Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Константин Михайлович Симонов Живые и мертвые




страница24/40
Дата21.07.2017
Размер5.78 Mb.
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   40
– Судьба, судьба! Да плевать я хотел на свою судьбу! – вдруг возвысив голос, с судорогой в горле сказал он. – Плевать я на нее хотел, когда такое творится! Какая бы там ни была судьба, надо идти драться за Москву – и все! Кто сказал, что я не имею на это права Врешь, имею! И еще один вопрос. – Голос его окончательно сорвался, впервые на Машиной памяти он потерял самообладание. – Почему этот старший лейтенант, там, когда я пришел к нему и сказал все, как было, почему он, ни черта не видевший, не убивший ни одного немца, только-только прибывший из своего военкомата, почему он не поверил мне Потому, что не хотел верить! Я видел – не хотел! А почему Почему мне не верят – Успокойся! – Не могу! – крикнул он и вырвал руку, которую она хотела погладить. Но она простила эту грубость. Да и как она могла не простить его в такую минуту! – Успокойся, – повторила Маша. Сейчас, когда Синцов взорвался и закричал, она вдруг стала спокойной, куда-то глубоко внутрь ушли собственные вопросы, свой готовый вспыхнуть крик: как почему.. – Успокойся, – в третий раз сказала она, чувствуя, что, несмотря на весь его страшный опыт войны, она сейчас, в эту минуту, сильнее и должна помочь ему. – Что ты говоришь, милый Не говори так, не надо!.. – вместо того чтобы спорить, стала она умолять его. И ее нежность растопила его ожесточение. Он обмяк, отодвинулся от стены, уткнулся лицом в подушку и долго неподвижно лежал так. Маша прикоснулась к его плечу. – Подожди, не трогай!! – сквозь подушку, глухо сказал он. – Сейчас приду в себя. Она думала, что он плачет, но он не плакал. – Зачем ты так, что не верят.. – вместо прямого ответа сказала Маша. Его слова о том, что ему не верят, больше всего потрясли ее. – Как же не верят А я.. – Прости... – Он повернулся, лег на спину и спокойным движением дотронулся до Машиной руки. – Да разве я для того.. – Все равно прости! Он замолчал. Молчала и Маша. Ему казалось, что она думает: что же теперь делать Но она думала о другом. Она думала обо всем, что он пережил, и спрашивала себя: перенесла бы она все это, очутись на его месте Наверное, не перенесла бы... Она вспомнила все бессонные ночи, когда она гадала, что с ним там, на фронте; сколько раз казалось, что его взяли в плен, то казалось, что в него стреляют, то казалось, что он где-то ранен, и мечется в бреду, и кричит ей: «Маша! Маша!» – и стучит зубами о край жестяной кружки. И вот почти все, о чем она думала, – правда: в него стреляли, его ранили, он был в плену, он просил пить и кричал: «Маша! Маша!» – и задыхался от жажды, и некому было перевязать его. – Что ты молчишь Что же мне, по-твоему, делать – спросил Синцов. Она придвинулась и, положив его забинтованную голову себе на колени, сказала: – Я не знаю. Ты, наверное, сам знаешь лучше. Она и в самом деле еще не знала, что ему ответить. Но она знала главное: он должен чувствовать, как она его любит. Это и было самым нужным ему ответом, и он, почувствовав силу ее душевной поддержки, вдруг просто и коротко сказал ей о том, что уже почти решил до ее прихода: он с утра пойдет в райком, где его когда-то принимали в партию, пойдет, все расскажет, и пусть решают, как с ним быть. А боится он теперь только одного: чтобы в последнюю минуту не случилась глупость, чтобы его не задержал на дороге какой-нибудь патруль. – Я пойду с тобой, – сорвалось у Маши, прежде чем она успела подумать, что не может этого сделать: до утра – комендантский час, а ровно в семь за ней придет эта проклятая машина! – Значит, возьмешь за руку и отведешь, как маленького, – улыбнулся он в темноте. – Ладно, обсудим. Он снова становился прежним – большим, сильным и спокойным. – Я совсем забыл про одну вещь. – Он, кажется, снова улыбнулся. – У тебя нечего поесть Я отчаянно голоден. – Что же ты не