Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Константин Михайлович Симонов Живые и мертвые




страница31/40
Дата21.07.2017
Размер5.78 Mb.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   40
Хотя Климович и шел двенадцать суток из окружения, но кожанка на нем была застегнута на все пуговицы, петлицы и шпалы были на месте; привычка выглядеть так, а не иначе, была в нем сильней обстоятельств, и, наверное, поэтому генерал встретил его удивительной фразой: – Наконец-то танкисты явились! Заждались вас! Сколько привел танков.. Счастливый генерал вообразил, что на его залитый кровью, рвущийся, как дырявое решето, участок фронта подбросили из тыла танковую бригаду и этот застегнутый на все пуговицы подполковник – его ангел-спаситель. Климович подумал, что над ним насмехаются, но в следующую секунду все понял и с горечью доложил, что генерал ошибается: он прорывался через немцев и изо всей своей техники вывел десять грузовиков и один поврежденный танк. – А, пропади ты пропадом! А я-то думал... – Генерал осекся, остановился, шагнул к Климовичу и обнял его. – Прости, брат, не обижайся! Сколько людей вывел – Около пятисот, – сказал Климович. – Через час уточню. – Драться могут – Могут. Но боеприпасы на исходе. – Боеприпасы дам. А танк один – Один. – Все-таки вывел. Из принципа, что ли – Из принципа, – сказал Климович. В тот же вечер этот последний танк сожгли немцы на улице той самой деревни, у того самого дома, где Климович встретился с генералом. Так погиб последний танк... А сегодня он пройдет с восемьюдесятью танками через Красную площадь и выйдет на Подольское шоссе, почти на то же направление, где был тогда. «Не больно-то продвинулись немцы с тех пор. Оказывается, кусается она, Москва-то!..» Проходя обратно мимо Мавзолея, Климович остановился. У входа по-прежнему стояли часовые, а там, за ними, несколько ступенек вниз, в глубине, лежал Ленин. Если у Климовича и раньше не укладывалось в голове, что Москва может быть взята немцами, то сейчас, около Мавзолея, это казалось вдвойне немыслимым. Представить себе, что здесь, на Красной площади, у Мавзолея, не мы, а фашисты, в их форме, в их фуражках, с их свастиками на рукавах... этого не могло быть!.. В это утро Серпилина еще до рассвета разбудил его сосед по госпиталю, полковой комиссар Максимов. – Федор Федорович, вставай! На парад поедем, – тормошил он Серпилина за плечо. Серпилин поднялся одним рывком и быстро спросил: – Что.. Какой парад Когда Куда ехать.. Он еще не проснулся, но делал вид, что проснулся, и, глядя в глаза полковому комиссару, спросонок соображал, что случилось: почему Максимов, которого вчера днем, еще до окончательной выписки, отпустили в Москву, сейчас, ночью, стоит перед ним точно в таком же виде, в каком уехал, в полном обмундировании, стоит и смеется.. – Вставай, вставай! – повторял между тем Максимов, присаживаясь рядом с ним на койке. – Седьмое ноября сегодня. Парад. Приглашаю, едем! – Какой парад – переспросил Серпилин, все еще не веря, что это серьезно. – Немцы под Москвой! Какой парад – Парад! – повторил Максимов и улыбнулся своей веселой, ослепительной улыбкой. – Товарищ Сталин распорядился. Вчера выступал в метро на Маяковского, я там был, только поздно вернулся, будить тебя пожалел... Вчера выступал, а нынче сказал – быть параду! – В самом деле Не шутишь – Серпилин осторожно спустил с койки уже зажившие, но непослушные ноги, с которыми все еще приходилось обращаться как со стеклянными. – Какие шутки! – Максимов снова улыбнулся. – Тем более – погода нелетная. Я уже выходил, смотрел: небо затянуло по-честному, в нашу пользу. – Если шутишь, не прощу, – сказал Серпилин, глядя снизу вверх в смеющееся лицо Максимова. – Зачем же так грозно Я уже и «эмку» выпросил. – А выпустят – Позавчера же выпустили! Действительно, Серпилину, уже начавшему гулять с палкой в госпитальном саду, позавчера разрешили съездить получить партийный билет, ордена и новое генеральское удостоверение. Об этой поездке и говорил Максимов. – Так то в наркомат... – А тут на парад, – продолжал улыбаться Максимов. – Ты уже не лежачий генерал, а ходячий. – Придется валенки надевать, в сапоги не влезу, – сказал Серпилин, не совсем уверенно вставая на ноги. Привычки въедаются на всю жизнь, и слово «валенки» казалось ему нелепым рядом со словом «парад». – Так ведь нам с тобой не маршировать, нас на трибуны, в гости, звали. – А звали – недоверчиво спросил Серпилин. – Звали, звали! – рассмеялся Максимов и похлопал себя по карману гимнастерки. – Вот они тут, пригласительные! У меня же друзей пол-Москвы, а главное – пол-ПУРа! – Раз так, одеваюсь, – сказал Серпилин, тоже невольно улыбаясь и с удовольствием глядя на Максимова. Полковой комиссар Максимов был из тех, на кого заглядываются не только женщины, но и мужчины: высокий, молодой, широкоплечий, с лицом, привлекавшим внимание не столько красотой, сколько силой. И друзей у него действительно было пол-Москвы. Серпилин уже успел в этом убедиться, хотя так еще и не разобрался до конца, кем был его сосед: то ли просто счастливчиком, то ли человеком такого на редкость веселого мужества, что невольно казалось – ему все легко достается. А вернее всего – полковой комиссар Максимов был и тем и другим сразу. В тридцать лет у него было уже три боевых ордена, и за каждым из них стояло особое стечение обстоятельств, про которое потом, если человек остается жив, говорят, что ему повезло. Дважды – на Халхин-Голе и на финской войне – он начинал с того, что ехал туда инспектором ПУРа, а кончал тем, что воевал как комиссар полка. Июнь сорок первого года опять застал его в инспекторской поездке по Особому западному округу. На этот раз он в первый же день войны заменил убитого комиссара дивизии, месяц с боями шел через немцев и, уже прорвавшись, был тяжело ранен в живот. После нескольких операций, сидя на свирепой диете и смеясь над ней, он жил в госпитале рядом с Серпилиным – как какой-то живой праздник, не унывавший сам и не дававший унывать другим. Его обещали выписать через неделю с ограниченной годностью, но он смеялся и над этим, как надо всем остальным, и, похохатывая, говорил Серпилину, что не только поедет на фронт, но и вдобавок словчит попасть обратно в свою же собственную дивизию. Только по ночам, – и этого не знал никто, кроме Серпилина, – неунывающий полковой комиссар Максимов, когда его никто не видел и не слышал, скрючившись, сидел на койке и часами не спал от боли. Обмундирование Серпилина, как выздоравливающего, висело здесь же, в палате, в гардеробе. Надев бриджи и новую гимнастерку с генеральскими петлицами и двумя привинченными к ней орденами Красного Знамени – старым и позавчера полученным, он подошел к зеркалу и пригладил руками свои редкие желтовато-седые волосы. Потом присел на стул, осторожно вдвинул ноги в валенки, с неодобрительной усмешкой посмотрел на них и сказал Максимову: – Коли не шутишь, готов! К Центральному телеграфу, где стояло оцепление, не пропускавшее дальше ни одной машины, они подъехали в половине восьмого. По всей улице Горького, от площади Маяковского до самого телеграфа, стояли в два ряда танки. Их было не больше бригады, но вид танков порадовал Серпилина: все это были серьезные машины – «тридцатьчетверки» и KB, а не Т-26, которые немцы жгли почем зря в начале войны. – Дальше не пускают. Здесь мои знакомства кончаются, – сказал Максимов, когда они вылезли из «эмки». – Дотопаем – Раз приехали, дотопаем, – сказал Серпилин и покосился на танки. Около головного, из люка которого высовывалось зачехленное знамя, стоял командир-танкист в перетянутом ремнями черном полушубке. Лицо его показалось Серпилину знакомым; у него была такая память на лица, что он помнил их, даже когда хотел бы забыть. Но это лицо он был рад вспомнить. Продолжая вглядываться, но уже твердо зная, кто это, он шагнул к танкисту, еще издали козырнувшему перед его генеральской папахой. – Здравствуйте, подполковник. – Серпилин приложил руку к папахе. – Я ночью первого октября вышел на вас из окружения. Не ошибаюсь – Точно, товарищ генерал, – ответил Климович, хотя сначала, козыряя, еще не угадал в этом высоком прихрамывающем генерале с палкой того раненого комбрига, о котором командующий спрашивал по телефону. «Какой он из себя, этот Серпилин..» Тогда Климовичу казалось, что он век не забудет этого комбрига. И вот не прошло двух месяцев – забыл! Много чего было с тех пор. «Значит, уже поднялся на ноги, – продолжая глядеть на генерала, подумал Климович. – А тогда казалось – чуть не при смерти...» И, подумав об этом, вспомнил красноармейца Золотарева, сдавшего ему документы пропавшего без вести, а проще говоря, погибшего политрука Синцова. Тогда, под Ельней, Синцов беспокоился: не помрет ли его комбриг И вот комбриг жив и здоров, в генеральской папахе стоит перед ним, Климовичем, а кости Синцова гниют где-то в лесу за Вереей... – Спасибо за выручку, подполковник. Еще не полковник – Никак нет, – отозвался Климович. – Рад встрече! Хотел написать вам благодарность, да фронт большой... Серпилин пожал руку Климовичу, и Климовича удивила сила, которая была в этой большой костлявой руке. – Правда, потом мне писали, – помрачнев от воспоминаний, сказал Серпилин, – что многие из моих так и не выбрались. По дороге от вас под танки попали! – Некоторые, товарищ генерал, назад, ко мне в бригаду пришли. – Много ли – Человек двадцать. – И где же они – Тех, кто в боях не погиб, после выхода из окружения в пехоту сдал, а один и сейчас у меня. – Кто такой – Золотарев, шофер. Сейчас водителем на «тридцатьчетверке». – Знаю, – сказал Серпилин. Впрочем, он с успехом мог сказать это почти о каждом. – Нельзя ли увидать – Далеко. В хвосте колонны. – Тогда сами передайте ему спасибо за службу от бывшего командира дивизии. А из командного состава кто вышел к вам – Лейтенант Хорышев, – сказал Климович. – Жив – Был жив, а теперь – не знаю. Сдал в пехоту. Серпилин заметил краем глаза, что к Климовичу подошел капитан-танкист и ждет окончания разговора, чтобы сообщить что-то по службе. Но Климович, сказав о Золотареве и Хорышеве, вспомнил о Синцове. – А ваш адъютант, товарищ генерал, пропал без вести, скорей всего погиб. Серпилин ничего не ответил. Только, наклонив голову, несколько секунд молча смотрел себе под ноги. Потом еще раз покосился на подошедшего танкиста и протянул руку Климовичу. – Желал бы взаимодействовать с вами в бою, а пока посмотрим ваше прохождение. – Он приложил руку к папахе, повернулся и, прихрамывая, осторожно переступая валенками, пошел вниз по улице Горького. Проводя взглядом Серпилина, Климович недовольно повернулся к танкисту: – Ну что, Иванов, что тебе еще не ясно В боях не терялся, а в Москве на каждом перекрестке по вопросу! Когда Серпилин, опираясь на палку, доковылял до трибун, они были уже почти полны. Ему не однажды приходилось в строю Академии Фрунзе проходить через Красную площадь. Но тогда это были совсем другие трибуны: веселые, штатские, с детьми, поднятыми на плечи, с цветными шариками над головой, с приветственно летящими по воздуху платочками и косынками... Сейчас на трибунах на каждого штатского приходилось двое или трое военных. Многие приехали прямо с передовых, как представители дравшихся на разных подмосковных направлениях полков, бригад и дивизий. Они были в затасканных ушанках, в брезентовых варежках, в шинелях и полушубках, перекрещенных ремнями. На площади было выстроено квадратами несколько полков пехоты. На трибунах тоже стояла оборонявшаяся от немцев Москва – военная и гражданская. В том, что все эти оставшиеся оборонять Москву военные и штатские люди сейчас, когда Гитлер был всего в нескольких десятках километров от нее, все равно, как всегда, собрались в этот день вместе, было и чувство собственной силы, и молчаливый вызов, и силу своего вызова, несомненно, чувствовали сами люди, собравшиеся здесь. Чувствовал это и Серпилин. Хотя в былые годы, проходя в строю академии мимо Мавзолея, он испытывал знакомое всякому, кто участвовал в парадах, чувство счастливой взвинченности, сейчас