Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Константин Михайлович Симонов Живые и мертвые




страница36/40
Дата21.07.2017
Размер5.78 Mb.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40
– Слушай, Валя. – Серпилин принялся было за чай, но отодвинул от себя стакан. – Знаешь, что я хотел тебе сказать.. Он хотел ей сказать, чтобы она после его отъезда сразу же возвращалась на ту работу медсестры, которую временно оставила, когда он выписался из госпиталя домой. Он знал: она и так завтра же вернется на эту работу, но хотел дать ей почувствовать, что это важно не только для нее, но и для него. Однако сказать это удалось только потом, в последнюю минуту прощания: зазвонил телефон, несчастный и требовательный женский голос сказал, что это звонит Баранова, она знает, что Федор Федорович уезжает на фронт; но она звонит в третий раз, теперь с угла, из автомата, и он не вправе отказаться поговорить с ней десять минут! Серпилин не любил, когда ему напоминали о том, что он вправе и чего не вправе, но раз Баранова позвонила, он не позволил себе отказать ей: – Приходите, жду вас. И, повесив трубку, спросил жену, не помнит ли она, как зовут Баранову. – А я ее вообще не помню, – не скрывая неприязни, сказала Валентина Егоровна. Смерть Баранова не примирила с ним Валентину Егоровну. В ней все кипело от мысли, что последние полчаса перед разлукой с мужем у нее отнимет жена человека, приложившего руку к тому, чтобы отнять у нее мужа на целых четыре года, самых долгих и страшных в ее жизни. – Нахалка все-таки! – непримиримо и, скорее всего, несправедливо сказала она и, не стыдясь своей несправедливости, захватив чемодан, ушла собирать вещи мужа на кухню, не желая видеть эту женщину. Серпилин допил чай в одиночестве, силясь вспомнить не только имя и отчество Барановой, но и какая она из себя: кажется, молодая, моложе Баранова. Он видел ее, помнится, в тридцать шестом году на вокзале, когда они ехали на осенние маневры в Белоруссию; тогда-то, кажется, Баранов их и познакомил. Женщина, которой он через несколько минут открыл дверь, была действительно еще не стара, одета в форму военного врача, и если бы Серпилин в ту минуту думал об этом, то, наверное, мысленно бы добавил: «И хороша собой». Он помог ей раздеться, посадил за стол и предложил чаю. Но она поспешно отказалась, посмотрела на большие мужские ручные часы и сказала, что отнимет у него ровно десять минут, как и предупредила по телефону. Что ее муж погиб, она знает уже месяц, и уже месяц, как ее старший сын, которому восемнадцать лет, узнав о гибели отца, ушел добровольцем на фронт, и она одобрила это. Ей сообщили число, когда погиб муж, – 4 сентября, и сказали, что она может ставить вопрос о пенсии. Но она еще не оформляла этого... – И вообще все это с пенсией пока не так важно, – поспешно добавила она. – Как видите, я на военной службе, работаю ведущим хирургом госпиталя, старший сын на фронте, младший у родителей мужа и вполне устроен, так что наша семья ни в чем не нуждается. – Она говорила так, словно заранее хотела оградить себя от подозрений, которых не было у Серпилина. – Но я только вчера, после долгих звонков, пошла к... – она назвала фамилию Ивана Алексеевича, – в надежде, что такой человек, как он, может знать больше других. И он действительно сразу же сказал, что муж выходил из окружения с вами, и рекомендовал обратиться к вам. «И черт бы его подрал за это! Навязал крест и мне и ей на шею», – подумал Серпилин с долей сочувствия к этой независимо державшей себя женщине. Серпилина было нелегко пронять, он верил сдержанным чувствам и сейчас в напряженно звеневшем голосе женщины и в ее глазах читал больше горя, чем если бы она разливалась тут перед ним слезами. – Да, – сказал он вслух, – мы действительно вместе выходили. Он говорил медленно, обдумывая тем временем сразу два вопроса: что ей сказать и что ей уже сказали Сведения о гибели Баранова могли исходить только из уст Шмакова и из тех строевых списков, которые он сдал по выходе из