Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Константин Михайлович Симонов Живые и мертвые




страница27/40
Дата21.07.2017
Размер5.78 Mb.
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   40
– А как они, – спросил Малинин, – дают о себе знать – Пока стучат, что живые. Кто-то невесело усмехнулся, что хуже нет этих подвалов, лучше уж принимать смерть на своей жилплощади! – Раз Иконников не придет, значит, все! – сказал Малинин. Построились по двое. Малинин стал впереди, а Синцов оказался один в последнем ряду. Так, колонной, и зашли в просторный двор ФЗУ мимо часового в гражданском. Он пропустил их, по-свойски поздоровавшись с Малининым: – Здравствуйте, Алексей Денисыч! – Здравствуй, – отозвался недовольный этим штатским приветствием Малинин. Он оставил вновь прибывших на дворе и прошел в помещение, к комиссару батальона, доложить о прибытии. Не возвращался он долго, минут двадцать. Наконец вернулся, еще более хмурый, чем обычно. – Трофимов, – сказал он человеку с корзинкой, – тебя, когда отсутствую, назначаю старшим по команде. Сообщаю: сегодня назначен день занятий. В течение дня должны прибыть командиры рот. На взвод сегодня получим пятнадцать винтовок, а там видно будет. Общие занятия – начало в десять, а пока можно греться в казарме. Для нас отведена комната девятнадцать, вторая с правой руки. А ты, Синцов, – Малинин посмотрел на Синцова так, словно у него болели зубы и каждый произносимый звук доставлял ему боль, – останься. Пойдем к комиссару. «Вон оно, начинается», – подумал Синцов. – Привел, спрашивайте, – все так же хмуро сказал Малинин, когда они вошли к комиссару батальона. Комиссар батальона сидел в классе за учительским столом; позади него была доска, исчерканная мелом. Малинин присел боком за ученический стол. Синцов стоял. Комиссар батальона был хорошо одетый человек лет пятидесяти, в толстом вязаном свитере и темно-синем костюме со старым орденом Красного Знамени. Рядом на стул были брошены кожаное пальто и пыжиковая шапка. На столе перед комиссаром лежал маузер с прикрепленной к кобуре серебряной дощечкой. – Вы садитесь, – вместо приветствия сказал он Синцову. – Надо подумать, как с вами быть. А то я заявил – не надо нам таких, – а вот товарищ Малинин недоволен. – Ваше дело – приказывать, при чем тут мое неудовольствие! – сказал Малинин. – Как приказывать, я еще не вспомнил, – усмехнулся комиссар. – Вот обмундируюсь, вспомню, тогда начну приказывать. А пока давайте посоветуемся. Мне товарищ Малинин рассказал в общих чертах вашу историю, – снова обратился он к Синцову. – Но, может, вы какие-нибудь детали сами хотите добавить У комиссара были зачесанные на косой пробор отливающие сталью сивые волосы, узкое умное лицо, насмешливо поджатые губы и такие же насмешливые глаза за дорогими очками в золотой оправе. – Что ж добавлять, – сказал Синцов, глядя в эти насмешливые глаза. – Только кишки мотать! С отчаяния у него это получилось грубо, но как раз его грубость почему-то произвела хорошее впечатление на комиссара. – Ну, уж сразу и кишки! Хоть у меня фамилия и немецкая, но я вам не немец, чтобы кишки мотать. Их вам и так уж помотали, судя по рассказу товарища Малинина. Но вот в чем мое сомнение, если вы в состоянии его разрешить – возражайте! Если бы вы были гражданское лицо, то стоял бы только вопрос доверия: товарищ Малинин доверяет вам, а я ему. Но вы кадровый военнослужащий, не получится ли, что мы вроде как бы укрываем вас у себя – Э-эх, Николай Леонидович, о каком укрывательстве речь, слушать чудно! – не выдержал Малинин. Комиссар блеснул на него очками и продолжал свое: – Вы находитесь в кадрах и, чтобы объяснить свои прошлые поступки и вновь получить назначение на фронт, должны явиться в соответствующую организацию. По-моему, этими вопросами занимается Особый отдел, или допускаю, что вам следует явиться в прокуратуру округа, поскольку здесь вы в зоне ее действия. А помещается она – я как раз живу рядом – недалеко отсюда, на Молчановке. Вот туда и рекомендую явиться. А вашу историю я не прошу повторять, потому что это все