Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Л. Н. Пушкарев три года работы с а. И. Яковлевым




Скачать 228.05 Kb.
Дата28.03.2017
Размер228.05 Kb.


Л. Н. Пушкарев

ТРИ ГОДА РАБОТЫ С А. И. ЯКОВЛЕВЫМ


Моя первая встреча с Алексеем Ивановичем Яковлевым была непредсказуема и по-своему драматична. Я был распределен Министерством высшего образования СССР после досрочной защиты диссертации на филологическом факультете МГУ в группу по изданию таможенных книг XVII в. как специалист-палеограф, умеющий читать древнерусскую скоропись. Эта группа была создана Президиумом АН СССР специально для члена-корреспондента А. И. Яковлева. С направлением министерства я и прибыл к нему на квартиру, созвонившись предварительно по телефону.

А. И. Яковлев жил тогда на улице Горького (ныне — Тверская) в старом доме между площадью Маяковского и Белорусским вокзалом, вход со двора, на третьем этаже, без лифта. Мне было 30 лет, я был худ, неважно одет (донашивал армейскую гимнастерку), но чувствовал себя вполне независимо: как-никак, а защитил диссертацию и был полон решимости завоевать свое место под солнцем. Без капли смущения нажимаю на кнопку звонка.

Меня встретила дочь Алексея Ивановича — Ольга Алексеевна Яковлева, полная, уже в летах женщина, и сказала, что «папа ждет Вас». Меня провели в маленькую комнатку, бывшую кабинетом ученого. Человек, которому было явно за 70, поднялся мне навстречу, с интересом посмотрел на меня, прежде всего расспросил о моей орденской планке и фронтовых наградах, особо отметил медаль «За отвагу» и мельком упомянул, что он награжден орденом Трудового Красного Знамени. Алексей Иванович уселся в кресло за столом, а меня усадил за простой венский стул и начал расспрашивать о моих занятиях в МГУ. Он хорошо знал и моего научного руководителя академика АН УССР Н. К. Гудзия, и мою неизменную со студенческих лет наставницу В. Д. Кузьмину, которая, собственно, и сделала из меня, неопытного провинциального студента, научного работника. Попутно А. И. спросил о моих научных интересах и тут же добавил, что предстоящая мне работа никакого отношения к филологии не имеет, что ему требуется просто опытный палеограф, археограф и публикатор весьма специфического текста, а не специалист по древнерусским повестям.

— Ну, что ж, посмотрим, как вы читаете скоропись, — сказал он и подал мне заранее подготовленный картон с наклеенным на нем образцом древнерусской скорописи XVII в. Вот как раз по таким картонам и тренировали студентов истфака при изучении палеографии. Почерк был довольно прост, и я легко, с листа прочел его.

— Ну, что ж — протянул А. И., — хорошо, вижу, что вы достаточно грамотны… А как вот эту скоропись, разберете?

Тут мне, надо сказать, очень повезло. Именно этот текст в свое время заставила меня прочитать В. Д. Кузьмина, сказав, что, если я в этом почерке разберусь, все остальные будут мне не страшны. И этот текст я прочитал без запинки.

— Ну что ж, хорошо, хорошо… Вижу, что у вас были прекрасные учителя… Скажите, а с описаниями рукописей вам не приходилось сталкиваться?

— Конечно, ответил я. — Я даже собирался поступать на работу в архив литературы и искусства, чтобы заниматься этим профессионально.

— Вот и превосходно! — воскликнул (как мне показалось, даже с радостью) А. И. — Вы знаете, у меня сейчас обед, я вас покину ненадолго, вы уж простите старика, а чтобы вы не скучали, вот вам одна рукопись из моего архива, опишите ее, пожалуйста. Вот вам бумага, ручка, садитесь за мой стол и — за дело!

И он положил передо мною небольшой, переплетенный в кожу томик и с веселым видом пошел к себе в столовую.

Беру я книгу в руки… Боже ж ты мой! Пергамент, ранний устав, следы воска на листах, некоторые из них замазаны и затерты от долгого употребления, переплет попорчен мышами… Уникум!

Что касается содержания, то в нем я разобрался довольно скоро. Это было Четвероевангелие, судя по почерку — ХI–ХII вв. Но откуда такая редкость у советского ученого, пусть даже специалиста по XVII в.? Ей место разве только в архивном хранилище!