это чувство было более глубоким и сильным. Пожалуй, можно было сказать, что, стоя здесь, на трибунах, он чувствовал себя счастливым, хотя, казалось бы, владевшие им мысли противоречили этому чувству счастья. Он с острой жалостью думал о Синцове, с которым случилось то, чего он сам, Серпилин, больше всего боялся, думая о себе: пропал без вести... А казалось, что прошел, выжил, вырвался... Вот тебе и вырвался! И многие другие тоже думали, что вырвались... Он сердито вспомнил присланное с фронта письмо Шмакова – что о всех, кто ехал на последних восьми машинах колонны, ничего не известно. Задержались у моста, а потом их, видимо, отрезали немцы... «Видимо!» – прошептал Серпилин и в который раз мысленно обругал Шмакова. Он так разозлился тогда на это «видимо», что даже не ответил на письмо. Были и трудные мысли о самом себе: о позавчерашнем разговоре с заместителем начальника Генерального штаба, старым товарищем, одним из тех, кто выручал его из беды. Уж этого-то человека никак нельзя было заподозрить в недостатке добрых чувств или доверия, и тем тяжелее вышел их разговор. «Тут я запросил на тебя медицинское заключение, – сказал старый товарищ после того, как поздравил с присвоением звания и вообще со всем, с чем мог поздравить Серпилина. – С одной стороны, тебе анкету подправили, с другой – испортили, на этот раз врачи. Строго говоря, о фронте тебе пока думать рано; со здоровьем у тебя неважно, и вообще растрепалось, да и окружение свое добавило...» «Насчет «вообще» сам не помню и от других, даже от тебя, не желаю напоминаний, – со вспыхнувшим душевным ожесточением сказал Серпилин. – А насчет окружения, – десятки генералов выходили из него с боями и на своей шкуре приобретали боевой опыт не для того, чтобы просиживать его в тылу! Как только буду к строю годен, или отправляйте на фронт, или дойду до Сталина, имей в виду!» «Вот как ты теперь заговорил!» – даже поморщившись от тона Серпилина, сказал старый товарищ. «Да, вот так я теперь заговорил!» – отрезал Серпилин. Он несколько раз вспоминал об этом разговоре, пока ковылял в своих валенках от телеграфа до трибун. И чем ему труднее это давалось, тем разговор задним числом казался тяжелее. «Может, и правда, для пользы дела лучше отправиться куда-нибудь за Волгу части формировать Тоже дело нужное...» – дразнил он себя. Были и другие невеселые мысли. И все же, вопреки им, Серпилин стоял сейчас на трибуне на Красной площади и чувствовал себя счастливым. Как видно, в этом снежном утре, в этих квадратах войск, застывших на площади, в самом даже не сразу умещавшемся в сознании факте, что сегодня состоится парад, было что-то такое, что делало собравшихся здесь людей счастливыми: это было первое за войну осязаемое предчувствие еще неимоверно далекой победы, испытанное в то утро на Красной площади сразу и вместе несколькими тысячами людей. – Слушай, какая вышла история!.. – взволнованно заговорил над самым ухом Серпилина исчезавший куда-то Максимов. – Места себе не нахожу... Один полк моей дивизии здесь... Вон стоит, у ГУМа. – Максимов показал рукой на квадраты, темневшие в правом дальнем конце площади. – Мне говорили, что дивизия в боях, а оказывается, ее пять дней назад вывели, пополнили и сегодня ночью перебросили через Москву на новое направление. И этот полк тоже прямо с площади отправят. А я и не знал, вот история! Максимов был одновременно и воодушевлен и опечален. – Не все тебе счастливчиком быть, – пошутил Серпилин. – Один раз не повезло, проморгал! Может, после парада... – А что после парада – перебил Максимов. – Проситься сверх штата вторым комиссаром Эх, лучше б не знать! – Он с досадой махнул рукой, но не выдержал и стал жадно вглядываться в колонны своего стоявшего у ГУМа полка. Серпилин тоже посмотрел в ту сторону и с завистью подумал, что хотя Максимов и не попадет в свою дивизию, но в какую-нибудь другую наверняка выпросится и все равно скоро окажется на фронте. Если бы глядевший в сторону этого полка Серпилин мог на таком расстоянии видеть лица