Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Константин Михайлович Симонов Живые и мертвые




страница39/40
Дата21.07.2017
Размер5.78 Mb.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40
Через полчаса батальон Рябченко, насчитывавший к концу вторых суток наступления немногим больше семидесяти человек, построился в две неровные шеренги. Вдали стояло зарево пожара. Рябченко подал команду «смирно», и Серпилин подошел к строю батальона. Он коротко повторил всему батальону то, что Баглюк говорил командиру и комиссару, и сказал, что сейчас от них зависят две вещи: чтобы там, на станции, осталось хоть что-нибудь, кроме дыма и пепла, и людям – женщинам и детям – завтра было где жить; и второе – от них зависит, чтобы их товарищи не легли безвозвратной жертвой под этой станцией. Вот уже четыре часа они атакуют ее и не могут взять, но немцы сами побегут оттуда, как только батальон обойдет станцию и перережет дорогу. Он, командир дивизии, знает, что батальон полностью выполнил утренний приказ и сделал сегодня все, что мог, но он все-таки просит их пойти и перерезать фашистам путь к отступлению. – Такая к вам просьба. Большая просьба, – сказал он, закончив свою короткую речь, и хотя его слова по тону мало чем отличались от приказа, хотя он мог бы просто сказать: таков мой приказ, но он употребил слово «просьба». И если не в каждом из этих усталых сердец, то все же во многих из них что-то шевельнулось от этого слова, хотя слово остается словом, а надо было с теплого, кровью заработанного ночлега идти опять вперед по метели и принимать там бой с немцами. – Товарищ генерал, батальон выполнит поставленную вами задачу! Выполним и доложим еще до рассвета, – сказал Рябченко, словно стараясь молодцеватостью, звонким голосом возместить то угрюмое молчание, в котором стоял его батальон. Он подал команду, и люди двинулись. Серпилин стоял и смотрел, как проходили мимо него бойцы, и на его таком же усталом, как у них, лице было выражение благодарности к этим людям и понимание всей меры того, что они сейчас делают. Он бы и сам сделал на их месте то, что делали они, но это не мешало ему ценить их самопожертвование. Разве право приказывать исключает потребность испытывать благодарность к людям, которым по долгу службы не остается ничего другого, как безусловно выполнить твой приказ И разве ты сам, вот так же безусловно выполняя другие, тяжкие для тебя приказы, не ждешь порой благодарности хотя бы в глазах, глядящих на тебя Когда уже почти вся колонна прошла мимо Серпилина, он вспомнил, что, когда она еще только строилась, ему бросился в глаза очень высокий правофланговый боец. Правофланговому и полагается быть высоким, и внимание Серпилина зацепило не то, что он такой высокий, а что-то другое: фигура правофлангового о чем-то напоминала ему... Сейчас, пропуская хвост колонны, он вспомнил об этом и тотчас же снова забыл, как только Баглюк обратился к нему с вопросом: достаточно ли оставить ему тут для охраны один взвод – Это кого же охранять – вскинул на него глаза Серпилин. – Меня или вас Если вас, так берите этот взвод с собой, потому что пойдете с командиром батальона, и не возвращайтесь, пока не пришлете мне донесения, что перерезали дорогу! А если меня – так я сейчас вернусь к станции и буду там в ваших батальонах до тех пор, пока не возьмем ее. – А разве, товарищ генерал, вы сюда КП дивизии не перемещаете – спросил Баглюк, показывая рукой на деревню и не выражая никаких чувств по поводу того, что Серпилин посылает его вместе с батальоном. – К утру размещу. Как только подойдет комендантская рота, сразу брошу ее вам на помощь на станцию. До утра оставьте здесь трех бойцов, чтобы деревня не пустовала. А всех остальных – вперед! И чтобы я здесь через пять минут не видел ни одного лишнего человека! Баглюк оставил командиру дивизии трех бойцов, свои сани и своего автоматчика, а сам, гребя валенками по снегу, пошел догонять батальон. Посмотрев вслед удалявшемуся батальону, Серпилин, прежде чем ехать обратно к станции, зашел в ближнюю