И тут меня как током дернуло. Я переворачиваю книгу, смотрю на последний лист —­ так и есть! Слева в углу красными чернилами проставлен номер «87». Точно такую книгу (но с другим, конечно номером) демонстрировал нам на своем семинаре Н. К. Гудзий, показав нам, как превосходно, вручную, на специально выделанном пергамене изготовили к 300 летию Дома Романовых 100 экземпляров «Архангельского Евангелия», полностью повторяющих оригинал. Как в воду глядел Николай Калинникович, когда говорил: «Смотрите, не попадитесь на удочку любителю научного розыгрыша!».

Т-а-а-к, значит, мой «работодатель» решил проверить меня… Ну что ж, на войне ­как на войне. Покажем, что и мы тоже не лыком шиты!

И я решительно пододвинул к себе выданный мне лист бумаги и размашистым крупным почерком начал его заполнять так, чтобы с первого взгляда нельзя было определить, что я разобрался в мистификации: Четвероевангелие, пергаментная рукопись на стольких-то листах, с такими-то пометами и т. д. — и так вплоть до конца страницы. В правом нижнем углу ставлю: «См. на об.», переворачиваю лист и пишу: «Настоящий экз. является одним из 100, изготовленных в 1913 г. к 300-летию Дома Романовых, экз. № 87». Дата и подпись.

Вся эта операция заняла у меня не больше десяти минут. Удовлетворенный, я откинулся на спинку кресла и принялся рассматривать кабинет хозяина.

Он был очень тесен, метра 2х3, и представлял собою узкую комнатку-пенал, с одним окном, выходящим на улицу Горького. Левая от входа сторона была занята открытым стеллажом с книгами, уставленными до потолка. Я их с интересом начал разглядывать. Так, внизу — знакомые каждому «дневнику» тома Полного собрания русских летописей, их много, некоторые в бумажных переплетах, растрепаны, некоторые переплетены, но все разнотипные. Затем — мечта каждого научного работника — словарь Брокгауза и Ефрона, рядом с ним — словарь «Гранат». Много разных книг, мне по большей части незнакомых, — труды историков. Хотя нет — вот трехтомник Ф. И. Буслаева, «Отреченные книги» Н. С. Тихонравова, четырехтомник Кушелева — Безбородко, вот С. М. Соловьев, а вот и целая отдельная полка трудов В. О. Ключевского… Подымаю глаза — прямо передо мною на стене над письменным столом громадная, в хорошей добротной раме увеличенная фотография В. О. Ключевского. Отчетливо видна дарственная надпись на фото, справа наискосок характерным «бегущим» почерком историка: «Моему дорогому ученику А. И. Яковлеву с любовью — В. Ключевский»… Так вот оно что… Вот к кому я попал… Это было для меня открытием.

Большой письменный стол А. И. весь завален книгами и рукописями, книги лежат всюду: на стуле, лестнице-стремянке, под столом, между полками. На столе мне бросился в глаза не письменный прибор — обычно именно он занимает центральное место! — а аккуратно выдолбленный чурбанчик березового поленца, прямо с берестой.

Прошло какое-то время, вошел А. И.

— Ну как, справились, вижу?

Я молча подал свой лист. Он, предвкушая удовольствие от ожидаемого розыгрыша, начал читать его, скептически улыбаясь.

— Ну что ж, вы верно определили содержание рукописи, — сказал он. — Только вот…

— Вы не прочитали того, что на обороте! — заметил я.

Он перевернул лист, быстро пробежал глазами прочитанное, довольно хмыкнул и спросил меня:

— А позвольте у вас узнать, каким образом вы осведомлены об этом?

— Нам сказал об этом на семинаре Н. К. Гудзий.

— Ах да, как же я это упустил из виду! Ну конечно, у него экз. № 37. Он еще всегда гордился передо мною, что его экземпляр «первороднее» моего… Нас ведь всего пятеро в Москве, у кого есть такие экземпляры: я, Н. К. Гудзий, Михаил Николаевич… — (он назвал еще два имени, которых я не запомнил).

— Ну что ж, — добавил он в заключение. — Вы приняты.

Так я стал сотрудником Института истории АН СССР. Позже я обнаружил, что выражение «Ну, что ж» обычно у А. И., именно так он начинал все разговоры. Узнал я и о том, что не был первым, кого А. И. поверял на знание «Архангельского Евангелия». Л. В. Черепнин поведал мне, что А. И. коллекционировал листки с попытками определения этой рукописи; я был восьмым, кто не попался на его удочку.

В ближайший вторник я пришел в дирекцию Института истории к В. И. Шункову — он был тогда замдиректора и заведовал кадрами по русским секторам Института. Я подал ему направление Министерства высшего образования, где было сказано, что я направляюсь на работу в Институт на должность старшего научного сотрудника.