равно не переменит моего решения. Вот так, все, – тихо, но беспощадно заключил он, и Синцову стало понятно, что вежливость и гладкость его речи всего-навсего привычная форма выражения. – Напиши ему хоть сопроводительную, товарищ Губер, – вдруг на «ты» сказал Малинин. – А то ведь у человека документов никаких нет. Хорошо, в райкоме он на меня напал, я его в лицо помню. – Хорошо, – коротко, без неудовольствия, сказал Губер, открыл лежавший на столе блокнот, вынул из кармана вечное перо, отвинтил его и начал писать. – Ваша фамилия Синев – спросил он, написав две первые строчки. – Синцов, – поправил его Синцов, – И.П. – «Синцов И.П.», – повторил Губер, вписывая фамилию, и, написав еще несколько строчек, расписался, дернул лист из блокнота, согнул его пополам и отдал Синцову. – Печати у нас нет – на веру! Примут на веру – хорошо, не примут... – Он пожал плечами. – Разрешите идти – спросил побледневший Синцов. – Пожалуйста. Синцов со злостью, четко, по-военному, повернулся через левое плечо и вышел, печатая шаг драными сапогами. Губер и Малинин остались одни и молча встретились глазами. Малинин глубоко вздохнул, его душил гнев. – Говори, Малинин, а то задохнешься, ишь, как тебя выворачивает. Говори неофициально, приказа еще нет, комиссар я пока только милостью райкома, да и мы с тобой старые знакомые... – Формалист ты ласковый, – мрачно прохрипел Малинин. – Как ты только комиссаром бригады был, не пойму! – Да еще в Первой Конной, заметь, – усмехнулся Губер. – Но это ведь когда было! А с тех пор у себя в главке уже десятые штаны протираю. Пятнадцать лет с иностранцами торгую, испортился... Видишь, как вопросы решаю. – Оно и видно. Забыл душу в портфеле, а портфель дома оставил. – Интересно это от тебя слышать, Малинин. А ты знаешь, как тебя самого зовут, за глаза, конечно – Знаю, – сказал Малинин. – Малинин и Буренин... – Вот именно, – снова усмехнулся Губер. – Это за то, что у тебя двадцать лет вся райкомовская арифметика в голове и все вопросы с ответами сходятся, как в учебнике! А теперь ты вдруг широко жить решил! Война все спишет, так, что ли Все порядки побоку Вот уже от кого не ожидал! – Ладно, – сказал Малинин. – Испугался того, чтоб он, – Малинин показал пальцем на дверь, словно там еще стоял Синцов, – все тебе самому рассказал, испугался, что тогда по-другому решишь, а теперь молчи! Совестно – так молчи и ко мне не придирайся... – А что совестно – сказал вдруг покрасневший и потерявший защитно-насмешливое выражение лица Губер. – Я поступил правильно: он военнослужащий, явится в прокуратуру, там решат так, как нужно решить. – Все и везде сейчас как нужно решают – прервал его Малинин. – Ну, все ли, не все, – сказал Губер, – но в военной прокуратуре сумеют, я думаю, разобраться, и он прекрасным образом и без нас попадет на фронт. – Ну и хорошо, ну и молчи, сделал и молчи, не объясняй, – снова махнул рукой Малинин и, поднявшись со стула, приложив руку к своей черной утиной кепке, спросил: – Разрешите идти во взвод Синцов тем временем уже подходил к зданию военной прокуратуры на Молчановке. По дороге он два раза развернул и два раза перечитал бумажку, написанную Губером. Почерк у Губера был такой красивый, решительный, подпись такая солидная, что бумажка и в самом деле казалась документом, хотя на ней не стояло печати. «В прокуратуру Московского военного округа», – было написано на ней, и пониже: «Направление». «Направляется к вам тов. Синцов И.П. для изложения имеющегося у него личного заявления. Комиссар коммунистического батальона Фрунзенского района, бригадный комиссар запаса Н. Губер». У здания прокуратуры стояла старая «эмка», и в ней дремал военный шофер. Окна здания были заклеены крест-накрест бумажными полосами, но это не помогло – половина их была выбита. Синцов толкнул дверь и вошел. Из вестибюля вели внутрь две двери; у одной стоял часовой, у другой, приоткрытой, никого не было. Синцов прошел через эту дверь в комнату с двумя круглыми столами и стульями для ожидающих и двумя деревянными окошечками в стене. На одном была надпись: «Выдача