избу. В избе грелись погорельцы: женщины и дети. Серпилин поздоровался, закрыл за собой дверь и, сняв на пороге шапку, устало потер рукой голову, чувствуя непреодолимое желание вот сейчас выбрать угол в нагретой людским теплом избе, свалиться и заснуть. Пожилая женщина, низко нагнув голову, скребла ножом стол. – Что это вы – спросил Серпилин. – За немцами скоблю, – сказала она, не поднимая глаз и продолжая яростно скоблить. – Нелюди, на столе спали! – Потом разогнулась, вскинула глаза на Серпилина и быстрым, торопливым голосом стала рассказывать, как немцы вчера убили у нее младшего сына: он ночью хотел угнать в лес корову, а они погнались и застрелили. Говорила она быстро, а глаза у нее были такие, словно вот сейчас, как только она до конца все доскажет, он, Серпилин, возьмет и все исправит. Женщины, перебивая друг друга, начали говорить, когда и кого в их деревне убили за то время, что тут стояли фашисты, а Серпилин, прислонясь к притолоке, слушал и наливался новой ненавистью, хотя, казалось бы, к той ненависти, которую он испытывал к немцам, уже нечего было прибавить. – Товарищ генерал, – оставленный Баглюком автоматчик открыл за его спиной дверь, – двух фашистов в подвале взяли, заховались. Что с ними делать – До свидания, – поклонился Серпилин женщинам. – Завтра, как подвезем продукты, понемногу выдадим погорельцам на детей. – Он надел шапку и вышел за автоматчиком. – Где они И сразу же увидел немцев. Они стояли между двумя поймавшими их бойцами. Были они в ботинках, в шинелях, в натянутых на уши пилотках, дрожащие, насквозь промерзшие. – Аус вельхен дивизион – спросил Серпилин. Один из немцев ответил, что из сто четырнадцатой. – Унд зи Второй сказал, что он тоже из сто четырнадцатой. – Вас махен зи хир Немцы молчали, но за них, безошибочно поняв смысл вопроса, ответил один из поймавших их бойцов: – Я так располагаю, товарищ генерал, что это из фейер-команды поджигатели, заблукали в последнюю минуту и сховались. – Цайген зи ирэ хенде! – строго сказал Серпилин. Один из немцев отшатнулся, не понимая, чего от него требуют. Другой остался неподвижным. – Покажите мне руки, – еще раз повторил по-немецки Серпилин, делая шаг вперед. Немец испуганно протянул ему руки. Стоявший рядом боец хотел даже оттолкнуть немца: чего он сует руки в нос генералу Но Серпилин остановил его. – Унд ду – И Серпилин, нагнувшись с высоты своего роста к рукам второго немца, понюхал их. У обоих руки пахли керосином. Оба молчали. Один мелко трясся, другой окаменел от отчаяния и неотвратимости смерти. – Расстреляйте их к чертовой матери! – сказал Серпилин и, отвернувшись, пошел к саням. На дороге показались фигуры людей, шедших против ветра, закрываясь руками. Один, прибавив шагу, побежал к Серпилину, и сразу же его догнал другой. Это были начальник связи дивизии и командир комендантской роты. – Наконец-то прибыли! – недовольно сказал Серпилин начальнику связи. – Лучше поздно, чем никогда! Тяните сюда связь! Завтра, глядя по обстановке, по крайней мере с полдня, КП тут будет! И как только свяжетесь, сообщите Ртищеву, что я буду находиться под Воскресенским, пока не возьмем. Как Ртищев, уже в дороге – Никак нет, товарищ генерал, – с запинкой ответил начальник связи. – Штаб в дороге, а полковник Ртищев на мине подорвался. – Ранен – быстро спросил Серпилин. – Вывезли его – На месте убит, товарищ генерал. – Ох ты, пропасть! – с досадой хлопнул себя руками по задубевшему полушубку Серпилин. Как он ни гнал от себя эту мысль, но с первой же встречи ему все казалось, что этот Ртищев с его печальными глазами не жилец на белом свете, что убьют его; в глазах читал – и вот накликал! Так-таки убили! Всего на неделю и пережил своего командира дивизии... Ему было жалко Ртищева и было не по себе от верности собственного предчувствия. Но спросил он только одно: – Кто заступил Шишкин – Да. – Передайте ему все, что я вам сказал. А вы, Рыбаков, – повернулся Серпилин к командиру комендантской роты, – давайте к Воскресенскому! Люди замерзли сильно – Сильно, товарищ генерал! Подходившие бойцы сгрудились за спиной командира роты. Это был резерв Серпилина, еще ни вчера, ни сегодня не участвовавший в бою. – Пятнадцать минут на обогрев – и двигайтесь к Воскресенскому! – А куда идти – спросил командир комендантской роты; он думал, что они уже дошли до места, а теперь снова надо было идти вперед. – Куда идти Туда, где зарево, где бой идет! – А по какой дороге – все еще не совладав с собой, по-прежнему расстроенно спросил командир роты. – А ни по какой дороге. Вон там зарево – ориентир! На него идите! И не задерживайтесь. Я вас там ждать буду, – сказал Серпилин и, подходя к саням, услышал, как близко, за домом, ударила винтовка раз и другой... Это расстреливали немцев из фейеркоманды. «Надо будет написать... Теперь уже не только жене Орлова, а и жене Ртищева... Вот как быстро все это делается... – горько подумал Серпилин. Уже сидя в санях, он еще раз посмотрел вперед, на зарево, и с тревогой вспомнил о Баглюке. – Поскорей бы вышел им в тыл. Пока не выйдет, не взять Воскресенского». Станцию Воскресенское и на самом деле все никак не могли взять. Немцы всякий раз минометным и пулеметным огнем клали в снег нашу поднимавшуюся в атаку пехоту и тем временем жгли дом за домом. Серпилин вернулся, как раз когда очередная атака захлебнулась и люди снова легли в снег перед самой станцией. Будь под руками хоть несколько пушек, может, и с этими редкими цепочками людей удалось бы ворваться на станцию, подавив огнем пулеметные точки. Но артиллерии не было, она застряла сзади, в метели, и пока не давала о себе знать. Комиссар дивизии, остававшийся здесь, пока Серпилин уезжал с Баглюком, не выдержал и сказал, что поедет сам и хоть за шиворот, а приволочет сюда одну батарею! Он больше не мог видеть, как атака за атакой съедают людей, а станция как ни в чем не бывало горит и горит. Серпилин не спорил: только бы в самом деле притащил пушки! Батарея была нужна здесь, как жизнь. Комиссар сел на лошадь и скрылся в метели. А Серпилин приказал остановить атаки. Неизвестно, что будет раньше: подтащат артиллерию или обойдет станцию Баглюк. Но без этого ее не возьмешь. Мороз все усиливался, но Серпилин не замечал его. Его временный командный пункт был сейчас прямо на путях, в полуверсте от станции, в железнодорожной каменной будке. Но он не заходил туда и все время оставался снаружи, только прикрывшись стеной от мин, которые немцы с недолетами побрасывали в эту сторону. Злой и напряженный, не в силах оторваться от зрелища горящего Воскресенского, он все время продолжал думать о Баглюке. Еще через час, даже по такой погоде, Баглюк должен выйти на шоссе позади немцев, если только его ничто не остановит. А что его может остановить Два-три прикрывающих шоссе пулемета откроют огонь и остановят! Да еще как остановят! И придется и час и два возиться, пока обойдешь их и уничтожишь! Но даже если Баглюк выйдет вовремя, все равно надо ждать еще час и бессильно смотреть на это пожарище! Комендантская рота почему-то задерживалась. А именно ее Серпилин хотел бросить в атаку, когда в тылу у немцев вдруг объявится Баглюк! Он дал Рыбакову на отдых пятнадцать минут. По часам выходило, что роте пора быть. От нетерпения он послал человека навстречу, поторопить Рыбакова. В таком взбудораженном и злом настроении и застал Серпилина здесь, за стеной железнодорожной будки, приехавший из армии Максимов. Он бросил машину за пять километров отсюда, пришел пешком и был так облеплен снегом, что Серпилин не сразу разобрался, кто это. Сзади Максимова виднелась еще какая-то фигура. – Ну, как воюешь, Федор Федорович – весело спросил Максимов, отирая лицо и сгребая снег с шапки. – Как, скоро Воскресенское возьмешь Командующий приказал подогнать тебя. Говорит, что календарный срок уже прошел! – Все врут календари! – огрызнулся Серпилин. Настроения их не совпадали. Уехавший три часа назад с командного пункта армии Максимов знал, что к ночи сопротивление немцев почти повсюду стали ломать и соседи рванулись вперед, даже обгоняя Серпилина. Хотя