окружения. Но включал ли Шмаков туда какие-нибудь пояснения или не включал и что ей сказали, этой женщине: то, что она говорит, или больше Пожалели ее, и в самом деле она не знает Или знает больше того, что говорит, а у него, Серпилина, хочет проверить Все это было одинаково возможно и не противоречило искренности горя, которое он слышал в голосе женщины. – Действительно, выходили вместе, и погиб он действительно четвертого сентября. – Серпилин все еще до конца не решил, как говорить с ней, но она услышала еле заметное колебание в его голосе. – Расскажите мне, пожалуйста, правду, все, как было! Мне это важно, а главное, это хотят знать сыновья, прежде всего старший. Я обещала написать ему на фронт. Но именно теперь, когда она сказала «скажите всю правду» и снова упомянула о сыне, Серпилин решил не говорить ей правды – ни всей, ни половины, ни четверти. Он сказал, что встретил ее мужа в конце июля, когда выходил со своей частью лесами из Могилева на Чаусы, что муж ее в условиях окружения, как и некоторые другие командиры, – эту фразу Серпилин выговорил с трудом, хотя она была только частичной ложью, – воевал рядовым бойцом и погиб четвертого сентября, в самом начале боя, разыгравшегося в ту ночь при переходе шоссе. Сам он, Серпилин, не видел, как это произошло, но ему сообщили, что Баранов погиб смертью храбрых... Снова сделав над собой усилие, он сказал это не столько для нее, сколько для ее сына, которому она будет писать на фронт. – Так что, как видите, к сожалению, мало что могу добавить. У меня было там под командой полтысячи людей, и я не могу помнить все подробности о каждом. Шли мы тяжело, со многими боями и потерями, а в последнем бою, когда уже соединялись, потеряли половину людей. Вам, конечно, от этого не легче, но в живых из нас вообще осталось меньшинство... – Может быть, вы чего-нибудь не договариваете – Она испытующе посмотрела на Серпилина. Сначала ему показалось, что его выдал тон, которым он говорил о Баранове, – но нет, кажется, он сдержался. Потом он подумал: может быть, ее поразило, что муж – полковник – был у него, Серпилина, простым бойцом Но, продолжая смотреть ей в глаза, он понял, что правдой было не то и не другое. Просто она знала или угадывала в своем муже что-то такое, что заставляло ее бояться за него. Как видно, она любила его, но при этом боялась: какой он будет там, на войне Она надеялась узнать о муже хорошее, для этого и пришла, и в то же время в глубине души боялась узнать плохое. А сейчас, когда Серпилин замолчал, заподозрила, что это плохое все же было и лишь осталось несказанным. – Может быть, вы все-таки чего-то не договариваете мне – повторила она. «Может быть, может быть...» – мысленно сказал он. Но вслух ответил, что нет, он рассказал все, как было, и пусть она напишет об этом сыну. «Главное все же не она, а сын!» – еще раз подумал он. На этот раз, кажется, она поверила. – Я буду писать сыну и сошлюсь на вас. – Что ж, ссылайтесь, – сказал он. А про себя подумал: черт его знает, наверное, в этом ненавистном ему Баранове было что-то такое, за что его и сейчас еще любит такая, как видно, хорошая женщина. Он проводил ее в переднюю и подал шинель. Она поблагодарила и ушла. Когда он вернулся и посмотрел на часы, то увидел, что она не уложилась всего на четыре минуты. Для женщины, пришедшей с тем, с чем пришла она, это был подвиг. «Да, с характером человек. Так за что же она все-таки любила Баранова Или, как говорится, ни за что За просто так.. Тоже, кажется, бывает...» – подумал он, сам, однако, не представляя себе, как это может быть. – Уже ушла – входя, спросила Валентина Егоровна. Даже то, что Баранова так быстро ушла, не смягчило ее. Она просто решила, что Серпилин сказал этой женщине все, как было, потому она и ушла так быстро. – Ну как, все ей сказал – не удержалась она. – Ничего я ей не сказал! – недовольно ответил Серпилин. Он не хотел больше разговаривать на эту тему. – Сказал, что пал смертью храбрых. – Не знала прежде за тобой привычки врать, – непримиримо