сказал раньше Я же тебя спрашивала! – Тогда не хотел. Разыскал тут без тебя какую-то довоенную горбушку. Пришлось размачивать под краном. – Ах ты бедняга! У меня есть в шинели немножко галет и банка консервов, только не знаю, какие... – Какая разница – рассмеялся Синцов. – Даже если кильки – выпьем потом по пять кружек воды, только и всего. – Ты лежи, – спуская босые ноги на пол, сказала Маша. – Я пойду принесу. – Еще чего! – сказал он, тоже спуская ноги. Оба встали. Она, накинув на плечи шинель, а он, завернувшись в одеяло, прошли на кухню и сели за стол. Маша вынула сверток с уже успевшими искрошиться галетами, а Синцов с трудом вытащил у нее из другого кармана шинели большую банку консервов. – То-то я все время думал: что это на ногах лежит такое тяжелое – рассмеялся он. – Я совсем забыла про нее. Синцов открыл кухонным ножом банку. Они сидели друг против друга и ели мясные консервы, макая в банку кусочки галет. Потом Синцов выпил остатки соуса и, улыбнувшись, посмотрел на Машу. – Эх, и смешные, наверное, мы с тобой сейчас! Сидим на кухне друг против друга, босиком... Он зевнул и виновато улыбнулся. – Ты знаешь, хоть и стыдно, а поел – и сразу в сон, как голодную собаку... – А что же стыдного И, чтобы ему в самом деле не было стыдно, поспешила солгать, что ей тоже хочется спать. Они вернулись в комнату и легли так, как любили спать раньше, когда спали вместе: он – на спине, откинув в сторону правую руку, а она – на боку, прижавшись щекой к этой большой, сильной, тихо обнимавшей ее руке. Но едва они легли, как за окном в небе все чаще одна за другой захлопали зенитки. – Ну вот, теперь не заснем, – огорченно сказала Маша, имея в виду не себя, а его. Ей по-прежнему не хотелось спать. – Почему не заснем – сонно сказал Синцов. – Как раз и заснем... И уже через минуту Маша почувствовала, что он и в самом деле спит усталым, крепким сном. Он иногда и раньше засыпал вот так, сразу. Только дышал во сне совсем по-другому – легче и ровнее. Все время, пока была воздушная тревога, и еще час или два после нее Маша, так и не заснув, лежала, прижавшись щекой к теплой большой руке мужа, и все думала, думала о том, что он ей рассказал. Не то чтобы она не знала всего этого раньше, нет, она многое знала или слышала по кусочкам из вторых и третьих уст, но, наверно, нужно было услышать все это сразу и именно из уст вот этого лежавшего рядом с ней человека, чтобы почувствовать всю меру тяжести, свалившейся на плечи не только ему и ей, а всем людям, конечно, всем людям, – это-то как раз и самое страшное! – Какое горе! – вслух сказала она, сказала не о себе и не о нем, а обо всем, вместе взятом, – о войне. И, подумав о взятии Вязьмы и о последней сводке, беспощадно обругала себя за то, как она могла сегодня после проверки документов на заставе снова закрыться брезентом и ехать по Москве, даже не поглядев, что творится кругом... «Как какая-нибудь обывательница!» Она узнала из рассказа мужа, как много людей за эти четыре месяца умерло на его глазах; они думали не о себе, а о том, что надо остановить немцев. И все-таки немцы взяли Вязьму и подходили к Москве, и, значит, чтобы их остановить, нужно сделать теперь еще больше, чем уже сделано теми, погибшими, но не остановившими их людьми! И ей, ей тоже надо сделать это на той работе, которая у нее будет! Она с тревогой подумала о том, как сильно ее потряс рассказ мужа, а ведь ей предстоит увидеть все это своими глазами, а может быть, увидеть еще худшее, увидеть и не содрогнуться! Она вспомнила, что все еще не собрала вещи и что надо это сделать, пока он спит, чтобы не украсть у него ни минуты. Она приподняла голову с его руки, и он, не просыпаясь, согнул и разогнул затекшую руку. Она встала, подошла к окну, задернула штору и, приоткрыв дверь в переднюю, все еще не в силах заняться чем-нибудь другим, снова подошла к кровати и, присев на сползшую на пол шинель, стала смотреть в лицо спящего мужа. Лоб у него был потный, а руки расслабленно лежали