солдат, он увидел бы в первой шеренге правофлангового батальона знакомую длинную фигуру своего бывшего адъютанта в старой замызганной шапке и новом, коротковатом полушубке, с автоматом на груди. Дивизии, в которой когда-то, в начале войны, был комиссаром Максимов и в которой сейчас служил Синцов, на следующий день после боев у кирпичного завода выпала доля, редко кому выпадавшая под Москвой в те месяцы. Вместо того чтобы, как обычно, пополнить прямо на передовой, ее сменили и отвели во фронтовой тыл. Правда, несмотря на тяжелые, доходившие до двух третей состава, потери, пополняли ее в тылу недолго, всего пять дней, а на шестой уже подняли по тревоге. Штаб дивизии, артиллерийский и два стрелковых полка тут же, в ночь, перебросили через Москву за Подольск, где вновь угрожающе продвинулись вперед немцы, и только один полк задержали на день в Москве, для участия в параде. Команды «смирно» еще не было подано. В строю переговаривались о том, как их бросят после парада на фронт: своим ходом, на машинах или эшелоном Второй, и главной, темой разговоров был парад и будет ли на параде Сталин. Большинство считало, что будет, но были и сомневающиеся. – Вот увидишь, младший сержант, не будет его, – говорил Синцову стоявший рядом с ним автоматчик. – Чего так – А того, что я бы вовсе не разрешил ему сюда, на площадь, являться. Мало ли чего! – кивнул автоматчик на серо-белое, туманное, низкое небо. – Побоялся бы за него! – А за себя не боишься – Синцов тоже поглядел в небо. – За себя не боюсь: для меня немцы стараться не будут. А для него постараются. Хоть и затянуло, а из-за облаков насквозь как кинут!.. Что тогда будешь делать.. – И автоматчик упрямо повторил еще раз, что, спроси у него, он бы не разрешил товарищу Сталину являться на парад. В эту минуту к Синцову подошли комбат Рябченко и Малинин, которому за эти дни дали вместо трех кубиков шпалу и назначили комиссаром батальона. – Здравствуй, – сказал Малинин Синцову своим обычным угрюмым голосом и, как всегда, хмуро, словно Синцов был в чем-то виноват перед ним, глянул на него исподлобья. – Командир полка комбату сказал, что в штабе дивизии приказ получен. Звездой тебя и Баюкова за кирпичный завод наградили, – так что поздравляю! Удивительное обыкновение было у Малинина: чем больше души вкладывал он в какие-нибудь слова, тем угрюмее и неприветливее говорил их. Со стороны, если бы кто-нибудь слышал только звуки его голоса, можно было подумать, что он не поздравляет Синцова с орденом, а делает ему выговор. – Да-да, – радостно подтвердил комбат Рябченко, – я сам слышал! Поздравляю вас, товарищ Синцов! Синцов сказал: «Служу Советскому Союзу!» – но, к собственному удивлению, почти не почувствовал радости; наверно, потом она еще придет, эта радость, а пока не почувствовал. Вспомнил кирпичный завод, вспомнил искалеченного Сироту и тяжелораненого Колю Баюкова, вспомнил, как утром хоронили то, что осталось от всех остальных, и радость застряла где-то на полпути, как сухарь в горле. – А вас, товарищ старший политрук, можно поздравить – спросил он, пользуясь тем, что Малинин все еще не отошел. – Мое дело маленькое, – сказал Малинин все тем же угрюмым тоном, и Синцов так и не понял, награжден он или не награжден. На самом деле Малинин не был награжден, потому что его решили представить не к Красной Звезде, а к Красному Знамени, а Красное Знамя давал фронт, а во фронте кто-то, сокращая и не входя в подробности, вычеркнул среди других и политрука Малинина. Но Малинин относился к тому, что его не наградили, с редким даже у нетщеславного человека равнодушием. Причина этого равнодушия была в том, что он действительно считал, что его дело маленькое, дело вовсе не в нем, Малинине, а в том, как дела у людей, которые ему поручены. Он был вполне удовлетворен тем, что оставшийся в строю Синцов и находившийся на излечении Баюков, которых он представил к награде, оба награждены именно так, как он просил. Прося за кого-нибудь, он всегда делал это как бы нехотя, но потом уже стоял