пропусков», на другом – «Прием почты», но оба они были закрыты. Синцов постучал, потом постучал сильнее. Дверь приоткрылась, и в нее заглянул часовой. – Чего шумите – окликнул он Синцова. – Нет тут никого, нечего и стучать. – Мне нужно пройти в прокуратуру. – Нет тут никого, не стучите. – Тогда я к вам обращусь. – Нечего и ко мне обращаться, – отрубил часовой. – Выходите из помещения! Пропуск у вас есть – Нет. – Ну и нечего вам тут делать, не пущу... Уходите, ну – угрожающе крикнул часовой, и подталкиваемый им Синцов очутился на улице. «Эмка», в которой сидел шофер, уже уехала, улица была совершенно пуста. Синцов понял, что снова обращаться к часовому бесполезно, и решил ждать на улице. Должен же кто-нибудь из работников прокуратуры рано или поздно подъехать или подойти сюда. Битый час, содрогаясь на холодном ветру и теряясь в догадках, почему никто не входит и не выходит из прокуратуры, Синцов ходил взад и вперед по тротуару перед ее зданием. Наконец не выдержал и снова вошел в вестибюль; часовой посмотрел на него тяжелым, подозрительным взглядом и, словно увидев его впервые, зло спросил: – Вам чего – Может, вызовете ко мне дежурного по прокуратуре – Не буду я вам никого вызывать. Здесь не положено расхаживать, уходите, а не то задержу! – Задерживайте, – сказал Синцов с полной готовностью. Но задерживать его не входило в планы часового. – Уходите, а то оружие применю! – растерянно огрызнулся он. – И перед домом не шатайтесь: не положено! При этих словах он даже нагнул вперед винтовку. Синцов равнодушно посмотрел на винтовку, на направленный на него штык, повернулся спиной к часовому и, не сказав ни слова, вышел. Оставалось ждать: быть может, все же кто-нибудь войдет или выйдет... Теперь он уже ходил не мимо дверей, а мерил шагами тротуар на другой стороне, наискосок от прокуратуры. Улица словно вымерла. Синцов потерял счет времени и снова зашел в вестибюль. «Добьюсь, чтобы задержали! Нагрублю, откажусь уйти. А что же еще делать» Он вошел с этим решением, ожидая, что в третий раз столкнется с мрачным часовым, с которым они уже осточертели друг другу, но часовой за это время сменился. На посту стоял маленький красноармеец с девичьим чернобровым лицом. – Товарищ боец, – сразу вынимая из кармана бумажку и идя прямо на часового, решительно сказал Синцов, – вот мое направление. Вызовите дежурного или доложите ему. У меня срочное дело. Красноармеец принял из рук Синцова бумажку, Синцов отдал ее и сделал шаг назад. Красноармеец оценил это и, искоса смерив дистанцию между собой и подателем бумаги, стал читать ее. Несколько секунд уважение к подписи «Бригадный комиссар запаса» боролось в нем с недоверием к бумаге без печати. Наконец, еще раз искоса взглянув на Синцова, он снял трубку стоявшего на тумбочке телефона. – Товарищ дежурный по прокуратуре, докладывает часовой. Тут явился гражданин с направлением в прокуратуру от бригадного комиссара, фамилию не разбираю. Просит, чтоб вы спустились на минуту... Есть! Слушаю... Сейчас придет дежурный, – сказал он Синцову и протянул ему обратно бумагу. Минут через пять из двери вышел военюрист третьего ранга. Молодой, худощавый, с блестевшими от воды, только что наспех зачесанными волосами и с багровым пятном на правой щеке. Кажется, военюрист, перед тем как ему позвонили, спал за столом, навалясь щекой на кулак. Он прочел бумаг у, вернул ее и посмотрел на Синцова. – Почему без печати Синцов ответил, что в коммунистическом батальоне нет печати. Дежурный кивнул – это простое объяснение в те дни не могло удивить его. – Ну, а что вам, собственно, надо в прокуратуре Почему вас направили – Меня направили по моему личному вопросу, – сказал Синцов и оглянулся. Что ж, вот так, здесь, стоя в вестибюле, и рассказывать все, что он должен рассказать – Я попрошу, чтоб вы или тот, кому вы прикажете, уделили мне полчаса. Дежурный еще раз посмотрел на Синцова. Лицо этого человека вызывало доверие – открытое, усталое, честное лицо. Одежда, правда, была сборная, не по росту и грязная, а сапоги больно уж драные. Но дежурный вспомнил, что человек