поверх одеяла. Две резкие, незнакомые черты, шедшие от губ к подбородку, не разошлись и во сне, словно говоря о чем-то раз и навсегда грубо вошедшем в жизнь этого доброго человека, вошедшем и уже неспособном уйти. Маша вспомнила, с какой ожесточенной, бросившей ее в холод ненавистью говорил он о немцах, разом подумала о всей этой еще не кончившейся ночи и тихо вздохнула. Завтра или послезавтра ей лететь в тыл к немцам, а она так и не сказала ему, чтобы он поберег ее. На секунду подумала, а потом забыла от счастья. А если теперь там, в тылу у немцев, на агентурной работе, вдруг окажется, что она ждет ребенка, то неизвестно, что делать! И хотя стыдно говорить об этом, но придется сегодня же спросить у комиссара школы, как ей все-таки быть, если это случится. «Да, уже сегодня, – подумала она, взглянув на часы, – уже сегодня, и совсем скоро». На часах было шесть; пора собираться. Маша открыла гардероб и сначала выгребла из дальнего угла то, о чем заранее подумала как о самом подходящем, – привезенное с собой еще с Дальнего Востока, пересыпанное нафталином старое грубошерстное пальто. Потом порылась на других полках и взяла тронутый молью головной платок и кое-что из вещей матери, которые надо было ушивать в ширину и в длину. Завязав все это в старую скатерть и положив на стол, она не спеша помылась на кухне под краном и растерлась мохнатым полотенцем так, что кожа покраснела и сразу стало тепло. Потом так же не спеша надела обмундирование, на ощупь, без зеркала причесалась и, посмотрев на часы, села на кровать. – Ваня! – Она уткнулась носом в подушку рядом с лежавшей на ней головой мужа и тихонько подталкивала щекой его щеку. – Ваня! Она думала, что он долго не сможет проснуться, но он сразу проснулся и сел. – А! Это ты! – И он улыбнулся ей своей доброй улыбкой. Потом увидел, что она уже одета, и спросил с тревогой: – Ты уходишь Куда ты уходишь Она объяснила ему, что через полчаса, в семь, придет машина и будет стоять за углом и ей нельзя пропустить эту машин у, потому что отпуск только до девяти утра. – Ну что ж... может, так даже и лучше, – сказал он. – Ты уедешь, а я дождусь, когда совсем рассветет, и пойду, как сказал тебе вчера. Будем одеваться. Выйди на минуту, я чего-то тебя стесняюсь. – Я отвернусь. – Она подошла к окну и, приоткрыв штору, выглянула наружу. На улице было еще темно. – Чудак ты. Вчера не стеснялся, сегодня стесняешься. – Да, уж вот так, – сказал он, одеваясь. Он простучал сапогами на кухню, а она, продолжая стоять у окна, слушала, как он моется там под краном. – Ну что же, – сказал он, вернувшись и вешая на спинку кровати мокрое полотенце. – Что бы там теперь со мной ни было, поверят, не поверят, пошлют на фронт или, самое худшее, – он сделал усилие, и голос его остался спокойным, – не пошлют, а адрес все-таки дай. Напишу тебе, как будет. Маша смешалась. Что было ответить ему Ответить, что завтра или послезавтра она улетит Этого она не хотела. Не ответить Этого она не могла. – Ты сколько еще там, у себя в школе, пробудешь – Он покосился на завязанные в скатерть вещи. – Это что – Вещи собрала, за этим меня и отпустили. – Маша не успела придумать, что солгать. – А-а... Тогда понятно. Значит, на днях Она кивнула. – Но адрес все-таки дай. Что там у вас, ящик или полевая почта Он оторвал угол от лежавшей на подоконнике пожелтевшей газеты, записал номер Машиного почтового ящика огрызком валявшегося на буфете карандаша, положил бумажку в карман гимнастерки и усмехнулся. – Единственный мой документ на сегодняшний день. Потом помолчал и, желая успокоить Машу, добавил: – Может быть, из райкома удастся как-нибудь разыскать Серпилина, я тебе говорил про него. Маша кивнула. – Если только он жив и здесь, то может сказать обо мне. Мне сейчас все дорого. – Я не могу представить, чтобы кто-нибудь не поверил тебе. – А я могу. – Он в упор посмотрел ей в глаза своими постаревшими, какими-то странными, одновременно и добрыми и злыми глазами. И, не желая больше говорить о