разъясняю между делом, мирно: кровать Копелева у нас рядом с его женой, которая

у-ми-ра-ет! И таких, как она у меня двадцать. В десяти палатах.



Р. А что Георг?

Б. Муж не участвует в моих войнах с его мамулей. Тем более, они бесшумные. Но в тот раз тоже завёлся. По своей программе. Когда Копелев снова сказал на отличном немецком, что в России кризис. Поскольку покончено с коммунистическим режимом в стране и в ней идёт перестройка, положение тяжёлое, не хватает продовольствия. Копелев это же трубил и по радио и в газетах, призывал помочь России. И Германия, ты знаешь, все знают – посылает русским продукты, много. Мой Георг – он же диспетчер – отправлял вагоны. А как продвигалась в России эта кормёжка по местам назначения? Георга это бесило. Проволочки! Заторы! То вышла путаница, то вагон застрянет, то не там его отцепят, то ещё что-то. А когда начинали искать виновных…. /смотрит на часы/. Ох, да я сама застряла…. /Собирается, уходит/
Действие второе
Копелев в своей кёльнской квартире. На столе перед ним тетради, письма. Иногда он встаёт, подходит к шкафам, достаёт книги, читает, делает выписки. Иногда готовит себе питьё, пьёт. Молчит. Звучат его мысли.

- Нашу книжку назову, как и решили с тобой вместе, «Мы жили в Кёльне». И всё в ней будет – структурно и хронологически, как задумывали вместе. О, те дни…. Спорили, приходили к согласию, снова и снова перечитывали твои и мои дневники, отбирая самые значимые свидетельства. Они понадобятся историкам. И отбирали письма друзей, дочерей… /Пауза. Действия «на бытовые темы». Затем снова мысли вслух/

- Как долго я не прикасался к этим страницам…. Вернуться к ним, как вернуться к прошедшей жизни…. Казалось непосильным. Мучительным. Да и другие неотложные работы требовали всё больше сил и времени. И события в России…. В мире…. В Германии…. О, ты бы так счастливо посмотрела, как разрушают берлинскую стену! /Молчание/ Но чем внятнее я ощущал приближение своего ухода, тем настойчивее сознавал пора… пора…. Это будет последняя из наших совместных книг. Но обязательно будет. Я успею. /Молчание, действия/ Ты вот не дождалась, а теперь не только в Европе и Штатах, но и в России вышли издания, на которые мы и не надеялись.

Мои книги – среди них и о докторе Гаазе «Святой доктор Фёдор Петрович», и «Хранить вечно», твои книги – и «Воспоминания о непрошедшем времени» и «Двери открываются медленно». Вчера был день рождения Саши Галича. Я послушал его песни, перечитал твой очерк о нём. И вообразил, что ни ты ни Саша и никто из наших не умирал. Что мы снова за нашим московским столом – я, ты, Вика Некрасов, Саша, Фрида Вигдорова, наши дочки и внуки, Иван Рожанский, Миша Аршанский, Серёжа и Нина Масловы – все-все друзья, как это бывало прежде. В России конечно выйдут и твои книги – и «Хемингуэй в России», и «Последний год жизни Герцена». И моя книга о Генрихе Гейне выйдет. Да меня-то уж не будет. Кем для меня был Гейне ты знала лучше всех. И всю меру счастья, когда после десяти лет ГУЛАГа я был реабилитирован и московское издательство заключило со мной договор. И с какой жадностью я принялся работать над книгой о Гейне. На фронте бывало: допрашиваю пленных – и погружаюсь то в бешенство, то в горючую тоску, но вдруг вопреки всему, как благовест, как моцартовская нота ворвётся в сознание видение будущего. Волна счастья. Моя комната в доме на Тверском, мой стол с лампой под зелёным абажуром, родительским подарком. И я пишу книгу о Гейне. Теперь её, может, прочли и те самые военнопленные немцы. Один бывший пленный, точно, прочёл и получил мой автограф на презентации в Гамбурге…. ты это помнила… простодушный, шустрый старикан, бывший гренадёр 257-й дивизии, которая оборонялась в Грауденце, когда я пришёл в эту крепость во главе моей группы парламентёров – и крепость сдалась без боя… большая группа немцев. Ты радовалась не меньше меня, когда вышла в Германии моя книга «Поэт с берегов Рейна. Жизнь и страдания Генриха Гейне». Когда её высоко оценили немецкие читатели и критики, и она была трижды переиздана в Германии. Живой Гейне оказался не нужен ей, своей родине. И вот, полтора века спустя ваш покорный слуга, тоже писатель и тоже не нужный на своей родине…. Но моя книга на моей родине неизвестна, а писал-то я её для российского читателя….

