Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Константин Михайлович Симонов Живые и мертвые




страница18/40
Дата21.07.2017
Размер5.78 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   40
– А немца встретите – Убьем. – А танк встретите Тоже убьете.. А по мне, лучше не встречайте уж никого, идите себе тихо, пока до своих не дойдете. Потому что если теперь встретите, то, скорее всего, не вы убьете, а вас убьют. – Не знаю. – Синцов помолчал, мысленно окидывая взглядом все, что пережил с того дня, как переехал могилевский мост и остался у Серпилина. – Знаю одно: может быть, и мало, но сколько смогли их убить – убили. – Это знаешь. А чего не знаешь Начал-то с «не знаю». – А не знаю, где вся наша техника. Словно ее корова языком слизнула и с земли и с неба! – А их самолеты, – помолчав, сказал Бирюков, – через нас на Москву гудят и гудят. Вечером – туда, средь ночи – оттуда. Выйду на крыльцо и слушаю: много ли обратно идет Какой гул в небе.. Ну что ж, спи! Не взыщи, что разговором донял, но, может, ты последний политрук, с которым я говорил, а завтра мне уже с немцами говорить придется. Дойдешь до наших, будешь докладываться, передай от меня так: может, у вас планы до Москвы отступать – как у Кутузова, но и про людей тоже думать надо. Конечно, не во всякой щели не всякий таракан Советскую власть любит, но я не про тараканов, я про людей. Сказали бы мне по совести, что уйдете, что план такой, я бы тоже снялся и ушел. А теперь что Теперь мне здесь жить да перед немцами Лазаря петь Что я такой, сякой, хороший, из партии выгнанный, с Советской властью не согласный... Так, что ли Зачем меня под такую долю бросать Я бы ушел лучше. Так и скажи, политрук! Эх, да не скажешь! Дойдешь – скажешь: «Прибыл в ваше распоряжение». Вот и вся твоя речь. – Почему – Потому. А за докторшу не беспокойся. Одну на смерть не отдам. – Я не боюсь, я верю вам. – А вам ничего больше и не остается, – сказал с возвратившейся к нему угрюмой усмешкой Бирюков и, совсем прикрутив фитиль лампы, грузно улегся на лавку, немного поворочался и тяжело захрапел. Синцов лежал, глядел в потолок, и ему казалось, что потолка никакого нет, а он видит черное небо и в нем слышит прерывистое гудение идущих на Москву бомбардировщиков. Он уже начал засыпать, как вдруг его лица коснулась детская рука. – Товарищ политрук, – присев на корточки, шептала девочка, – вас зовут. Синцов поднялся и, не надевая сапог, босиком прошел за девочкой в соседнюю комнату. – Ну, чего вы – Он наклонился над маленькой докторшей. – Плохо вам – Нет, мне лучше, но я боюсь – вдруг забудусь или засну, а вы не простясь уйдете. – Не уйдем не простясь. Простимся. – Вы мне мой наган оставьте. Чтобы он у меня под подушкой был. Хорошо Я бы вам отдала, но он мне тоже нужен. Но Синцов без колебаний ответил, что наган не отдаст, потому что ему наган действительно нужен, а ее может только погубить. – Вы сами подумайте: обмундирование ваше спрятали, даже переодели вас в другую рубашку, а под подушкой наган! Не придут немцы – он вам не нужен, а придут – это гибель для вас... и для ваших хозяев, – добавил Синцов и этим удержал ее от возражений. – Спите. Правда, вам лучше – Правда... Серпилина если увидите, расскажите обо мне. Хорошо – Хорошо. Он тихонько пожал ее горячую руку. – По-моему, у вас жар еще сильней. – Пить все время хочется, а так ничего. – Товарищ политрук, – остановила его на пороге девочка, – я вам что хочу сказать... – Она замолчала и прислушалась к храпу отца. – Вы не бойтесь за Татьяну Николаевну. Вы не думайте про отца, – она сказала именно «отца», а не «отчима», – что он злой такой. Он за маму и брата мучается... Вы не бойтесь, не слушайте его, что он говорит, что он из партии исключенный, – это все когда еще было! А когда война началась, он сразу в райком пошел – просить, чтобы его обратно приняли. Его уже на бюро в лесхозе разбирали, а потом все в армию поуходили, так собрания и не было. Вы не бойтесь за него! – А я не боюсь. – И я тоже сделаю все! – снова горячо зашептала девочка. – Я Татьяну Николаевну, что она наша родственница, выдам! Мы уже с ней договорились. Даю вам слово комсомольское! – А ты уже комсомолка – спросил Синцов. – С мая месяца. – А где твой билет – Показать – с готовностью спросила девочка. – Не надо. Хорошо бы какого-нибудь фельдшера