Здесь же была виза А. И. Яковлева: «Прошу зачислить». Виктор Иванович тоже весьма скептически отнесся к моему филологическому образованию, спросил, занимался ли я до этого таможенными книгами, а когда узнал, что нет, то в сомнении покачал головой и предположил, что я через месяц-другой попросту сбегу от предложенной мне работы. «Но раз А. И. вами удовлетворен — его дело. В свою группу он набирает сотрудников сам. Ну с Вершининой-то все понятно: за нее Савич похлопотал. Но вы-то, как оказались в этой группе? Странный случай. И потом, министерство вас направляет на должность старшего научного сотрудника… Так вот: сначала защитите докторскую диссертацию, тогда можно будет вас и старшим научным сотрудником считать. А пока идите к С. В. Бахрушину и сообщите ему, что вы зачислены в группу по изданию таможенных книг на должность младшего научного сотрудника».

С. В. Бахрушин мне ничего не сказал, а ученый секретарь сектора (им тогда был В. Т. Пашуто) с подозрением посмотрел на меня и спросил: «Это ты что же, про Ерша Ершовича будешь нам рассказывать?» — «Нет, — ответил я. — Про Еруслана Лазаревича и Бову-королевича!». Так состоялось мое знакомство с сектором истории СССР периода феодализма.

Наша группа по изданию таможенных книг состояла из пяти человек: А. И. Яковлев, Н. Г. Вершинина, З. Н. Бочкарева, я и Г. А. Федотова-Ля­хо­ва. Н. Г. Вершинина вскоре вышла замуж за проф. Савича и сменила фамилию. А. И. предложил мне ознакомиться с таможенными книгами, указал нужную литературу и назначил встречу через неделю у него для обсуждения плана издания. Предварительно он предупредил меня, что я могу работать «где хочу, над чем хочу и сколько хочу», но во вторник и четверг, в присутственные дни, я должен обязательно присутствовать на заседаниях сектора: «Вот увидите, как много это даст Вам!»

Через неделю А. И. собрал всю группу, познакомил нас, определил меня своим заместителем в группе и ответственным за ее работу и распределил обязанности: я, Вершинина и Бочкарева готовят текст к изданию, а Федотова-Ляхова составляет к нему указатели (их было несколько). Затем он всех отпустил, а меня оставил — мы обговорили план издания, выбор текстов и т. д. — все это изложено во вступительной статье к изданию. Мы приступили к работе.

Это издание начиналось почти полвека тому назад. Условия работы в архивах в то время были совсем иными. Мы выписывали рукописи в читальный зал, от руки переписывали текст XVII в., отдавали свою рукопись в машбюро, затем сверяли машинопись с подлинником в архиве (считывали обязательно вдвоем: один читал вслух, а другой следил по оригиналу), готовили машинопись к изданию и одновременно составляли указатели. Первая корректура набора обязательно вновь сверялась с архивным оригиналом (считывали опять вдвоем!), ну а далее шла обычная корректорская работа.

Попервоначалу дело пошло туго: и текст подавлял своим однообразием (при считке неудержимо клонило в сон), и почерка в первых ранних книгах были трудно читаемые, и опыта было маловато. А. И. никогда нас не торопил и требовал только одного: тщательности в передаче текста. Он очень любил повторять традиционное изречение, использованное В. И. Лени­ным для названия одной из статей: «Лучше меньше, да лучше». Этому завету мы и следовали.

Работали мы дружно и слаженно. Самым квалифицированным и знающим археографом была, конечно, З. Н. Бочкарева. Она была много старше нас, а опыта в издании источников набралась, работая со своим братом, известным историком В. Н. Бочкаревым. Он с детства был слабого зрения, и его сестра пожертвовала собой, своей личной судьбой и научной карьерой и всю жизнь была при брате. С ее помощью он выучился, стал доктором наук, читал лекции, имел учеников — и всего этого он достиг только потому, что при нем была его старшая сестра. Она читала ему вслух всю необходимую литературу, переписывала для него лекции и рукописи в архиве (вот где она научилась читать скоропись, как никто другой!), готовила к печати его труды, вела корректуру, — одним словом, делала для него абсолютно все. Водила его под руку на все научные заседания — один он передвигаться не мог. Она была его alter ego. И так всю жизнь.

В. Н. Бочкарев обладал необыкновенной памятью, он все запоминал на слух и все воспроизводил потом наизусть. Я слышал его выступления, — если бы я не знал точно о том, что все это он воспроизводит по памяти, я бы никогда этому не поверил. Это был своего рода феномен.