пришел с бумагой из коммунистического батальона, и подумал, что, рассчитывая получить обмундирование, многие, уходя из дому, надевают что придется. Наверно, честный человек: нечестные люди в такое время держатся подальше от военных прокуратур. Но слушать то, что ему будет рассказывать этот человек, дежурный не мог, и отправить его еще к кому-то тоже не мог, и не мог объяснить причину, по которой он не может сделать ни того, ни другого. А причина заключалась в том, что, кроме двух часовых – одного сменившегося и сейчас спавшего и другого, заступившего на пост, – он, военюрист третьего ранга Половинкин, был единственным лицом, находившимся сейчас в помещении окружной военной прокуратуры. Третьего дня, получив соответствующее приказание, прокуратура передислоцировалась в другое место, на одну из подмосковных станций. Архив был эвакуирован, а текущие дела перевезены на новое место дислокации. В прокуратуре уже вторые сутки оставались лишь пустые шкафы, телефоны, два часовых и он, дежурный, обязанный направлять по новому адресу тех, кто сюда явится или позвонит и кому будет положено сообщать этот адрес. Разговаривать с Синцовым здесь, внизу, дежурный не мог, потому что должен был дежурить наверху, у своего телефона. Брать его с собой наверх не считал возможным, потому что каждому, кто поднялся бы на второй этаж прокуратуры, стало бы ясно, что она уехала! А этого посторонним было вовсе не положено знать! – Вот что, – сказал дежурный, обдумав сам с собой все возможности, – вы подождите тут, в комнате, в бюро пропусков. Я нахожусь на дежурстве, не могу отрываться на выслушивание вашего дела, а тем, кто сможет, я, как они освободятся, скажу. Или вызовем, или спустятся, поговорят с вами. Пусть он там подождет, – пальцем показал он часовому на комнату с двумя окошечками. – Я разрешаю... – Хорошо, спасибо, – сказал Синцов. – Только я уже, наверно, три часа жду. – Что ж, придется еще подождать. Дежурный не знал, сколько придется ждать Синцову, но его предложение подождать не было лицемерным. Час назад ему позвонил с нового места один из начальников и сказал, что скоро вернется сюда с группой работников. Имея в виду эту группу, дежурный и сказал Синцову «подождите». Он поднялся к себе, а Синцов стал ждать. Сначала он ждал нетерпеливо, считая минуты. Потом, потеряв счет, заснул, проснулся и, выскочив в вестибюль с поспешностью только что проснувшегося человека, сказал часовому: – Соедините меня с дежурным! Решительный тон подействовал на часового, тот набрал номер, вызвал дежурного и сказал ему: – Этот, которого вы ждать оставили, просит с вами поговорить. Дать трубку Очевидно, ответ последовал утвердительный, потому что он протянул трубку Синцову. – Ну что там – послышался недовольный голос. – Товарищ военюрист третьего ранга, – сказал Синцов, – так никто меня и не вызвал! – Подождите, вызовут. – Но ведь мне в часть возвращаться надо, – отчаянно солгал по телефону Синцов. – У меня самовольная отлучка будет... Несколько секунд в трубке было молчание. – Ладно, сядьте там внизу, раз вам так горит, напишите все, что хотели сообщить прокуратуре, и оставьте. Когда напишете, скажите часовому, он позвонит, я спущусь, возьму. Синцов еще несколько секунд продолжал стоять, прижимая трубку к уху. Оставалось делать то, что сказал дежурный. Ничего другого не придумаешь... Доверить все бумаге, оставить здесь, а там видно будет. «А я пойду обратно в батальон», – вдруг решительно и с облегчением подумал он. Он нащупал в кармане ватника пачку сложенных вчетверо листов бумаги, взятых еще в райкоме у Малинина, чтоб написать письмо Маше, вернулся в бюро пропусков и нашел там ручку с погнутым, но еще годным пером. Попробовав перо и слив из двух чернильниц в одну остатки чернил, он разгладил листы, лег грудью на стол и, не останавливаясь и не задумываясь, стал писать страницу за страницей. Когда он, дописав восьмую страницу, закончил изложение всех обстоятельств, на улице уже начало темнеть. Он хотел перечесть все подряд, но, поглядев в окно, махнул рукой и в самом низу последнего листа