сказала Валентина Егоровна. – А ты полегче на поворотах! – рассердился Серпилин. – Сын пошел добровольцем на фронт, мстить за отца. Так за кого же прикажешь ему мстить За труса – А разве, кроме как за его дорогого отца, мстить не за кого Если бы его отец был жив, значит, сыну можно не на фронт, а за Урал ехать Не согласна! – Оказалась бы на моем месте, согласилась бы... – Серпилин имел в виду объяснить ей: одно дело – рассуждать, что правильно и что нет, а другое дело – глядеть в глаза вдове. Но Валентина Егоровна перебила его: – Мне незачем на твоем месте оказываться, я и на своем достаточно видела! Продлись этот разговор еще немного, он бы кончился размолвкой, но оба вовремя почувствовали, что это может случиться, сдержались и заговорили о другом: Серпилин – о том, чтобы она сразу же шла снова работать в свой госпиталь, а она – о том, чтобы он после своего ранения пореже надевал сапоги. – Сегодня в дорогу, например, вполне можно ехать в валенках... С этого резонного соображения начался уже и вовсе предотъездный разговор... А еще через полчаса Серпилин, миновав Замоскворечье и предъявив на выезде документы, уже ехал по шоссе, уходившему к фронту. ...Серпилин прибыл в штаб армии и разыскал избу, где жил командующий. Встретивший его адъютант предложил ему располагаться и ждать. – Командующий отдыхает, но приказал себя разбудить в двадцать два ровно, и если приедете раньше – по вашем приезде. Адъютант вышел, а Серпилин взглянул на часы – на них было 21:50 – и обвел взглядом комнату. Даже временное жилье военного человека дает известное представление о хозяине. В рабочей комнате командующего было холодно, чисто и пусто, все лишнее было вынесено; остались стол, стулья и этажерка с пачкой книг на одной полке, с подшивкой «Красной звезды» – на другой и стопкой карт – на третьей. Стол был застлан прикрепленной кнопками бумагой, бумага была без единого пятнышка: очевидно, ее положено было ежедневно менять. Человек, работавший в этой комнате, видимо, был педант; Серпилин невольно вспомнил вскользь брошенную Иваном Алексеевичем фразу о том, что характер у командующего крутой. – Рассчитывал, что прибудете позже. Прошу прощения! – оторвал его от этих мыслей раздавшийся за спиной резкий голос. Серпилин поднялся, но человека, который произнес это, уже не было в комнате – он быстро прошел из двери в дверь, мелькнув в полутьме повешенным на шею полотенцем. Через две минуты он так же быстро, но теперь уже молча, прошел обратно, а еще через две вышел к Серпилину, на ходу последним четким движением засунутых за поясной ремень больших пальцев заправляя гимнастерку. Серпилин представился. Командующий стоя выслушал его, коротко пожал руку и предложил сесть. – Вот, значит, вы какой! – Он оглядел Серпилина. – Когда генерал-лейтенант, – командующий назвал фамилию Ивана Алексеевича, – сватал мне вас на дивизию, он так вас обрисовал, что я представил себе прямо по Лермонтову: «Богатырь ты будешь с виду и казак душой...» Даже заколебался. Боюсь дружеских рекомендаций. Вы что, с ним вместе служили – спросил он, имея в виду Ивана Алексеевича. – Служил, – сказал Серпилин, не вдаваясь в подробности. И это понравилось командующему. «А ты вон какой!» – глядя на него, подумал Серпилин. Перед ним сидел человек небольшого роста и заурядной внешности: круглая голова на короткой, крепкой шее, коротко, под бокс, подстриженные волосы с белесым хохолком впереди. Совсем молодое, без морщин, гладкое лицо с одной-единственной резкой чертой на подбородке. Гимнастерка полевая, без орденов, с полевыми защитными петлицами. Командующий выглядел так, словно он нарочно заботился о том, чтобы не только в его рабочей комнате, но и в его собственной внешности не было ничего лишнего. Серпилин знал, что ему сорок, но мальчишеская стрижка под бокс делала его еще лет на пять моложе, и голос у него тоже был молодой, резкий и звонкий. Серпилин ожидал вопросов о прохождении службы: при знакомстве с новым командиром дивизии это было естественным. Но