Правда, к моменту нашего знакомства у З. Н. Бочкаревой с братом произошел разрыв: его женила на себе молоденькая ученица, сестра была против, он, конечно, ее не послушал. К счастью, подвернулась работа у А. И. Яковлева (они давно уже были знакомы домами) — так З. Н. оказалась в нашей группе.

Очень худая, всегда подтянутая, необыкновенно аккуратная во всем: в одежде, поступках, работе, словах и делах — дисциплинированная, строгая и к себе, и к другим, она долго присматривалась ко мне и к моей работе. И вот, убедившись, в моей научной добросовестности, она приняла меня раз и навсегда и до конца своих дней оставалась верным моим другом и помощником. Только благодаря ее самоотверженности и трудолюбию (кроме работы, для нее ничего не существовало!) мы смогли завершить в отпущенный нам трехгодичный срок издание источника общим объемом в 254 п. л. — труд поистине капитальный, фундаментальный. А. И. пошутил как-то: «Немцы именуют подобное издание так: kolossal!»

Расскажу теперь об А. И. Яковлеве. Внешность его располагала к себе с первого взгляда. Высокого роста, не сутулый, скромно, но как-то очень респектабельно одетый, с умным взглядом много повидавшего и опытного человека, скорее замкнутый, чем открытый, он производил впечатление в высшей степени интеллигентного человека. Да это и был интеллигент старого закала со своим представлением о долге, чести, обязанностях. Он был до болезненности пунктуален и требовал этого же от нас. Речь его была несколько старомодна («Позвольте вас спросить…», «Не будете ли вы так любезны, передать мне…», «Соблаговолите повторить» и т. д.) Повышенных тонов в разговоре он не терпел совершенно, сказанному доверял, но был требователен.

Первые месяцы нашей работы он больше присматривался ко мне и редко со мной общался, больше с Зинаидой Николаевной. Но когда он узнал от нее, что я не чураюсь черновой работы (переписываю от руки оригиналы в архиве, сверяю, считываю, исправляю — одним словом, делаю все от начала до конца), он переменил свое мнение обо мне и свое ко мне отношение. Перелом произошел осенью 1949 г., когда ему передали, что я, отправившись с женой отдыхать в Сухуми, взял с собой очередной том таможенных книг, чтобы считать его и не нарушить график сдачи рукописи в издательство. (Поясню здесь, что, так как этим изданием руководил член-корреспондент АН, Президиум утвердил особый график издания этого труда, отдельный от издательского плана Института). Подивившись моей самоотверженности, А. И. в простоте душевной решил, что я искренне увлекся богатством содержания издаваемого источника и в дальнейшем посвящу себя анализу движения цен на основные товары на рынках России в XVII в. «Вот что значит настоящий научный работник!» — воскликнул он. Тем горше было его разочарование. Душа моя к экономической истории не лежала. Да еще как раз в это время мне выпала редкая удача: я заново открыл считавшийся давно уже утерянным фонд историка-шестидесятника и этнографа И. Г. Прыжова, и я был полностью увлечен этой, казавшейся мне, безусловно, первоочередной и очень увлекавшей меня работой. Так я все честно и изложил Алексею Ивановичу. По его просьбе я ознакомил его с моими поисками и находками. Он очень сочувственно к ним отнесся, назвал мою статью о фонде Прыжова «подлинным научным открытием», хотя и выразил опасение, не отразится ли на издании таможенных книг мое новое увлечение. Я его заверил в обратном и добросовестно выполнял все мои обязанности, помня, что «первым делом, первым делом — самолеты!»

Алексей Иванович ввел в практику мои еженедельные обязательные встречи с ним по средам. Я должен был, прежде всего, подробнейшим образом информировать его о прошедшем во вторник заседании сектора (а они были и очень интересными, и безумно длительными!), а затем уже шла речь не столько об издании таможенных книг (здесь все было ясно и давно уже обговорено), сколько о разных вопросах — не только научных, но и просто житейских. Он расспрашивал меня о моей работе и много рассказывал о себе, о своем отце, известном чувашском просветителе И. А. Яков­леве, близко знавшем И. Н. Ульянова, о детстве, встречах с В. И. Ле­ниным (в войну А. И. опубликовал статью об этих встречах — «Четыре встречи с Лениным (в 1886, 1896, 1905 и 1918 г.)» в «Историческом журнале» за 1942 г., № 1-2). Чаще всего воспоминания касались студенческих лет и его учителя В. О. Ключевского. Только после общения с А. И. я понял, каким высоким был интеллектуальный уровень ученых его поколения! Мало того что он прекрасно владел тремя европейскими языками, он свободно читал по-гречески, а латынь знал в совершенстве — настолько, что сам писал стихи на латыни. Однажды я прихожу к нему, а он говорит:

— Ну что же, давайте посмотрим, как вы знаете латынь. Вы ведь филолог и изучали латынь в институте.