на своем и болезненно переживал отказы. – Слушай, Синцов! – сказал он, помолчав. – Младшего сержанта тебе присвоили, орденом наградили, в дивизионной газете о тебе написали. Считаю, тебе надо перед будущими боями подать о восстановлении в партии. Как ты на это смотришь Как смотрел на это Синцов! Малинин лучше, чем кто-нибудь, знал, как он на это смотрит. – День сегодня, по-моему, подходящий, чтобы написать заявление. – Малинин искоса взглянул на небо, с которого начал сыпать снежок. В голосе его послышался непривычный оттенок торжественности. Так же как и все, он был взволнован тем, что должно было произойти на Красной площади. Синцов взглянул прямо в глаза Малинину: «Может, ты рано заговорил об этом Тогда зачем заговорил, не подумав А если не рано, тогда поддерживай меня до конца. Потому что, если ты не поддержишь, кто же поддержит» Малинин встретил взгляд Синцова и тоже несколько секунд молча смотрел ему в глаза. За эти дни, пока дивизия пополнялась, стоя под Москвой, Малинин, ничего не говоря Синцову, добился через политотдел дивизии соответствующего формального запроса и получил ответ. Да, отчетная карточка на коммуниста Синцова И.П. хранилась там, где ей положено было храниться. Его принадлежность к партии подтверждалась документально, без чего никто не стал бы даже и рассматривать вопрос о восстановлении. Это был первый и важный шаг, и именно о нем подумал сейчас Малинин. Но по глазам его трудно было сказать, о чем он думал в эту минуту; у него было такое выражение лица, словно он ничего особенного не думал, а просто решил еще раз внимательно поглядеть на Синцова: «Вот, значит, какой ты есть, Иван Синцов! Так-так...» Вдруг справа раскатом донеслась команда: – Сми-иррр-но! Рябченко как на пружинах выскочил вперед, Малинин мешковато шагнул за ним, шеренги стали равняться... – Смотри, смотри... да смотри же! – подравниваясь к Синцову, в самое его ухо зашелестел автоматчик, тот самый, который не разрешил бы Сталину присутствовать на параде. – Да смотри же!.. Синцов посмотрел вперед и направо. И так же, как тысячи других людей, выстроенных вместе с ним на площади, сквозь белую сетку все гуще сыпавшегося снега увидел Сталина, стоявшего в своей солдатской шинели на своем обычном месте на крыле Мавзолея. – Да, – сказал Серпилин, когда они с Максимовым после парада подъезжали к Тимирязевской академии, в корпусах которой теперь размещался госпиталь, – трезво расценивая обстановку на фронтах, сегодня еще трудно представить себе, что мы возвращаемся хотя бы к тому, с чего начали: ведем бой на государственной границе. Но одна мысль меня сегодня утешает. – А именно – А именно, когда я переправлялся с остатками полка через Днепр у Могилева, трудно было представить себе, что седьмого ноября, как всегда, будет парад на Красной площади и я буду на этом параде. Не укладывалось в голове. Хотя и старался держать себя в руках, но в глубине души были слишком мрачные для этого мысли. Вспоминаешь все это, и кажется, что живут в тебе два разных человека. Один говорит: «Рано радоваться, рано!» А другой говорит: «Рано А надо!» Как бы тебе сказать Несмотря на все их успехи, есть у меня ощущение разницы между нами и ими в нашу пользу, не только вообще, а даже в чисто военном смысле. Не верю я, чтобы они парад в Берлине устроили, если бы мы были в шестидесяти километрах оттуда. Вот не верю, – и все! Хотя, в общем-то, дела не на парадах, а на фронтах решаются... Тебя что, обещали в ту пятницу выписать Максимов почему-то не ответил. Он сидел рядом с Серпилиным и молча смотрел в одну точку. Потом, когда машина остановилась и Серпилин первым осторожно вылез из нее, Максимов, не вылезая, протянул ему руку. – Всех благ, Федор Федорович! Желаю скорее выписаться! – А ты что – А я – будем считать – сбежал. Буду на фронт выпрашиваться. Говоря между нами, до конца здоровым все равно уже не буду, а неделя дела не решает. Или вернут с позором, или завтра же пошлют куда-нибудь.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   40