командующий сразу начал с того, что успел познакомиться с послужным списком Серпилина. – Будем считать, что познакомились. Дознакомимся в бою, а теперь кратко введу вас в обстановку. Он не глядя протянул руку к этажерке и безошибочно взял с того места, где лежала, именно ту карту, которая была нужна. – Мы с вами находимся здесь. – Его остро очиненный карандаш без поисков попал в точку на карте. Обстановку он охарактеризовал действительно кратко, так, словно мысленно отсчитывал слова, но как раз благодаря этой краткости нарисованная им картина, лишенная всего привходящего, была особенно наглядна. Все пять дивизий армии занимали семьдесят километров по фронту и были в первом эшелоне. В последние дни армейских резервов, в сущности, не оставалось. Но, по мнению командующего, не оставалось их и у немцев. Хотя они последние дни все еще наступали и имели частные успехи, но в целом их атаки носили уже, как он выразился, «необоснованный характер», чувствовалось, что, по крайней мере, здесь, на участке армии, у них нет крупных резервов для развития успеха. – «Крупных» говорю из осторожности, про себя думаю, что практически против нас вообще нет резервов. После этого он перешел к тому, как рисуется в полосе его армии предстоящее наступление, до которого остались считанные дни и о котором уже знали командиры дивизий, в том числе и предшественник Серпилина. – В этом наступлении именинниками будем не мы, – сказал командующий. – Левей, между нами и прежним соседом, вводится свежая армия, – он назвал номер, – она займет часть полосы соседа и часть нашей. Свою левофланговую дивизию мы выводим в резерв, а вы, таким образом, оказываетесь на стыке с новым соседом, с именинником. Но и нам предложено за первую неделю выйти вон куда! – Расстояние, которое он показал по карте, было изрядным – в треть стола. – Разумеется, по снегу и под огнем противника – это не с карандашом по карте идти, – добавил он, кладя карандаш. – Так что придется потрудиться. Я пока не богат, располагаю на сегодня... – Он назвал такое скупое число активных штыков, которое проняло даже видавшего виды Серпилина. Командующий заметил тень, промелькнувшую на лице Серпилина, но ничего не сказал: по его мнению, Серпилин и сам должен соображать, что не пустить немцев к Москве было не просто и стоило не дешево. – Живем пока не богато, – снова повторил он, на этот раз во множественном числе. – Пополнение обещают дать завтра к вечеру, но не щедрое, поскольку не мы именинники. У вас в дивизии картина немного лучше, чем в других: перед тем как перебросить к нам, ее отводили и пополняли. – Я видел один ее полк на параде седьмого ноября, – сказал Серпилин, позволив себе воспользоваться паузой командующего. – А я его ждал в тот день как манны небесной, – сказал командующий и перешел к дивизионным делам. Планирование боя в полосе дивизии, произведенное ее бывшим командиром и начальником штаба на основе общей, армейской директивы, он считал приемлемым, но требующим уточнений. – Генерал Орлов как раз и погиб при уточнении на местности, – сказал командующий. – Пошел уточнять днем на НП батальона и не вернулся. Говорят, случайная мина, хотя на них не написано, какая случайная, а какая специальная. Завтра вечером вызываю к себе командиров дивизий. У вас остается меньше суток на все уточнения. Времени мало, и положение ваше, как нового командира дивизии, трудное. Но я предпочел назначить командира дивизии накануне наступления, чем менять в ходе его. Раньше считал, что начальник штаба полковник Ртищев по опыту и знаниям вправе претендовать на командование дивизией, – кем и кого заменять, нашему брату, к сожалению, приходится думать заранее... Серпилин кивнул: а как же иначе! – Но когда приехал в дивизию, встретил раздавленного горем человека. Они с комдивом двадцать лет служили вместе – горе понятно. Но в то же время не почувствовал в нем ни на йоту самостоятельности, уверенности, что теперь дивизия на мне и я буду командовать ею так, как мне моя голова подскажет. А без