найти, ногу ей вправить. Я не сумел, тут умение нужно. – Я найду, я приведу! – с той же готовностью сказала девочка. – Я все сделаю! И Синцов поверил, что она действительно и найдет, и приведет, и все сделает, и жизнь отдаст за эту маленькую докторшу. Он снова улегся и на этот раз заснул мгновенно, без единой мысли в голове. Его разбудил свет. Сквозь сон ему показалось, что рассвело, но когда он открыл глаза, в избе было по-прежнему темно. Он снова хотел закрыть глаза, но в окне метнулась широкая быстрая полоса света. Это могло быть только одно: фары въезжающей на лесопилку машины. Синцов вскочил и, еще не натягивая сапог, растолкал Золотарева и хозяина. По окну снова чиркнуло светом. – Немцы едут! Дождались! – хрипло сказал Бирюков. – Бегите! Подскакивая на одной ноге и перехватываясь по стене руками, он добрался до окна, выходившего во двор, и, рванув рам у, открыл его настежь. – Давайте! Через двор, а там огородами в лес выйдете. Не увидят. Скорее! В открытое окно был слышен шум нескольких машин. Синцов пропустил первым Золотарева и, так и не успев надеть сапог, прихватив их вместе с портянками, перелез через подоконник. И было самое время. Другие машины еще двигались, а одна уже остановилась возле дома; слышалась громкая немецкая речь. Машина была полна людей. Миновав огород и перебежав между штабелями бревен до опушки, Синцов и Золотарев присели, чтобы отдышаться. Синцов, обуваясь, смотрел назад, туда, где, светя фарами в разные стороны, разворачивались немецкие машины. В доме, из которого Синцов и Золотарев ушли пять минут назад, сначала в одном окне, а потом в другом зажегся свет. Он пробивался из-под неплотно прикрывавшей окна мешковины и был виден даже отсюда. Увидев этот свет, Синцов испытал острое чувство бессилия. Еще час назад они хоть как-то могли защитить лежавшую там женщину вот этой винтовкой и наганом. А теперь она была оставлена без всякой защиты, одна, на совесть людей и на милость врага. О том же самом думал и Золотарев. – Хоть бы в горячке не проговорилась чего-нибудь! – сказал он и добавил: – Может, закурим, а, товарищ политрук Душа не на месте. – Как бы не увидали! – Ничего, не увидят. Шинелью накроемся... Так они остались уже не втроем, а вдвоем, и шли вдвоем еще шесть суток, пока судьба и их двоих не расшвыряла в разные стороны. За эти шесть суток они испытали все, что может выпасть на долю двум людям в форме и с оружием в руках, идущим к своим сквозь чужой вооруженный лагерь. Они испытали и холод, и голод, и многократный страх смерти. Они несколько раз были на волоске от гибели или плена, слышали в двадцати шагах от себя немецкую речь и звон немецкого оружия, рев немецких машин и запах немецкого бензина. Четыре раза они, коченея от холода, ночевали в промозглом октябрьском лесу и дважды заходили на ночлег в дома. В одном им были рады, а в другом испугались, не их самих, а того, что будет, если немцы узнают об их ночевке. Но в обоих домах, где они заночевали, люди обратили особое внимание на то, что они идут в форме. В первом доме – с гордостью за них, а во втором доме – со страхом за себя. И, когда они на рассвете ушли из первого дома, Золотарев сказал Синцову: – Вот уж именно русские люди! Верно, товарищ политрук – Верно! А когда они ушли на рассвете из второго дома, Синцов сказал Золотареву: – Так нет же, до смерти формы не снимем, хотя бы для того, чтобы она таким шкурникам в глаза била! А Золотарев ответил, что зря политрук согласился дать им за харчи сто рублей. Вместо этого им бы в морду плюнуть. – А я и плюнул тем, что дал сто рублей. Пусть утрутся ими! – А говорят, что сын у них в армии! – не успокаивался Золотарев. – Недобрая доля – за таких родителей кровь проливать! – Кроме родителей, еще и Советская власть есть. – Есть-то есть, а все же тяжело! – не согласился с ним Золотарев. И этот разговор чуть не стал последним их разговором, потому что через полчаса они, поднявшись из крутой лесной балочки, в упор столкнулись с двумя тянувшими шестовку немецкими связистами. Встреча была одинаково неожиданной для тех и других, но двое чутко, как звери, шедших из окружения русских все-таки быстрей нашлись, чем немцы, только что выпившие утренний кофе и насвистывавшие песенку на сытый желудок. Золотарев вскинул винтовку и выстрелил в немца прежде, чем тот успел