командующий, напутствуя его перед отъездом, сказал, что от Серпилина давно нет донесений («Погляди, боюсь, застрял у Воскресенского!»), Максимов, захваченный состоянием общей приподнятости, верил, что, пока он добирается, станцию уже взяли. И даже сейчас, когда выяснилось, что он обманулся и Воскресенское не взято и горит, ему еще казалось, что дальше все выйдет очень просто: еще одна атака, станция будет наша, и останется доложить, что 31-я дивизия, так хорошо начавшая наступление, по-прежнему на высоте. Серпилин, наоборот, еще не знал того, что происходит у соседа, а если б даже и знал, то это пока все равно не облегчало его положения. Он знал другое: что до сих пор не выполнил приказа, уперся в это чертово Воскресенское, попробовал обойти его и слева и справа, не сумел, опять уперся, положил в лобовых атаках людей и поздно, не сразу бросил батальон в тот глубокий обход, который нужен по обстановке. Но теперь уже надо было выдержать характер и дождаться или Баглюка, или пушек, а еще лучше – и того и другого. Хотя сам Серпилин весь день занимался тем, что толкал вперед Баглюка и других командиров полков, но сейчас, когда приехали толкать его самого, это было ему не по душе. И он не скрыл этого, злясь и на самого себя и на Максимова с его глупым вопросом: «Ну как, скоро» – Населенные пункты брать – не яйца варить, товарищ начальник политотдела армии, – сказал он Максимову. – Три минуты – всмятку, пять минут – вкрутую! Если б одни мы стреляли, тогда все можно до минуты рассчитать... А тут еще немцы, черт их дери, тоже стреляют! И, как бы в подтверждение его слов, немецкая ротная мина хлопнулась впереди, за сто метров от будки. – А что не атакуете, чего ждете – напористо спросил Максимов. Его не задел ответ Серпилина, но он горел желанием, чтобы это Воскресенское было взято с его приездом сюда, и готов был сделать что угодно – хоть сейчас же самому поднять людей и пойти с ними в атаку! – Одним батальоном обхожу, – сказал Серпилин. – Но люди усталые, метель, идут, сколько хватает сил. Жду, пока выйдут на дорогу в тылу у немцев. – А где Пермяков – спросил Максимов о комиссаре дивизии. – В других полках – Нет, здесь, все мы здесь... Нам бы это Воскресенское взять, мать его так... – выругался Серпилин. – В нем весь фокус. Как возьмем, сразу и перед другими полками все посыплется! За артиллерией комиссар поехал, артиллерию у нас метель съела. В ноги поклонюсь, только бы пушки мне приволок! – Значит, хорошо сработались – спросил Максимов. – Делаем каждый что может, – ответил Серпилин и сердито ткнул рукой в сторону горевшей станции: – Сволочь только может не сработаться в такой обстановке, а мы с ним, слава богу, не сволочи! Когда начальники не срабатываются, на этом солдаты гибнут! – Железнодорожная школа горит! – вдруг печально крикнул человек, пришедший вместе с Максимовым и сперва державшийся поодаль, а сейчас вышедший вперед и смотревший из-под руки на пожарище. – Вы там поосторожней из-за будки-то высовывайтесь... не ровен час, резанет миной! – крикнул ему Серпилин. Сначала он подумал, что Максимов взял с собой кого-нибудь из инструкторов политотдела, но сейчас узнал в этом неосторожном человеке секретаря райкома. Утром они мельком виделись в только что взятом городе; станция тоже относилась к его району, и секретарь спрашивал у него, когда он рассчитывает взять Воскресенское. Было это утром сегодня. «Да неужели всего-навсего сегодня» – Не узнал вас сначала, – сказал Серпилин. – Богатым быть! – Не похоже... – глядя на пожар, невесело отозвался секретарь райкома и, не утерпев, опять вылез на открытое место, чтоб лучше разглядеть новый, только что вспыхнувший столб пламени. – На товарной пакгаузы зажгли... второй и четвертый! – снова горестно выкрикнул он. – Напросился со мной, – сказал Максимов. – Думал, что уже... – Он не договорил и спросил Серпилина тихо, шепотом: – Федор Федорович, когда станцию думаешь взять Серпилин посмотрел на часы. – Жду Баглюка. Через полчаса должен выйти на шоссе... Должен, – повторил он. – Ну этот