Наверное, у меня будет такая же, как у Гейне, финишная прямая: неподвижность и слепота. «Матрасная могила», прежде чем лягу в настоящую. Ты великодушно не возражала, когда я говорил насчёт моего сродства с гениальным Гейне. Сродства наших натур, темперамента, судеб. Ты соглашалась насчёт меры таланта, может, по принципу: чем бы дитя ни тешилось…. Но как ощетинивалась, когда я рисовал схожую картину ухода! Как бросала спасательный круг, который никого никогда ещё не спас от смерти. Кричала, что Гейне был бездетный, а у нас четыре дочки! Но между мной и нашими девочками государственные границы. У них работа, заботы о своих семьях.

У Светланы недавно овдовела близкая подруга. Света считает: она сможет стать мне хорошей помощницей и та согласна. Готовится ехать ко мне в Кёльн! Смогла бы ты одобрить этот приезд? /Последние слова он говорит стихающим голосом, неуверенно двигаясь по комнате, а потом погружаясь в кресло, затихая, засыпая/.


Действие третье
Гейне и Копелев идут навстречу друг другу. У обоих на груди четырёхугольники участников Форума.

Гейне. /протягивая руку Копелеву/ Генрих Гейне, поэт, художественный критик, доктор обоих прав. Ваша подпись на приглашении? /Показывает приглашение/

Копелев. Моя, моя…

Г. Вы – Лев Копелев, российский правозащитник и изгнанник и обретаетесь в моей Германии? Профессор Бергского университета в Вуппертале?

К. Да, да, да.

Г. И затеяли здесь собрание учёных Европы, чтобы обсудить программу толерантности? То-ле-ра… Секунду… я ещё не совсем забыл латынь… Толерантия – это терпение, значит толерантность…

К. Терпимость, снисходительность, великодушие – да и великодушие… К другому, чужому, человеку иных взглядов, чем твои. Другой веры, расы, национальности. Толерантность должна стать критерием всех образовательных программ во всём мире.

Г. Вы идеалист, профессор.

К. /отрицательно качает головой/ Только прагматики могут взяться исправлять то, что натворили на земле диктаторы и их политики. Человечество приучено превращать образ чужого в образ врага! На российской родине в детстве я дружил с переселенцами из Германии, высоко ценю немецкую литературу – Лессинга, Гёте, Гофмана. Ваши книги…

Г. Благодарю.

К. Эта литература стала моей профессией. По драматургии Шиллера я защитил диссертацию. Но вот в Германии в моём ХХ веке появляется циничный, захватнический «новый феодализм». Он поглощает всё хозяйство страны. Делает её национал-социалистическим государством во главе с маньяком Гитлером, который развязывает мировую войну. И вот – абсурд! - я немцам – вражеская сторона! Должен стрелять в них.

Г. А разве не дьявольски-старо, дико скучно и омерзительно, что и соплеменники, и единоверцы, но живущие в разных странах, убивают друг друга – каждый во имя своего короля! Пусть даже и тот король, и этот – какой-нибудь играющий на скрипке рвотный порошок. Какая-нибудь жалкая навозная муха.