сорвать с плеча свою. А второй немец, испугавшись, побежал через кусты, и Синцов побежал за ним, на бегу стреляя из нагана, и уложил его насмерть только седьмым, последним патроном. Потом они прихватили одну винтовку и подсумок и побежали через лес, чтобы оказаться как можно дальше от места перестрелки, и бежали до тех пор, пока не упали, обессиленные, в густом кустарнике. И только здесь, лежа, стали вспоминать, как все вышло. «Вот и убили», – подумал Синцов, вспомнив вопрос там, на лесопилке: «Ну а немца встретите» – и свой ответ: «Встретим – убьем!» – Пойдем, – сказал Золотарев, – а то как бы лес не стали прочесывать, ушли-то недалеко... – Ладно, – сказал Синцов и, повесив на плечо немецкую винтовку, добавил: – Тяжелой кажется. Так давно без винтовки иду, что отвык. Тогда Золотарев посоветовал ему бросить наган, все равно он извел уже все патроны. Но Синцову было жалко, он все-таки сохранил наган, сказав, что патроны еще найдутся. А потом он опять остался с одним этим, теперь уже пустым, наганом. Они переправлялись ночью вброд через реку, и он, идя по горло в воде, провалился в глубокую яму и от неожиданности утопил и шинель и немецкую винтовку, которые, прихватив вместе ремнем, держал над головой. И, как потом ни нырял и ни шарил, не смог найти ни того, ни другого. Так у них остались одна винтовка и одна кожанка на двоих. Все было с ними за эти шесть дней, не было одного: они никак не могли дойти до своих; сколько бы они ни забирали все глубже и глубже на восток, оказывалось, что немцы ушли еще глубже. Под конец мечта дойти до линии фронта начала казаться им несбыточной. Одиночество тяготило их больше всего. Иногда они говорили об этом между собой, и тяжелое время, когда они шли от Могилева до Ельни вместе с Серпилиным, начинало казаться им счастливым по сравнению с тем, что они переживали сейчас. Хоть бы встретить какую-нибудь пробивавшуюся с боями часть и идти вместе с нею! Правда, один раз под вечер им встретился старший лейтенант в форме, с семью вооруженными бойцами: Синцов и Золотарев хотели присоединиться к ним, и старший лейтенант не возражал против этого. Но за ночь он передумал; быть может, у него вызвал недоверие рассказ Синцова, что они идут из окружения уже с июля. Под утро Золотарев услышал только, как вдали похрустывают тронутые ранней изморозью кусты. Те восемь поднялись и, не разбудив их, ушли одни. – Что, догоним – спросил Золотарев у Синцова. Но тот сказал: – Раз не доверяют, пусть идут. А части, которая бы выходила с боем и к которой можно было бы присоединиться, все не было и не было. Как видно, выходившие из-под Вязьмы войска пробивались другими путями... Последний раз они заночевали в лесу. Опушку огибала шоссейная дорога, по ней шел почти непрерывный поток немецких машин. Улучив момент, они перебежали шоссе, углубились в лес еще километра на два, наломали еловых лап, залезли в их гущу и накрылись дырявой кожанкой Золотарева. До сих пор стояли сухие дни, а сегодня под вечер прошел дождь. Спать было мокро и холодно, хотя они тесно прижались друг к другу, чтобы согреться. Вдобавок их мучил голод: утром кончилась последняя еда, взятая с последнего ночлега под крышей. Обоим не спалось. – Жалко, ремень утопил, – невесело усмехнулся Синцов. – Брюхо затянуть – легче было бы. – Зря мы у тех немцев не пошарили по ранцам, нет ли харчей. Золотарев уже не в первый раз жалел об этом. – Дорогу перешли, с булыжным покрытием, – помолчав, сказал Золотарев. – Что бы это могла быть за дорога – Похоже, что на Верею, Медынь к югу осталась. Возможно, что это как раз и есть дорога с Медыни на Верею. – А сколько ж эта Верея от Москвы – Около ста. – Да... – задумчиво сказал Золотарев. – Значит, сто километров до Москвы, а все еще через немцев идем. Ум верить отказывается... – Он прислушался к прокатившейся по небу тяжелой, низкой полосе гула. – На Москву! Не взяли, значит, ее, раз летают! Они полежали несколько минут молча. – Ваня, а Ваня! – позвал Золотарев. Они были людьми одного поколения: политруку Синцову шел тридцатый, а красноармейцу Золотареву – двадцать седьмой; их побратала беда, и среди той жизни, которой они сейчас жили и которая, как им минутами казалось, оставила их двоих на целой земле, они стали звать друг друга на «ты», сами не заметив этого. – Ну что – А все-таки оставили