этого чувства командовать нельзя, тем более после такого командира, как Орлов. Я его знал когда-то, на заре юности – служил у него в роте. Да, не получилось с Ртищевым... Если человек только и боится, как бы не вышло хуже, чем было, итог известен: тех же щей, да пожиже влей. Словом, не почувствовал я в нем командира дивизии, – жестко сказал командующий, и Серпилин понял, что первое впечатление не обмануло его, этот человек крут. – Поедете – сами оцените. Если будет поддерживать традиции Орлова, – а традиции у Орлова были хорошие, – думаю, и вы его в этом поддержите, а если по-прежнему останется в состоянии панихиды – доложите мне, переместим в другую дивизию, а из другой возьмем к вам... Что до комиссара, то комиссар человек порядочный, храбр и любит передовую. Большего не скажу: пока мало знаю. До него был хороший, я бы даже сказал – замечательный, но дивизия невезучая: ранили за неделю до Орлова. А подробней на эту тему – зайдите к начальнику политотдела: член Военного совета уехал в части, а он – здесь и просил, чтоб зашли. По стакану чаю перед дорогой Серпилин поблагодарил. Он продрог в пути и был не прочь выпить рюмку водки. Но чай оказался действительно чаем. В соседней комнате на столе, возле койки, накрытой ковром, стояли два дымящихся стакана с крепким чаем и прикрытая салфеткой тарелка с печеньем. – А знаете, я вас, когда мы учились в академии, не запомнил, – сказал командующий, как бы кладя этими словами грань между служебным и товарищеским разговором. – И я вас тоже, – сказал Серпилин. Теперь, когда речь шла о прошлом, он чувствовал себя на равной ноге. – А потом вы, судя по вашему послужному списку, вернулись в академию и были на кафедре тактики – Да, до тридцать седьмого. – Значит, чуть было снова не встретились. В тридцать шестом меня тоже сватали в академию, на преподавательскую, а потом вдруг в двадцать четыре часа собрался и уехал в Испанию, – как говорится, бывают в нашей жизни неожиданности... – А после Испании – В Генштабе. А в самый канун войны бог сподобил пойти на мехкорпус. Упомянув о мехкорпусе и, очевидно, вспомнив об окружении, командующий спросил, как Серпилин прорывался под Ельней. – Понес большие потери, – сказал Серпилин. – Больше половины. – И я примерно такие же... – сказал командующий, впервые за все время глядя не перед собой, а в сторону. – Горькая вещь – окружение: с трудом вспоминаю и не хочу повторять. Противоречие: с одной стороны, человек вчера добровольно присоединился к тебе и идет с тобой сквозь все опасности, через фашистов к своим. А с другой стороны, завтра ты его за первое же невыполнение приказа расстреливаешь перед строем. И не можешь иначе, не вправе, потому что два-три невыполненных приказа в обстановке окружения – и все рухнет. Хотя люди в большинстве сами пришли к тебе. Могли разбрестись, а пришли. Но раз пришли – дальше действует сила приказа. Не так ли – Еще бы не так! – сказал Серпилин. – Меня потом один выходивший со мной товарищ, – перед словом «товарищ» командующий выдержал крохотную паузу, – обличал в превышении власти. Не спорю, может, и был жесток, настаивая на безусловном выполнении своих приказов. Но давайте спросим себя: почему человек не выполняет приказа Чаще всего потому, что боится умереть, выполняя его. А теперь спросим: чем же преодолеть этот страх Чем-то, что еще сильнее страха смерти. Что это В разных обстоятельствах разное: вера в победу, чувство собственного достоинства, страх выглядеть трусом перед лицом товарищей, но иногда и просто страх расстрела. К сожалению, так. А тот, кто потом писал про меня насчет жестокости, превышения власти и прочего, сам вышел из окружения чистеньким, про него писать было нечего – ни хорошего, ни худого. Но людей из окружения вывел не он, а я. Не сталкивались с этой проблемой – Командующий посмотрел в глаза Серпилину. Серпилин молча кивнул. – Ну что ж... – Командующий выпил последний глоток чаю и встал. – Желаю успеха в наступлении! Может, наконец утолим свои сердца бывших окруженцев, когда