К. По масштабам зверств Гитлер не имел себе равных. Опустошил огромные территории Европы, уничтожил 60 миллионов человек, прежде чем мир его раздавил.

Г. Вы были храбрым воякой?

К. Участвовал в крупных операциях. И мой немецкий язык был орудием спасения жизней по обе воюющие стороны. Я сочинял листовки, обучал парламентёров из пленных, добиваясь, чтобы гитлеровские войска сдавались. И были серьёзные удачи. В Грауденце, под огнём окружённого немецкого гарнизона, я возглавил наших парламентёров и нам сдалась большая группа гитлеровцев. За это меня наградили Орденом Отечественной войны 1 степени. Потом контузии, госпиталь. А перед самой нашей победой меня арестовали свои.

Г. Ой-ой-ой! За что?! Вы опрокинули кубок на брудершафт с противником? Каким-нибудь обнаруженным новейшим Шиллером? Я угадал?

К. Почти. После десяти лет лагерей и тюрем, после освобождения будет у меня немец-друг. Ваш тёзка Генрих. Генрих Бёлль. Талантливый писатель. Фронтовик. Да, мы пили – и сколько раз – на брудершафт, обзавелись множеством общих друзей. Вместе написали книгу «Почему мы стреляли друг в друга?» Но это потом. А сразу после войны меня на родине посадили в тюрьму «За пропаганду буржуазного гуманизма и жалости к противнику». На фронте клевета шла за мной по пятам с тех пор, как я воспротивился мародёрству моей армии-победительницы. Хапали ведь и большие чины. Воспротивился насилиям, убийствам гражданского населения, бессмысленным разрушениям…

Г. И дальше? Петропавловская крепость? Сибирские рудники? Кнут?

К. Кнут? Мне грозил расстрел. Но бог миловал. Не расстреляли власти, и уберёгся от расправы уголовников.

Г. И как оно длилось – выживание?

К. Работал на лесоповале, плотничал, был медбратом, помощником врача и даже врачом, последние годы заключения участвовал в научных разработках – в создании новой техники.

Г. О-ля-ля! На нарах, в камере с парашей – научная работа?

К. Нет, это были специальные места заключения при нашем правителе Сталине, их прозвали «шарашки». В них создавали условия для научной работы. Исследования вели зеки из высококлассных учёных, инженеров – таких среди заключённых хватало. Ведь нас сажали за малейшую провинность, а чаще без вины. Меня направили в шарашку переводчиком. Переводил научно-техническую литературу с нескольких языков.

Г. Кормили, конечно, без шампанского и бордо?

К. Лучше, чем в других тюрьмах России. А дисциплина была как везде жестокая. С тотальной слежкой, доносами, провокациями, ледяным карцером. Мы сопротивлялись. Несколько друзей были друг для друга свободными университетами. Мы постоянно вели дискуссии по мировой истории, философии, политике, литературе, государственному правлению. И научились скрывать эти занятия от тюремщиков. Среди нас был математик Александр Солженицын. Теперь его книгу «Архипелаг ГУЛАГ» знают во всем мире.

Г. Со-ло-же…

К. Солженицын.

Г. Книга о …?

К. О российской тюремной… карательной системе при диктаторе Сталине.

Г. Привет от моего младшего брата Максимилиана Гейне. Он жил у вас в России полвека, был известным врачом и женился на дочери придворного врача Арендта…

К. Я знаю…. И что был в высоких чинах, и членкор императорской медицинской академии, создал в Петербурге медицинскую газету, написал несколько книг по истории медицины в России. И осмотрел тюрьмы Европы, когда совершал европейское путешествие.

Г. …побывал на Датских островах, в Берлине, Гамбурге, Париже. Осмотрел также медицинские, фармацевтические, благотворительные учреждения, а потом написал об этом.

К. Знаю, знаю…

Г. А Сталин – что? Был царь вроде вашего Ивана Грозного?