все, что сможет, сделает! – сказал Максимов. – А кто его знает, сколько и кто может – сказал Серпилин. – Может, он и сделает все, что он может, а другой на его месте смог бы и больше и быстрей! Я вот тоже делал сегодня все, что мог, – так считал. А может, другой на моем месте уже взял бы это Воскресенское! – Ничего, Федор Федорович, возьмешь, – сказал Максимов. – Вот у Давыдова утром как не клеилось! А три часа назад донес, что Екатериновку взял. – Ну – сказал Серпилин. – Молодец! – И Сто двадцать третья и Девяносто вторая тоже продвинулись... – Максимов назвал рубежи, до которых продвинулись дивизии. – Да... – сказал Серпилин. – Это хорошо... очень хорошо, – повторил он, не в силах, однако, ни на секунду отвязаться от мысли о собственной, все еще не взятой им станции. – Остальные пакгаузы зажгли, – по-прежнему не отрывая руки от глаз, сказал секретарь райкома. – Сейчас элеватор зажгут, огонь рядом. – Ну что вы каркаете, – сорвался Серпилин, – что вы мне жилы тянете.. Разве я вам вашу станцию целой не мечтал бы отдать! – Вся сила досады наконец прорвалась в его голосе. – Да ведь на глазах горит! – вздохнул секретарь. – На глазах горит... – горько повторил Серпилин. – У меня тоже глаза... В эту минуту из метели появился командир комендантской роты Рыбаков. Сзади него виднелись фигуры растянувшихся в цепочку людей. – Товарищ генерал, разрешите доложить... – Полчаса назад надо было докладывать! – резко сказал Серпилин. – Мне атаку начинать, а вы где – Больно уж люди устали, товарищ генерал. – Знаю. Рыбаков стоял перед ним, зная, что виноват, что нарушил приказ, что вместо пятнадцати минут дал людям передышку в сорок пять, решив, что если они отдохнут, то нагонят время в пути, но люди так устали, что и передышка не помогла, и в пути ничего не нагнали. Рыбаков знал, что виноват, но знал и то, что иначе сделать не мог и хотел сделать как лучше, а не как хуже. Кроме того, он знал, что, как бы ни ругал его сейчас командир дивизии, все равно через двадцать или тридцать минут именно он, Рыбаков, пойдет со своей комендантской ротой в атаку, потому что, как бы его ни ругали, от атаки его не отставят. И перед лицом этого Рыбаков не мог чувствовать себя таким виноватым, каким, наверное бы, чувствовал при других обстоятельствах. Серпилин тоже понимал это и, погасив в себе вспышку гнева, спокойно сказал, чтобы Рыбаков скорее подтягивал людей и сосредоточивался для атаки вон там. Он показал вперед на торчавшую из глубокого снега крышу сарая, возле которого был командный пункт батальона. И Рыбаков, посмотрев на командира дивизии бесстрашным и отчасти равнодушным взглядом человека, с которого вряд ли можно по приказу потребовать больше, чем он сам собирается дать по своей воле и совести, сказал: «Есть!» – и пошел к своим людям, все гуще и гуще подходившим из метели. – Слушай, Федор Федорович! А может, возглавим ее – кивнул Максимов на проходившую мимо, в метели, роту. – Да пойдем с ней... – Подожди, Максимов, не торопись... Я весь день торопился, а сейчас вот... не спешу, хоть вы и стоите тут у меня над душой, – кивнул он на секретаря райкома. – У нас с тобой в руках не дрова, а люди... зря в огонь бросать неохота... Потерпим. Тяжело терпеть, но потерпим. Должен сейчас Баглюк выйти, чувствую... Он тоже понимает, что для нас значит время. Рад, что ты приехал, но не торопи меня, сделай одолжение. – Ну, так, может, пока до атаки хотя бы в батальон, вперед, пойдем – сказал Максимов. – А тут что Тыл армии, что ли Отсюда до немцев пятьсот метров... Хочешь еще на двести поближе быть – Хочу. – Ну, пойди... а я тут останусь. У меня тут два батальона, две руки, обеими управлять надо... Максимов думал, что Серпилин или пойдет вместе с ним, или не пустит его одного. Но Серпилин не терпел, когда удерживали его, и не любил удерживать других. Хочет идти в батальон – пусть идет. Если бы Серпилин сам мог разодраться на несколько частей, он остался бы тут и одновременно пошел в оба своих батальона. – Иди, – сказал Серпилин. – Только не зарывайся