— Изучал, но…

— Какие там «но»! Вот Вам текст, извольте прочитать.

Вижу — стихи. Прочел с выражением, ничего не понимая.

— Вы прекрасно читаете, вот что значит филолог. А что вы сумели понять из прочитанного?

— Понял только, что речь идет об относительности понятия времени, не так ли?

— Ну что ж, и это неплохо. А чьи это стихи?

— Вергилия?

— Голубчик, вы льстите мне. Это мои стихи. Я время от времени, чтобы не забыть язык, понемногу сам сочиняю, тренируюсь, так сказать. Сейчас ведь мне редко приходится заниматься латынью, больше торговлей… А историк обязан знать латынь. Равно как и греческий. Обязан! Помните, что сказал Владимир Ильич: «Коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». Вы же коммунист, на фронте вступили в партию, я это ценю и понимаю. Так что сделайте вывод сами…

Первое время при общении со мной А. И. часто старался подчеркнуть свое уважительное отношение к В. И. Ленину, нередко цитировал его труды (правда, всегда к делу!). Он всегда старался выказать полное приятие им постановлений партии и правительства и неизменно положительное отношение к политике. Видимо, он опасался, как бы я не заподозрил его в свойственной интеллигенции того времени своеобразной фронде. Надо сказать, что я вскоре столкнулся с тем фактом, что в научной среде имя А. И. постоянно связывалось с тем, что он лично знал В. И. Ленина. Об этом всегда говорилось на партсобраниях и в официальной характеристике нашего института («В нашем научном коллективе работает человек, лично знавший В. И. Ленина и встречавшийся с ним, — это А. И. Яковлев»). Все остальные достижения ученого меркли перед этим фактом его биографии.

Позднее я рассказал А. И., что меня, когда я был еще аспирантом МГУ, приглашали в Отдел науки ЦК КПСС и настаивали на том, чтобы я оставил древнерусскую литературу и, занялся бы историей советской литературы, как-то и подобает настоящему коммунисту. Я решительно отказался от этого предложения и сохранил верность своему выбору. Моя самостоятельность понравилась А. И., он стал по-иному смотреть на меня и гораздо откровеннее беседовать со мной, позволяя и критические замечания по поводу политики. Ну, а что касается встреч с В. И. Лениным, то я как-то упомянул об этом факте его биографии, а он с грустной улыбкой сказал мне: — Дорогой мой, можно подумать, что это — единственное, что я в своей жизни совершил… Не покрывайте меня «хрестоматийным глянцем» — так ведь, кажется, выразился ваш лучший и талантливейший поэт нашей эпохи! А ведь я, как мне думается, вложил несколько кирпичиков в храм нашей науки истории!».

И действительно, А. И. был автором трех весьма серьезных монографий («Засечная черта Московского государства в XVII веке». М., 1916; «Приказ о сборах ратных людей». М., 1917 и «Холопство и холопы в Московском государстве XVII в.». М.;Л., 1943 — за эту работу ее автор был удостоен Сталинской премии второй степени). Честно говоря, ничего этого я до встречи с А. И. не знал. Мне была известна лишь его статья «Безумное молчание: Причины Смуты по взглядам русских современников ее» // Сб. статей, посвященных В. О. Ключевскому его учениками, друзьями и почитателями ко дню тридцатилетия его профессорской деятельности в Московском университете. М., 1909. С. 651–678. С этой работой я был знаком потому, что она весьма важна для изучения публицистики начала XVII в. Н. К. Гудзий считал ее одной из самых необходимых для каждого, кто изучает XVII век. Но когда я пришел работать в группу, то счел своим долгом ознакомиться с трудами А. И. Яковлева и поразился скрупулезности ученого в анализе фактов, его умению обосновать свои выводы, тонкости его источниковедческих наблюдений. А его публикации источников! Сколько в них вложено труда и как много они помогли исследователями в решении многих важных вопросов! «Наместничьи, губные и земские уставные грамоты Московского государства». М., 1909; «Русская правда». М., 1914; «Памятники социально-экономической истории Московского государства XIV–XVII вв.» М., 1929; Новгородские записные кабальные книги. М.;Л., 1938; Акты хозяйства боярина Морозова. Ч. 1-2. М., 1940–1945 гг… Это же все были знаменательные этапы в развитии исторической науки!