К. Социалист. Республиканец. Глава республики и полутора десятков других республик. Национальных. Глава Союза республик. Уничтожил в тюрьмах миллионы людей – ему всё казалось, что они покушаются на государственный строй и его самого.

Г. Республиканец… Нет ничего нового под солнцем. Но вспомнить суровый Рим времён ранней республики. За полтысячи лет до новой эры. Её консула из самых первых, который, установив республику, ради её спасения предал смерти своих сыновей…. Услышь про этого вашего республиканца, вашего социалиста Сталина мой друг Бальзак, сторонник монархии…

К. И другой ваш коллега Эжен Сю, увлекавшийся социализмом…

Г. Вы знаете про тот наш диспут втроём? Перед революцией 1848 года.

К. До неё оставалось 11 месяцев.

Г. Помните? Про тот наш форум малых форм, который сравнительно с этим… /кивает на движущихся в глубине сцены делегатов с эмблемами/…

К. Знаю, конечно…

Г. Про тот завтрак, устроенный для нас крошкой Вейлем…

К. Писателем Александром Вейлем в его парижском доме, улица Кадран 14.

Г. Значит, мальчишка Вейль оставил-таки воспоминания. Мы трое, помните, были много старше него и уже знамениты…

К. Оставил, спасибо ему. А напечатал, когда вы, все трое, уже давным-давно…

Г. Меня похоронили на Монмартре?

К. Да.

Г. Неважно. Мы возвращаемся в тот день и тот дом, пошли.

К. Но…

Г. Конгресс ваш подождёт, а вы зато сможете освежить свои знания. И сопоставить, что там у вас сейчас и что мы думали о республике, монархии, социализме, коммунизме. Что предрекали и до чего докатился земной шар к его сегодняшнему дню. После всех ваших войн, революций, тиранов-монархов и тиранов-республиканцев. Итак – вперёд в прошлое. Гейне – есть, социалиста Эжена Сю будете представлять вы, герр профессор /прикрепляет ему вторую эмблему/, монархиста Бальзака – Солженицын. /оглядывает приближающуюся группу участников Форума толерантности и вытягивает на авансцену Солженицына, прикрепляет и ему вторую эмблему. Вариантами опознавательных знаков участников могут быть также маски с соответствующими лицами или плакаты с их именами/

Бальзак-Солженицын. Мои убеждения не новы. Но тому, что истинно, нет нужды быть новым. А вот так называемое новое – я намерен это доказать – ложно и несбыточно.

Сю-Копелев. Это вы о республике? Но она-то как раз стара. Уже было сказано госпожой де Сталь: «Деспотизм есть нечто новое. А свобода – ровесница этого мира и человека».

Бальз.-Солж. Я охотно принял бы республику. Если бы не её неизбежные, вынужденные последствия в жизни общества. Социализм, воображающий себя новым – это старый отцеубийца. Он всегда убивал свою мать-республику. И свою сестру – свободу. Так было и так будет. Это вечная распря между благодатью и свободой воли, между Платоном и Аристотелем, между святым Августином и святым Фомой, между Абеляром и святым Бернаром, между Лютером и Мюнцером.

Гейне. Вы могли бы сказать: «Между Лютером и Лютером, между Мюнцером и Мюнцером». Потому что каждый немец заключает в себе все противоборствующие системы. И не пребывает в согласии с самим собой более полугода.