написал последнюю фразу: «Среди всех своих действий считаю неправильными два: что не явился в Особый отдел части, стоявшей по месту моего выхода из окружения, а вместо этого уехал, как мною было изложено выше, и что, подходя к Москве, не обратился на КПП, а обошел его. За достоверность всех изложенных мной фактов несу всю меру дисциплинарной ответственности». Он подписался, поставил число, потом перечел последние строчки и после слова «дисциплинарной» вписал «и партийной». В вестибюле повторилась прежняя процедура. Синцов попросил часового вызвать дежурного, тот позвонил по телефону, и через несколько минут дежурный показался в дверях. – Написали – Он взял из рук Синцова листки, сперва взглянул в начало: верно ли адресовано – потом перевернул и бегло взглянул в конец. – Гд е вас искать, когда ознакомятся, написали – Да, в начале. – Синцов показал дежурному то место, где было написано: «Коммунистический батальон Фрунзенского района в настоящее время находится по адресу: Плющиха, здание ФЗУ № 2». Показал и, спохватившись, вытащил из кармана ту бумажку, которой снабдил его Губер. – Товарищ военюрист третьего ранга! Напишите на моем направлении, что меня задержали до вечера, а то ведь отлучка... Он немного прилгнул: дело было не в том, когда он вернется, ему надо было, чтоб Губер увидел, что он действительно был в прокуратуре. – Хорошо, напишу, что находились здесь до восемнадцати часов, – сказал дежурный. – И печать, если можно, поставьте! Дежурный поморщился, – придется подниматься на второй этаж, снова спускаться и подниматься, – хмыкнул, собираясь отказать, но потом передумал, – сердце не камень! – забрал синцовскую бумажку, вышел и через две минуты вернулся. – Берите! – с раздражением доброго человека, недовольного собственной добротой, сказал он Синцову. Выйдя на потемневшую улицу, Синцов развернул бумагу. На ней не было печати, но был маленький штамп: «Московская окружная военная прокуратура». Под этим штампом было написано: «Находился в прокуратуре до восемнадцати часов. 18.Х. с.г.». Потом стояло большое красивое «П» и уходящий вниз росчерк фамилии, так и оставшейся ему неизвестной. Когда вскоре после отбоя первой за вечер воздушной тревоги к Губеру пришел караульный начальник и сказал, что у ворот стоит человек по фамилии Синцов и заявляет, что он отлучился из казармы с его, Губера, увольнительной, а теперь вернулся и должен явиться к комиссару, Губер усмехнулся, поправил очки и сказал, чтобы этого человека пустили к нему, а заодно вызвали Малинина. Синцов зашел к Губеру первым. Малинина еще не было. – Ну, что, товарищ Синцов, – насмешливо сказал Губер, – военная прокуратура закрыта на ремонт, или вы не нашли Молчановки, или что еще Синцов вынул записку Губера и положил перед ним. Губер внимательно прочел записку, как будто он не сам ее писал, потом повернул бумажку наискось и вслух прочел надпись дежурного по прокуратуре: «Находился в прокуратуре до восемнадцати часов». – Что ж, выходит, разобрались с вашим делом и отправили вас обратно к нам Так, что ли – подняв лицо от бумажки, спросил Губер. – Нет. Не так. – А подробней Синцов рассказал об оставленном в прокуратуре заявлении. – И там вы изложили все, что говорил мне о вас Малинин – Все, – сказал Синцов. – Без утайки Синцов пожал плечами, и Губер сам честно подумал, что его вопрос глуп. Какие там утайки, когда, будь этот человек трусом, он вчера с легкостью бы дезертировал в глубокий тыл, а будь он ловкачом, наверно, сумел бы что-нибудь наврать о себе и прибиться к какой-нибудь части. Мало ли сейчас между Вязьмой и Москвой оказалось людей, потерявших свои части и утративших документы. Он даже присвистнул, подумав о том, сколько их, и вдруг улыбнулся Синцову не насмешливо, как улыбался до этого, а просто так – он умел улыбаться и просто так, – и сказал: – Садитесь, сейчас Малинин придет, посоветуемся... Губер был в хорошем настроении. К ста шестидесяти винтовкам, что были в батальоне с утра, прибавилось еще пятьсот; теперь батальон был вооружен, по крайней мере, хоть винтовками, а главное – завтра