себе, спросил о ее брате: – Где Павел По-прежнему в Чите – Да. Недавно прислал письмо. – Бесится, что не воюет – Бесится... Слушай, Ваня, – сказала Маша, снова чувствуя сейчас его большим, а себя маленькой, – что будет с Москвой – Не знаю. Не берусь судить, не хочу врать, не представляю. Но что войну проиграем – не думай! А если думаешь – выбрось из головы! Все, что я тебе рассказал, правда. И я же тебе говорю: не проиграем войны! Ни за что! Он сказал это с силой и, кажется, с тревогой за Машу: не поколебалась ли она по его вине – Нет, я и сама так думаю. – Маша поглядела ему прямо в глаза. – Я просто хотела проверить свое чувство. Вдруг ее лицо стало отчужденным, далеким, и он сразу заметил это. – Что с тобой – Машина пришла, я слышу. Она поспешно надела шинель, оглянулась, пошарила по столу, нашла фонарик, порывисто сунула его в карман и только после этого, уже одетая, в шинели и ушанке, бросилась к Синцову на грудь и молча замерла на целую минуту, не в силах сказать ни слова. А он за эту минуту, обнимая ее, пережил чувство полного отчуждения от всего, что было связано с ним самим, от всех своих бед, прошлых и будущих. У него остался один только беспредельный страх за Машу, за то, что она летит туда, к немцам, что это будет скоро и что никакая сила не позволит ему ни узнать, что там с ней, ни шевельнуть хотя бы пальцем, чтобы помочь ей... – Может быть, ты проводишь меня до машины – спросила она, отрываясь от него. – Она прямо за углом. – Нет. Не хочу, чтобы твои видели меня. И вообще не надо ни с кем откровенничать, что ты встретилась со мной. Потом, когда, как говорится, снова выйду в люди, скажешь, если захочешь, а сейчас не надо. Ваше дело каверзное. Возьмут да и оставят тебя из-за такого мужа, – горько усмехнулся он и на секунду предательски подумал: «Вот бы и оставили». – Не говори так! Он еще раз быстро обнял ее, поцеловал, отпустил и даже подтолкнул к дверям. Маша, не оборачиваясь, взяла со стола узел и вышла в переднюю. Но, когда она уже открыла дверь, он догнал ее, снова повернул к себе и спросил: – Скажи, куда летишь Хочу хотя бы представлять себе, где ты будешь. – В район Смоленска, – сказала она. – Будь осторожной, – порывисто, захлебываясь заговорил он. – Будь хитрой, как лиса, как черт, как дьявол, только не попадись к ним, умоляю тебя! Ты слышишь Умоляю тебя! Я ничего не хочу, все не важно... все не важно... ничего не хочу, только чтобы ты была жива. Понимаешь, ты! Он, как сумасшедший, тряс ее за плечи и повторял эти слова, которые в другую минуту показались бы им обоим нелепыми. Потом вдруг разом утих, улыбнулся, протянул ей руку и, подождав, пока она положила в нее свою, сжал ласково и крепко, но не до боли. – До свидания, Маша! Машенька моя... Маша, Маша... И, отпустив руку, повернулся и пошел назад в комнату. Она торопливо захлопнула за собой дверь и побежала вниз. Уже со двора она на бегу посмотрела на свое окно – оно было открыто настежь. В едва начинавшемся сереньком рассвете она смутно увидела лицо мужа. Он не махал ей руками и не кричал. Просто стоял у окна и молча смотрел ей вслед... В десять утра того же дня Маша вошла в маленькую адъютантскую перед кабинетом начальника школы. Адъютанта не было: он куда-то вышел. Маша несколько минут подождала, вздохнула, обдернула на себе гимнастерку и постучала в дверь. – Входите! – послышался голос изнутри. Маша вошла, закрыла за собой дверь и сказала то, что уже привыкла говорить за три месяца пребывания в школе: – Товарищ полковник, разрешите к вам обратиться – Здравствуйте, Артемьева. – Человек за столом оторвался от лежавших перед ним бумаг. – Что у вас ко мне – Личный вопрос, товарищ полковник. – Сходите к комиссару. – Комиссар уехал в Москву, товарищ полковник, а у меня срочный вопрос. – Тогда садитесь, ждите. – И полковник Шмелев снова уткнулся в бумаги. – Может быть, я вам мешаю, товарищ полковник Я выйду, – сказала Маша. – Если бы мешали, сказал бы, – не поднимая головы от бумаг, ответил Шмелев, и