Как-то мы разговорились насчет археографии, и вот что он мне сказал тогда, а я навсегда запомнил:

— Ну что ж, вот вы — молодой еще человек, и вам, естественно, хочется поскорее сказать свое новое слово в науке. Вот вы уже позабытый фонд Прыжова открыли, диссертацию о Еруслане Лазаревиче написали и защитили… Все это хорошо и похвально. Но позвольте мне вам сказать, вернее, дать вам совет: не спешите! У вас все еще впереди. Добейтесь сначала основательности своих знаний, обоснованности своих выводов, познайте дух изучаемой эпохи, вживитесь в нее! Сейчас вот новое словечко появилось — фундированность — вот это-то и есть самое главное в работе ученого. А признание придет само собой потом. Сейчас вот все ругают Покровского за то, что он сказал, что история-это политика, опрокинутая в прошлое. А ведь по сути-то он прав! Поверьте старику, пройдут годы, и многое, что нам кажется сейчас незыблемым, будет отринуто, забыто, оплевано, осмеяно и в конце-концов покроется пылью и прахом. Я ведь все это уже пережил. Ведь главные мои труды написаны до революции. Тогда все это было новым, нужным, важным. А сейчас? Кому нужен XVII век? 17-й год — вот что сейчас на виду и на слуху!

— Но, погодите, Алексей Иванович, ваши работы и сейчас тоже и цитируются, и ценятся, и имя ваше тоже у всех на слуху, как вы говорите!

— Так-то это все так, но ведь это все мишура, дорогой мой филолог, шелуха, фу-фу — и только! Поверьте, в истории так мало незыблемых истин. Я же об этом по собственному опыту сужу. Знаете ли вы о том, что я теорией исторического познания занимался? Нет? И неудивительно! Потому что мне ничего из того, что я написал, опубликовать не дали. А дело было так: выпустил А. И. Кареев книгу о теории исторического познания. Так вот, начал я ее разбирать, критиковать, а потом так увлекся, что решил сам свою собственную теорию исторического познания разработать. И написал, поверите ли? Почти 900 страниц! Узнали об этом в Институте, позвонили куда следует. Вызвали меня в Отдел науки и говорят: «Алексей Иванович, куда это вас занесло? Вам что, «Материализма и эмпириокритицизма» мало? Да все эти вопросы давным-давно уже разработаны Марксом, Энгельсом и Владимиром Ильичем, с которым вы неоднократно встречались. Вы что, умнее классиков марксизма-ленинизма хотите стать? Чего вам не хватает? Вы же уважаемый человек, член-корреспондент Академии наук! Академиком хотите стать? Давайте, мы выберем вас академиком-секретарем Отделения истории и философии… А что? Человек, встречавшийся с В. И. Лениным, руководит всей исторической наукой! Блеск!»

— «Да нет, говорю, блеск и нищета только у куртизанок бывают (по-моему, он так и не понял, что это значит!). А я ученый, историк. Я в себе склонности к административной работе не замечаю. Нет, говорю, руководить не умею!»

— «Ну, нет, так нет. Вы же уже свой главный труд написали — статью о встречах с В. И. Лениным. И спасибо вам за это. Задумаете что еще из истории XVII века написать или источники исторические какие-нибудь издать — пишите, звоните, мы вам поможем, издадим». Вот так-то, дорогой Лев Никитич, тем все и кончилось… Да, все движется, все изменяется — это задолго до нас было сказано. А история — что история? Вот при Романовых как было? Время Петра Великого, век Екатерины II, «дней Александровых прекрасное начало», эпоха Царя-Освободителя… Все просто, всем понятно. Думали — на века. Но пришла революция, все побоку, все переменилось. Феодализм, капитализм, империализм, социализм! И что же вы думаете — это так вечно будет? Нет, голубчик, настанет время — все переменится. И критерии новые появятся, и периодизация иная будет, и взгляды новые, нам неизвестные, выскажутся! Все будет по-иному. А вот исторические источники — они как были, так и будут, это да, это — на века! Повесть Временных лет — она при всех переменах (неизбежных и непременных!) Повестью Временных лет останется. И я на склоне лет пришел к выводу: в исторической науке только археография неизменна и постоянна. И самый благородный труд — это издание источников. Горский и Невоструев больше для науки сделали, чем Карамзин и Соловьев — это не мои слова, это Ключевский мне говорил на своем семинарии (А. И. всегда говорил не «семинар», а «семинарий» — как это было принято еще в ХIХ в.). Он и меня все время на издание источников подталкивал. Наместничьи грамоты я по его инициативе издал. И я своих учеников — А. А. Новосельского и Л. В. Черепнина — на то же самое наставлял. И вас вот в первую очередь я хотел бы видеть публикатором, археографом! Поверьте, дорогой, все мы умрем, и теории наши с нами вместе исчезнут, и наука наша историческая не раз переменится, а таможенные книги как были, так и останутся. По нашей с вами публикации не одно поколение историков диссертации напишет. Поэтому вот вам мой завет (если вы, конечно, меня, старика, послушаете!) — держитесь археографии! В ней — основа основ! Dixi! — (А. И. любил завершать свои высказывания этим звучным латинским словцом!)