его перебрасывали машинами поближе к фронту. Что будет дальше, Губер еще не знал: не то все батальоны сведут в дивизию, не то будут пополнять ими другие части. Но, во всяком случае, это было уже похоже на дело, ради которого по праву старого конармейца он, Губер, выговорил себе возможность остаться в Москве, эвакуировав свой главк под командой заместителя. Малинин вошел, увидел Синцова, по своей неприветливой привычке исподлобья взглянул на него и хмуро кивнул. – Вот, пожалуйста... – Губер подвинул ему по столу бумажку, с трудом скрыв при этом насмешливое выражение глаз. – Один бюрократ написал бюрократическую бумажку, другой положил на ней резолюцию, а живой человек, – кивнул он на Синцова, – ходит по замкнутому кругу и не может из-за этих бюрократов попасть на фронт. Как, по-твоему, – вдруг весело спросил он, – можно покончить с бюрократизмом, записать добровольца Синцова в твой взвод – и на том прощай законность и да здравствует партизанщина! А Но Малинин не принял шутки. – Так как же решили – сумрачно спросил он. – Как решили – все так же весело переспросил Губер. – Бумажка останется у меня, а он, – Губер кивнул на Синцова, – у тебя. Бумажкой в случае чего буду оправдываться я, а уж ты будешь оправдываться поведением товарища Синцова в бою! Последние слова Губер сказал серьезно, и по контрасту с его обычным тоном они прозвучали почти патетически. – Я оправдаю доверие, – сказал Синцов. – Можете быть спокойны! – А я вообще редко волнуюсь, – поднимаясь из-за стола, сказал Губер своим прежним насмешливым тоном. Он был человек с романтической стрункой, но душил ее в себе. Задушил и сейчас. – Можно идти – угрюмо спросил Малинин. – Если не хочешь высказываться, можешь идти. – А чего ж высказываться Решили бы теперь по-другому – пошел бы пожаловался на вас в райком. – Использовал бы последнюю возможность – съязвил Губер. – Вот именно. – Малинин повернулся к Синцову: – Идем! Глава четырнадцатая Вторые сутки, как выпал снег. Стоял солнечный день, холодный и ясный. Малинин шел из роты во взвод; сначала, пригнувшись, перебежал открытое место по забеленному снегом ходу сообщения, а потом полез напрямик на небольшую горушку с развалинами кирпичного завода; в этих развалинах и сидел взвод. Хотя было морозно, солнце, особенно на подъеме, грело даже через ушанку. Он остановился, чтобы перевести дух, обернулся и посмотрел назад. Сзади расстилался обычный пейзаж Подмосковья: слегка холмистый, с черными пятнами рощ и полосами лесов на горизонте. Поближе квадратом чернела горелая усадьба МТС – там был штаб батальона, подальше виднелись крыши деревни – там размещался штаб полка. На снегу выделялись каждая свежепротоптанная тропа, каждый окоп и ход сообщения. Как их ни маскируй, сейчас, с этой маленькой возвышенности, они были хорошо видны. Снег все выдавал. В тот же день, как бойцы коммунистического батальона прибыли с пополнением в 31-ю стрелковую дивизию, Малинину присвоили звание и послали политруком роты. В этой должности он состоял и теперь, после десяти дней боев. Бои были непрерывные и кровопролитные; дивизию еще раз пополнили, уже после того пополнения, с которым пришел Малинин. Правда, на этот раз пополнили скупо, чувствовалось, что недодали, приберегая на будущее. Немцы по-прежнему имели успехи, и сегодня дивизия дралась спиной к Москве, еще на двадцать километров восточней того рубежа, на котором застал ее Малинин. За это время она трижды отступала с занимаемых позиций. Два раза – выравнивая фронт с соседями и избегая окружения, а в третий раз потому, что один из ее полков был почти целиком уничтожен, а два других не смогли удержаться. Лишь к утру следующего дня далеко в тылу, на запасных позициях, удалось тогда задержать немцев и положить их перед собой на землю собственным огнем и массированным ударом работавшей из глубины тяжелой артиллерии. На этих позициях, по переднему краю которых шел сейчас Малинин, дивизия зацепилась и больше не отступала, хотя предыдущие трое суток прошли в жестоких атаках.
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   40