Бальз.-Солж. Но мы-то здесь будем выражаться ясно. Итак, республика и монархия, власть выборная и власть наследственная. На первый взгляд, республика сама справедливость. Монархия – злонамеренная узурпация. Но если присмотреться, дело поворачивается другой стороной. Что такое, в сущности, выборная власть? 10 миллионов граждан передают свою власть на определённое время, оставляя за собой право забрать её назад, если не выполняются установленные условия. Итак, значит каждый француз, по праву рождённый на французской земле, может передавать свою десятимиллионную долю власти. По этому же праву ему принадлежит и сама эта земля – её 10-миллионная доля. И он её может передать, кому вздумается. Как и власть. Одну 10-миллионную долю власти он отдаёт в долг за определённые услуги. Так появились аграрные законы в Афинах и Риме. Но древние республики для обработки земли использовали рабов. Это чистая правда. Поэтому Моисей, величайший демократ в истории, установив республику и разделив землю между племенами, назначил день, в который земли раз в 50 лет возвращались бы тем же семьям. Солон, установив у себя на родине республику, отменил все долги. Ликург ввёл всеобщее равенство в бедности. Как только Мюнцер в Саксонии, в Мюльхаузене, провозгласил республику, ему пришлось установить общее владение жизненными благами. Анабаптисты в Мюнстере ввели даже общность жён. Бабеф – неизбежный приемник Дантона и Робеспьера…

Гейне. Позвольте одно замечание. Обращаю ваше внимание на то, что Ликург и Солон, установив у себя на родине республику, удрали за границу. Моисей поступил умнее. Он дал республику стране, куда ни разу не ступала его нога.

Бальз.-Солж. Мне известно, что наш друг Сю, чтобы не быть коммунистом, уцепился за фурьеризм. Но народ устрашающе логичен. Он ничего не смыслит в этих тонких различиях и формулировках. Как только власть становится выборной, он желает, чтобы такой же стала и собственность.

Сю-Коп. А Америка?

Бальз.-Солж. В Америке 4 миллиона рабов, которые трудятся и лишены избирательных прав. Если однажды кто-то даст им право голоса, чтобы обеспечить себе большинство, они выберут человека, который разрешит им поделить землю или, по крайней мере, доходы, которые извлекаются из их труда.

Сю-Коп. Правильно. Никто не должен иметь излишков, когда у множества людей нет самого необходимого.

Бальз.-Солж. Скажите ещё, что никто не должен обладать умом, если многим не хватает и здравого смысла.

Гейне. Мой друг Бальзак сближает такие понятия, как ум и излишки. Это что-то новое. Обычно ум нужен, чтобы только найти основания отвергнуть излишки и необходимое. Со дня сотворения мира философия была вечным прославлением минимума, даже и в духовной области.

Бальз.-Солж. Красота тоже излишек. Молодая здоровая женщина может быть некрасивой. Она обладает самым необходимым и потому пригодна для любви. Дурнушки могли бы сказать: «Никому не дозволено обладать красотой, пока мы не получим свой минимум».

Гейне. Их минимум – это муж и любовник. Между нами говоря, всякая женщина должна иметь право на мужчину. Считаю неправильным требовать от женщины верности более, чем от мужчины. От неверности женщины мы ничего не теряем. По воле бога, как сказал Вольтер, она ежечасно находится в нашем распоряжении, в то время как ей каждая измена мужа действительно наносит ущерб. Удивляюсь, что французские социалисты до сих пор не затронули этот вопрос. А вот моравские братья в Саксонии были более последовательны. Браки у них заключаются по лотерее и требуют строгого соблюдения верности. Молодых людей, предназначенных для брака, сначала подвергают осмотру и дают каждому номер. Девушки достают себе мужа из мешка. Никто не остаётся в проигрыше. Обмен не разрешён. Причиной развода может быть только неверность, но в этом случае виновного изгоняют из общины.

Бальз.-Солж. И что же эти браки оказываются счастливыми?

Гейне. Коварный вопрос. Ведь удачный брак скорее награда, чем обещание счастья. Я же сказал: кандидаты перед получением номера показываются врачу. Для них установлен минимальный и максимальный возраст. Браки эти часто становятся образцом плодовитости, силы и здоровья.

Сю-Коп. И не было случая, чтобы кто-то не согласился с доставшимся номером?

Гейне. Так бывает, а наказание то же изгнание из общины.