погоним их к чертовой матери! Расплатимся за все и за всех, даже за тех, кого из-за создавшейся обстановки когда-то пришлось расстрелять своей рукой. Зайдите в политотдел и езжайте. Мой адъютант сопроводит вас до штаба дивизии. Начальник политотдела жил через три дома. Серпилин открыл дверь, спросил: «Разрешите» – и с радостью узнал в человеке, поднявшемся навстречу ему из-за стола, полкового комиссара Максимова. – Здравствуй, Максимов, веселый человек! – невольно вырвалось у Серпилина, пока он, стоя посреди комнаты, тряс руку улыбавшемуся Максимову. – Раз явился, посиди с нами пять минут, – сказал Максимов, таща Серпилина за руку. – Сейчас тебя познакомлю! – Хорошо, но только, правда, на пять минут, – постучав по часам, сказал Серпилин. – Тот, кто повыше тебя, приказал немедля ехать в дивизию! – Гонит или сам спешишь – улыбнулся Максимов. – И гонит, и сам спешу. Серпилин познакомился с четырьмя сидевшими у Максимова, вставшими при его появлении людьми и подсел к столу, не снимая шинели, показывая этим, что, как ни приятно встретиться с Максимовым, через пять минут он все же уедет. Из четырех человек, с которыми познакомил Серпилина Максимов, один был военный – полковник, а трое – гражданские, одетые, впрочем, тоже по-военному: в такие же сапоги и гимнастерки с командирскими поясами, только без петлиц и знаков различия. Двое гражданских были – секретарь райкома лежавшего впереди оккупированного немцами района и секретарь горкома небольшого подмосковного городка, стоявшего как раз за спиной армии; час назад Серпилин проезжал через него. Третий гражданский – старик со щекой, изувеченной шрамом, – был директором мебельной фабрики. – По поручению Военного совета вместе с начальником тыла кое-что дополнительно вынимаем из товарищей подзащитных, – объяснил Максимов. – Смотри какой адвокат! – сказал секретарь горкома. – Не адвокат, а защитник, – отшутился Максимов. – Защитники в окопах сидят, – не спустил ему секретарь, – а ты только состоишь при них. Из нас вынимать не надо, мы сами даем. – Ну, мужик ты, положим, прижимистый, – сказал начальник тыла. – С двух его промышленных гигантов сейчас дань собираем, – рассмеялся Максимов, – со швейной и с бывшей мебельной, а ныне лыжной. Маскхалаты нам шьют, лыжи и пулеметные санки делают. Сегодня дополнительно кое-что попросили и для убедительности к себе привезли. – А, брось ты, – отмахнулся секретарь горкома, – хоть бы говорить постыдился! На швейной фабрике без твоих убеждений какую ночь женщины не спят Скажи лучше – не рассчитали, теперь еще триста пар лыж просим! – Не спорю, – Максимов кивнул на старика с изуродованной щекой, – но пока его уговоришь, семь потов сойдет. И хоть бы лыжи хорошие были! – Из невыдержанного дерева, а тем более сырого, хорошие лыжи быть не могут, – спокойно сказал старик. – А по количеству мы дадим. – И он повернулся к секретарю горкома и кивнул. – Я прикинул: дадим. Серпилин был рад, что на минуту окунулся в стихию армейского хозяйства еще с одной, и тоже важной, стороны, напоминавшей, что наступление на носу. Но время не ждало. – Пожелаю всего доброго, товарищи! – Провожу тебя до машины. – Максимов встал. Серпилин поочередно пожал руки присутствующим, последнему – директору лыжной фабрики. – А я у вас служил, товарищ генерал, – сказал тот, задерживая руку Серпилина. – Когда – А тогда, когда мы с вами генералов били, – улыбнулся директор, и от улыбки шрам на его щеке изогнулся в запятую. – С пополнением московских рабочих прибыл к вам, на Деникина! А стояли вы тогда немного поюжнее Навли, Брянской губернии. – Стоял, верно. Было дело, – сказал Серпилин. – Значит, теперь за лыжи для своей дивизии могу быть спокоен – Считайте, как у Христа за пазухой!.. – Вот и встретились, Федор Федорович, я очень, очень рад... – говорил Максимов, выходя с Серпилиным на залитую лунным светом деревенскую улицу. Она имела бы вполне мирный вид, если бы не припорошенная снегом свежая воронка от бомбы.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40