Разговоры на эту тему возобновлялись периодически, особенно после выхода в свет очередного тома публикации таможенных книг. Помню, как радовался А. И. появлению первого тома, как любовно поглаживал, взвешивая на руке этот довольно увесистый том…

­— Смотрите, голубчик, как удачно начали вы свой научный путь в нашем Институте истории! Первый ваш труд — и такой солидный!

­— Какой же он мой? Он — сам по себе, а я — только составитель на обороте…

­— Ах, вот оно что… Имени Вашего на титуле нет… Так-так…Да, недалеко вы от С. П. Дурново ушли!

­— А кто это такой? Я не знаю!

­— А его никто не знает. Был такой генерал-майор, администратор, чиновник. А к славе и известности, особенно в научном мире, стремился. И на титуле «Публичных чтений о Петре Великом» С. М. Соловьева он свою фамилию таки поставил — рядом с Петром Великим и Соловьевым Великим и он стоит! Вы этого хотите, да? Настоящий ученый тот, кто не постесняется о себе сказать: «Я знаю, что я ничего не знаю!»

­— Но Вы! Вы-то сами и магистерскую, и докторскую написали…

­А это меня заставили. Без этого я и места преподавательского не получил бы. И вы в свое время докторскую напишете. Чем вы сейчас в исследовательском плане-то занимаетесь? Ах, опять филология. ­Да, трудненько вам будет на исторические рельсы переехать... Только вот знаете что? Позвольте мне вам совет дать! Если вы хотите НАСТОЯЩИМ историком стать, берите темой докторской диссертации, какую-нибудь теоретическую проблему — или методологию истории, или теорию исторического познания, или что-либо, связанное с теоретическим источниковедением. Вот когда вы все это освоите, тогда вы и станете историком. А так все время между филологией и историей бултыхаться будете. Докторская диссертация должна быть теоретической. Это должен быть вклад в науку, а не повторение пройденного!

Вы поймете позднее, почему я так подробно пересказал наш разговор и почему из многих тем выбрал именно эту. Пока же могу сказать, что работа над вторым и третьим томами таможенных книг пошла значительно быстрее — и опыта прибавилось, и сноровки — что называется, «руку набили». И хотя и появились иногда задержки (главным образом, при работе с издательством), но тем не менее мы график сдачи рукописей выдерживали. Особенно нас выручило то, что мы обучили чтению скорописи ХVII в. одну машинистку — Клавдию Ивановну Безродную, и она, прямо с листа оригинала, в архиве печатала нам текст на машинке. Эта очень исполнительная и аккуратная, профессионально подготовленная машинистка- палеограф избавила нас от утомительного переписывания от руки текста и заметно ускорила сроки сдачи рукописи в издательство.

Я постоянно ходил на заседания сектора и набирался ума-разума (первое время я вообще ничего не понимал и никак не мог разобраться в тонкостях исторической терминологии…). Мне много помогло то, что А. И. неукоснительно требовал от меня пересказа того, о чем шла речь на заседаниях. Поэтому я волей-неволей должен был сам предварительно во всем разобраться. По студенческой привычке я конспектировал эти заседания и по своим конспектам готовил пересказ для А. И.