Бальз.-Солж. Вот видите. Это коммунистическое общество возможно лишь на обочине нашей цивилизации. Стань оно всеобщим – не продержалось бы и полугода. Если бы все мужчины и женщины были бы подчинены такому закону, это означало бы непрерывную гражданскую войну. Как в львиной стае 10 самцов погибали бы за одну девственность.

Гейне. Единственная вещь, которую охотно теряют.

Бальз.-Солж. Но если не отвлекаться… Вы удивитесь, господа, но я превосходно изучил сен-симонизм, фурьеризм и коммунизм. Последнее – логическое и неизбежное следствие всех остальных «измов». Итак, что такое коммунизм? Это возврат к первобытной дикости. Это минимальная, а не максимальная заработная плата за все виды труда, всем категориям трудящихся и вдобавок плантаторский бич, чтобы заставить работать лентяев и упрямцев. Это не только постоянное рабство и тирания – это ещё и вечная анархия. Коммунизм – наипервейший, ожесточённейший враг демократии. Он прямой пособник абсолютной монархии. Если вы мне позволите выразиться образно, то я, чтобы доставить удовольствие Эжену Сю, скажу так: республика представляет собой природное здоровье, а коммунизм по отношению к ней представляет собой раковую опухоль. Коммунизм – это просто находка для шарлатана, именуемого деспотизмом. Под видом лечения он убивает одно другим, чтобы стать единственным наследником.

Сю-Коп. Чтобы доставить удовольствие моему уважаемому другу Бальзаку, заявляю: я не коммунист. Я лишь социалист. А коммунизм… Он существовал всегда. Можете называть его болезнью общественной мысли, но он есть. А вот ни монархия, ни республика не порождают социальных заблуждений. Но что может предпринять монархия, что когда-либо предпринималось против болезней общественной мысли? Разве не она сама – первопричина этих бед? Республика, где у гражданина есть право публичных выступлений – она хоть может предложить лекарства. Она может бороться. А что противопоставляет этим болезням монархия? Не она ли вот уже больше 1000 лет первопричина нищеты, невежества, животного отупения масс. Разве не она присваивает труд большинства населения, чтобы отдать продукт этого труда своим риторам, своей знати, своим священникам, своим придворным, своим куртизанам? Что такое католическая монархия – идеал нашего друга Бальзака? Откройте историю последних 17 столетий. Нагромождение беззаконий, страданий, подлостей и бедствий! Чем был народ до революции восемьдесят девятого года? Стадом вьючных животных. Христианин крепостной зависимости был гораздо несчастнее античного раба: привязанный к земле, он считался чем-то вроде недвижимости, без души, без своей воли. Ни один христианин не смог бы, подобно древнему римлянину, освободить своих крепостных, не разорившись при этом. Крепостной не мог даже пойти в монахи. Мне говорят: монархия всегда подавляла коммунизм. А стал ли народ от этого счастливее? По какому праву, чёрт возьми, вы настаиваете, чтобы 100 000 дворян и священников утопали в довольстве в то время, как 10 миллионов французов, во всём им равных и стоящих гораздо больше, чем они, прозябали в нищете? «Когда на меня набрасывается тигр, я не задумываюсь, чем бы его заменить…» - воскликнул однажды Вольтер. Давайте сначала отменим привилегии, беззакония, состояния, приобретённые без труда, а потом посмотрим, что надо делать. Молодому пастуху всегда кажется, что небо вдалеке смыкается с землёй. По мере того, как он движется вперёд, горизонт становится всё шире. В движении нам откроются всё более и более широкие горизонты…

Каталог: file
file -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
file -> Краткая биография Пушкина
file -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
file -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
file -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
file -> Обзор электронных образовательных ресурсов
file -> -
  1   2   3   4

  • Действие третье Гейне и Копелев идут навстречу друг другу. У обоих на груди четырёхугольники участников Форума. Гейне.
  • Копелев.
  • Бальзак-Солженицын.
  • Сю-Коп.
  • Бальз.-Солж.
  • Гейне.