там, впереди, – добавил он, не потому, что эта фраза имела какой-нибудь смысл, а потому, что вспомнил об убитом сегодня Ртищеве, хотя Ртищев погиб как раз не впереди, а сзади, в тылу. – А ты здесь останешься – спросил Максимов секретаря райкома. – С тобой пойду, – ответил тот и поправил на плече винтовку. Оказывается, он был с винтовкой. Серпилин только сейчас заметил это. – Как идти-то Вон на этот сарай – спросил Максимов. – Сейчас вас проводят, – сказал Серпилин и крикнул, чтобы прислали связного. Максимов ушел. А через минуту перед Серпилиным уже стоял задохшийся, потный комиссар дивизии. Он одновременно стирал с лица и пот и снег и спрашивал что-то таким осипшим голосом, что Серпилин сперва не расслышал. – Как у вас тут дела – спрашивал комиссар. – Пока по-прежнему... Только Рыбаков подошел. А у тебя как – спросил Серпилин. Но по счастливому лицу комиссара уже было видно, как у него дела. Он притащил-таки пушки, и, судя по его виду, притащил в буквальном смысле слова; наверное, сам вместе с другими вытаскивал их из снега. – Правда, не четыре, а три, – сказал он. – Уже их там, левее, – он показал рукой, – на позиции ставят. Артиллеристы обещают через десять минут огонь дать... Одну в овраг завалили, никак не могли... Измучились... – Черт с ней, потом вытащим, спасибо и за три, – сказал Серпилин и, ткнувшись лицом в лицо, благодарно поцеловал этого немолодого, усталого человека. Вдруг навстречу издалека, из-за станции, из-за стоявшего над ней зарева, оттуда, куда должны были выйти Баглюк и Рябченко, донеслось то, чего ждал Серпилин, – отзвуки боя, далекие, слабые, но все-таки слышные. – Баглюк! – только и сказал Серпилин и вздохнул так, словно с плеч у него свалилась невыносимо тяжелая гора. Малинин лежал в бараке на земляном полу на охапке мерзлой, начинавшей оттаивать соломы. Рядом лежало и сидело еще несколько раненых. В печи, дымя и шипя, горело бревно. Ни у кого не случилось с собой топора, и пришлось прямо вот так и засунуть это бревно концом в печь, от времени до времени подавая его вперед. Малинин лежал и прислушивался к тому, что было внутри него, – к острым, как ножи, болям в простреленном животе, – и к бою за стеной барака. Бой этот то снова вспыхивал, то догорал, постепенно перемещаясь правее, в тыл к немцам. Судя по всему, станцию уже взяли, и немцы отходили все дальше и дальше. То, что немцы отходили, была заслуга их батальона – Рябченко и Малинина, потому что батальон все же вышел к шоссе, у этого самого, занесенного снегом брошенного барака, и ударил по вытягивавшимся со станции немецким тылам. С этого начали, а потом оседлали шоссе и больше уже не пропускали по нему немцев. Но в этом Малинин уже не участвовал: его ранили в самом начале боя, когда они напали на немецкую колонну. Немцы отстреливались, и пуля попала Малинину в живот. Он всегда боялся именно такой раны. Ему казалось, что рана в живот – это смерть. Он так и подумал сначала, и когда к нему подскочил Караулов с криком: «Давайте перевяжу, товарищ политрук!» – Малинин сгоряча хрипло сказал о себе: «Не надо, я убитый!» И только потом, когда его перевязала та самая старая санитарка Куликова, которая когда-то обещалась вытащить его из боя, перевязала и потянула его по снегу, он сказал ей: «Подожди, встану», – и в самом деле приподнялся, встал и подумал: «Раз встал, значит, живу!» Правда, он прошел всего три шага, а потом его опять подхватили санитарка и случившийся рядом боец, но с той минуты, чудом сделав свои три шага, он уже не верил, что умрет. Переносить боли и не кричать ему помогало и то, что он не верил в свою смерть, и то, что он был комиссаром батальона, а кругом лежали его раненые бойцы. А еще ему помогало не кричать то, что он после своего ранения не сделался сразу равнодушным ко всему происходившему кругом, как это бывает с более слабыми душами. Он продолжал жить тем, что происходило за стеной, продолжал слушать бой и по своему разумению пояснял другим раненым, что делается там, снаружи.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40