Ответственный редактор нашей публикации не только руководил подготовкой текста трехтомника, но и следил за ученой стороной издания. Он много работал над методикой использования текста таможенных книг. Его интересовало движение цен в Московском государстве ХVII в. по основным продуктам питания, таможенная политика правительства, участие различных слоев населения в торговле, роль провинциальной и центральной торговли и т. д. Он разработал и выполнил ряд графиков, наглядно показывающих темпы денежного оборота и роль Новоторгового устава 1667 г. в развитии денежного обращения в стране. Заветной мечтой его было то, чтобы я продолжил его работу, опубликовал бы предложенную им методику обработки таможенных книг и тем самым вскрыл бы их источниковедческое значение. Он предлагал передать мне в полное мое распоряжение все свои графики и черновые материалы, лишь бы сделанное им не пропало бы втуне. Увы, мне не хватило ни ума, ни такта, чтобы выполнить волю стареющего и уже больного историка. Я отговорился занятостью иными задачами, — я в то время работал над уже упомянутым мною фондом И. Г. Прыжова и готовил к изданию его труд «Декабристы в Сибири на Петровском заводе»… А. И. не стал настаивать, пытался привлечь к работе свою дочь, но и Ольга Алексеевна отказалась, заявив, что «скорее руки на себя наложит, чем будет считать алтыны таможенных пошлин»… Она была в это время увлечена открытым ею Пискаревским летописцем и готовила текст к печати. Отказалась от этой тематики и Н. Г. Савич, и в результате работа всей нашей группы осталась на уровне подготовки и издания текста без источниковедческого его осмысления. Правда, после выхода в свет нашей публикации появились труды других историков, раскрывающие значение таможенных книг как источника по истории российского рынка (Тихонов Ю. А. Таможенная политика Русского государства с середины XVI до 60-х гг. XVII в. // Исторические записки. Т. 53. М., 1955; Мерзон А. Ц. Таможенные книги ХVII в.: Учебное пособие по источниковедению истории России ХVII в.)

Желая поскорее увидеть завершение своего труда (а возможно, и страшась не дожить до его конца), А. И. распорядился после первого тома приступить к работе прямо над третьим, заключительным. Во введении к третьему тому он объяснил это «желанием дать в первую очередь публикации, освещающие начало и конец хронологического периода (начало 1630 х и конец 1670-х гг.)». Он успел еще полюбоваться третьим томом и порадоваться быстрым его изданием. Но уже во время работы над последним, вторым, томом здоровье А. И. стало резко ухудшаться. Наши встречи стали реже и короче. Он совсем перестал приходить в Институт, большую часть года проводил в санатории АН СССР «Узкое», где и жил вместе с женой. Я приезжал к нему туда на машине (ее предоставляла по первому требованию автобаза АН СССР). Он, прежде всего, по приезде угощал меня кофе с коньяком, а затем начинались расспросы — я пересказывал содержание очередных номеров исторических журналов, рассказывал о заседаниях бюро Отделения и сектора истории СССР периода феодализма. А. И. живо интересовался московскими новостями. Его очень беспокоила судьба сотрудников его группы: дело в том, что мы были зачислены в штат Института временно, только на срок издания таможенных книг. Мы же об этом и не догадывались… Второй том таможенных книг подписывал к печати уже я, он вышел с траурной рамкой на титуле книги.

Расскажу о своей последней встрече с А. И. Он был уже очень плох, задыхался, говорил медленно и тихо, но ум его был все так же остр и деятелен. Он потребовал от меня детального отчета о ходе работы, интересовался буквально всем, вплоть до мелочей, еще раз посетовал на мое увлечение филологией и попросил позвать к нему свою дочь. О. А. пришла, и он в моем присутствии поручил ей пересмотреть всю его библиотеку и передать мне все книги по филологии. После его смерти О. А. выполнила отцовский наказ, и книги Ф. И. Буслаева, Н. С. Тихонравова, Г. Г. Куше­ле­ва-Безбородко, издания Общества любителей древней письменности и т. д. до сих пор служат мне верой и правдой, каждый раз напоминая мне о человеке, ум и знания которого в полной мере не были востребованы в условиях режима КПСС. А. И. остался в анналах советской исторической науки историком, четырежды встречавшимся с В. И. Лениным и публикатором источников. Его труды по теории исторического знания оказались ненужными. Они не вписывались в установленные тогдашней наукой рамки.



Я проработал с А. И. Яковлевым всего три года, но они оказались решающими в моей научной судьбе. Я на всю жизнь «заболел» публикацией исторических источников и при первой же возможности постарался закрепиться в Институте на этом направлении. Да и тема моей докторской диссертации («Классификация русских письменных источников по отечественной истории») была выбрана мною в значительной степени под влиянием бесед с А. И. Я выполнил его завет и написал работу по теоретическому источниковедению.

Алексей Иванович скончался 30 июля 1951 г. Он был искренне верующим человеком. Его похоронили на Новодевичьем кладбище, на его могиле стоит простой крест из черного мрамора. Это вызвало в свое время протест со стороны Отдела науки («Человек с Лениным встречался, а на могиле — крест!»). Ольга Алексеевна показала письменное завещание, составленное А. И. — даже с рисунком креста… Ученый умер, но его капитальные труды и изданные им источники до сих пор служат нашей науке. Опубликованный в «Вопросах истории» (1951, № 9) краткий некролог не раскрывает истинного места ученого в исторической науке.