Маша, сев на стул у стены, стала ждать. Полковник Шмелев был в школе человеком новым. Прежний начальник неделю назад исчез из школы, как говорили, улетел со специальным заданием, а на следующий день вместо него явился этот Шмелев. Он прибыл из госпиталя после ранения и быстро и ловко шнырял по коридорам школы на костылях, пробуя ступать на раненую ногу. На второй же день он поразил слушателей своей удивительной памятью на фамилии и лица, а в общем, несмотря на это, не понравился Маше: по ее мнению, он был какой-то слишком веселый, разговорчивый и вообще легкомысленный для того дела, которому их здесь обучали. Разговаривая, он иногда смешно заикался, дергал головой и подмигивал. Маша знала, что это подмигивание вовсе не шутка, а последствие старой контузии, видела два привинченных к гимнастерке полковника ордена Красного Знамени, знала, что он ранен на фронте уже в эту войну. И все-таки у нее не лежала душа идти к начальнику школы. Если бы то, что она хотела рассказать, терпело до завтра, она непременно дождалась бы возвращения комиссара, редко улыбавшегося и мало говорившего. Он внушал ей больше доверия. Она сидела, ждала и смотрела на Шмелева. Сейчас он не заикался, не подмигивал и не шутил – он молча сидел и писал за столом, надев очки, которых Маша еще не видела на нем. В курчавой шапке его волос виднелась густая седина, а его неуловимое, меняющееся, улыбающееся лицо было сейчас усталым, неподвижным и старым. Наверное забыв о присутствии Маши, Шмелев два раза громко вздохнул, нахмурился, сильно потер лоб, словно отгоняя трудные мысли, и продолжал писать. Маша еще никому не говорила о том, что встретилась с мужем. В ответ на вопрос ждавшей ее у машины, встревоженной Нюси – что случилось – она сказала, что прилегла и проспала до утра. Она и сейчас еще до конца не пришла в себя и даже была рада, что начальник школы дал ей эту невольную передышку. Шмелев дописал бумагу, запечатал пакет и, вызвав звонком адъютанта, приказал отнести пакет к заместителю начальника школы майору Карпову и передать, чтобы тот выезжал согласно ранее полученному приказанию. Майору Карпову в связи с ухудшением положения под Москвой было приказано принять на одной из станций Горьковской дороги запасные помещения для школы. Маша еще ничего не знала об этом, но Шмелев занимался передислокацией школы со вчерашнего вечера и был в скверном настроении. – Садитесь ближе, Артемьева, – сказал он после ухода адъютанта и переставил свои прислоненные к столу костыли с правой стороны на левую. Маша придвинула стул и села. – Слушаю вас. Шмелев дернул головой и подмигнул левым глазом, но это подмигивание вышло не веселым, как обычно, а усталым и мрачным. – Я вчера была в отпуске, в Москве, и виделась со своим мужем... – начала Маша. – Муж у вас Синцов – чуть наморщив лоб, сказал Шмелев. – Иван, Иван... – ...Петрович, – докончила за него Маша упавшим голосом. Ей показалось, что Шмелеву известно о Синцове что-то страшное, чего она еще не знает. – Политработник, ушел на фронт, и вы до сих пор не имели о нем сведений, а теперь, значит, увидели, вернулся в Москву... – продолжал Шмелев. – Да, вернулся, – сказала Маша, мучаясь догадкой: что же такое, неизвестное ей самой, знает о Синцове Шмелев Но Шмелев знал о Синцове только то, что содержалось в личном деле Маши, а это личное дело вместе с двумя другими лежало у него сейчас в ящике стола. Троих курсантов сегодня ночью предстояло перебросить в тыл к немцам, и, прежде чем разговаривать с ними перед отправкой, он еще раз смотрел их личные дела. – Значит, вернулся муж. Ну и что Сидевшая перед Шмелевым молодая женщина с девичьим бледным и решительным лицом не была похожа на такую, которая могла бы попросить никуда не отправлять ее в связи с тем, что к ней вернулся муж. Но тогда зачем она пришла к нему и почему взволнована, хотя и старается сдерживаться – Во-первых, – начала Маша задрожавшим голосом приготовленную еще по дороге из Москвы фразу, – что мне делать, если там, после переброски, окажется, что у меня будет ребенок Я знаю, что не имела на это права, но что мне делать, если так будет «Вон что, – подумал Шмелев, – все-таки, значит, испугалась, не хочет лететь!» Он гордился своим знанием людей, и ему было неприятно, что он ошибся. – Значит, ставите вопрос о том, что не сможете пойти на задание – спросил он. Маша вспыхнула: – Как вы могли подумать, товарищ полковник! – Подумать я могу все, что мне подумается, – сказал Шмелев, понимая, что его первое впечатление было правильным, а второе – ложным, и радуясь этому. – Я не для этого добровольно пошла в школу. – Маша чувствовала, как у нее горит лицо. – Понимаю, что не для этого, – прервал ее Шмелев. Теперь он хотел ей помочь. – Но, если так, если вы намерены делать то, к чему себя готовили, о чем же вы меня спрашиваете Я не врач и не гадалка. – Я спрашиваю потому, – успокаиваясь именно от резкого тона, взятого Шмелевым, сказала Маша, – что вдруг это мне сможет там помешать. Что мне тогда делать Я сделаю так, как это будет нужно. – Помешать разведчику может все, если он будет подчиняться обстоятельствам, и мало что может помешать, если он сам подчиняет себе обстоятельства. Разведчиком может быть женщина с ребенком, старик, слепой, глухой, инвалид, и все это можно повернуть против себя и против врага. Все зависит от человека и того, какие дополнительные трудности он ради пользы дела готов взять на себя. Я знал случай, – помолчав, добавил Шмелев, – когда разведчику пришлось сломать ногу, потому что его заподозрили, что он до этого притворялся хромым. Маша невольно взглянула на прислоненные к столу костыли Шмелева. – Это было давно и не со мной, – перехватил он ее взгляд. – Как начальник школы, я не придаю вашему вопросу значения по службе, а если хотите советоваться об этом как о своем личном деле, советуйтесь с нашим врачом. Кстати, она женщина. «Честная, подумал он, глядя на Машу. – Можно посылать – не продаст». Он считал разговор оконченным и, сказав Маше, что еще раз вызовет ее по делам службы, уже собирался отпустить ее, но для Маши разговор только начался. Вместо того чтобы встать и уйти, она ответила, что еще не сказала самого главного. Шмелев искоса взглянул на часы – время было дорого, – но что-то в голосе этой курсантки помешало ему прервать ее. Маша придвинулась вместе со стулом, сцепила руки и начала говорить. Шмелев умел слушать и не привык удивляться. Он умел слушать так хорошо, что усилием воли сдерживал даже свой нервный тик, когда чувствовал, что это может помешать рассказу. И, конечно, Маша не могла удивить его своим рассказом о муже, который сначала искал свою часть, потом воевал в чужой, потом выходил из окружения, потом попал в другое, был в плену, бежал из плена и в конце концов пришел к ней. Сюжет этой истории был слишком хорошо знаком Шмелеву по другим похожим рассказам и собственному опыту человека, уже успевшего два раза туда и обратно пересечь линию фронта. Но трагический смысл того, о чем говорила Шмелеву эта сидевшая перед ним молодая женщина, будил отзвук в его собственной душе, потому что он успел повидать в тылу врага вещи и похуже тех, что услышала эта женщина от своего мужа, и помнил минуты, когда только выдержка и опыт помешали ему принять ошибочное решение. По мнению Шмелева, положение, в котором оказался муж этой женщины, было действительно трудным, и даже если он под конец поступил не самым лучшим образом, его нельзя было винить так, словно в этом не был виноват никто, кроме него. Но когда Маша, рассказывая, как Синцов попал в Москву, и глядя на Шмелева ожидающими глазами, искала у него подтверждения, что в конце концов все будет хорошо, он не мог поручиться за это. Да, если ее муж попадет в руки не к сухарям, а к людям, то они пошлют его на фронт и он еще повоюет. Но если он попадет к какому-нибудь крючкотвору, тут еще бабушка надвое сказала. С такими никогда не знаешь, чем кончится!
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   40