мы с тобой докторшу, не спасли! – А как спасешь ее Если б тонули, над головой бы подняли. А так что сделаешь Померла бы в дороге – лучше было бы – Это так, – согласился Золотарев. И, вздохнув, повторил: – А все-таки оставили! – Ну, чего ты хочешь – недовольно отозвался Синцов. – Мало ли чего хочу... Хочешь, а не можешь. Вот что обидно... А знаешь, чего я хочу – Ну, чего – Вот сказали бы мне: «Золотарев, согласен, мы тебя сбросим вместо бомбы на Гитлера, но только так: его убьешь и сам в лепешку!» Я бы только спросил: «А попадете» Обещали бы: «Попадем», – сказал бы: «Сбрасывайте!» Веришь ли – Верю. – И еще иногда думаю: почему я такой несчастный, что в шоферы пошел Вполне мог на танке быть! – Ну и что – Ничего. Хоть бы раз хотел не из винтовки, а из пушки по ним ударить, сам лично. Расшибить чего-нибудь вдребезги своею силой: танк или машину! Когда выйдем, не пойду больше в шоферы. Ну ее к чертям!.. – Узнают, что шофер, отправят. – Скрою! Скрою! – Золотарев помолчал. – Ваня, а Ваня! – Что – Скажи, Москву возьмут немцы – Не знаю. – А как думаешь – Не верю. Через небо катилась новая полоса низкого гула. – Полетели... – Ваня, а ты где учился – Сначала в семилетке, потом в ФЗУ. – И я тоже. Ты в каком – В деревообделочном. А ты – А я – на слесаря, при Ростсельмаше. А потом – Потом работал. Потом учиться пошел. – Куда – В КИЖ. – Это что – КИЖ – Коммунистический институт журналистики. – А я все время работал. На тракторе и на грузовой, только уж в армии на легковую перешел. А ты как думаешь, Серпилин выздоровеет – Не знаю. Врач сказал, что выздоровеет. – Хорошо бы снова к нему в часть попасть! А – Что ж, когда выйдем, напишем. – Ты мне говорил, что работал раньше в Вязьме – вдруг спросил Золотарев. – В Вязьме, – сказал Синцов и долго молчал после этого. Он сам уже не раз вспоминал о Вязьме и сейчас, после вопроса Золотарева, прикинув, сколько до нее километров отсюда, решил, что, если им не удастся пробиться, надо поворачивать на Вязьму, искать там знакомых людей и идти в партизаны. И он и Золотарев думали в эту ночь, что оставшаяся далеко в тылу у немцев Вязьма уже давно взята. Наверно, им обоим, несмотря ни на что, все-таки было бы легче знать то, что происходило там на самом деле. Кольцо вокруг Вязьмы и в эту ночь все еще сжималось и сжималось и никак не могло сжаться до конца; наши окруженные войска погибали там в последних, отчаянных боях с немецкими танковыми и пехотными корпусами. Но именно этих самых задержавшихся под Вязьмой корпусов через несколько дней не хватило Гитлеру под Москвой. Трагическое по масштабам октябрьское окружение и отступление на Западном и Брянском фронтах было в то же время беспрерывной цепью поразительных по своему упорству оборон, которые, словно песок, то крупинками, то горами сыпавшийся под колеса, так и не дали немецкому бронированному катку с ходу докатиться до Москвы. И двое людей, лежавших той ночью в лесу под Вереей и чувствовавших себя маленькими, несчастными, почти безоружными, несмотря на все это, были тоже двумя песчинками, своею собственной волей брошенными под колеса немецкой военной машины. Они тоже не дали немцам дойти до Москвы, хотя именно в ту ночь содрогались от мысли: «Не сдадим ли» – еще не зная, что Москва никогда не будет сдана. Их разбудили под утро звуки сильного и близкого боя. В лесу чуть синело. Они встали и пошли навстречу этим звукам, зная одно: раз это бой, – значит, там не только немцы, но и наши и, если повезет, есть шанс выйти к своим. Война мерит вещи своею мерой, и они шли на смертельные звуки разрывов и пулеметной трескотни так же нетерпеливо, как в другое время идут люди на голос жизни, на маяк, на дым жилья среди снегов. – А может, там и есть передовая – спросил Золотарев. Синцову тоже хотелось поверить в это, но он подумал и сказал, что вряд ли. Если бы тут проходила передовая, ночью не стояла бы такая тишина. Наверное, это наши пробиваются через немецкие тылы. Они шли вперед, и бой, казалось, шел им навстречу; уже можно было различить, что не какой-нибудь другой пулемет, а именно наш «максим» бьет совсем недалеко короткими очередями. – Патроны экономят, – сказал Золотарев. Синцов кивнул. Они прошли еще двести метров. В лесу все светлело, и они шли все осторожнее, боясь нарваться на немцев раньше, чем на своих. Вдруг в ста метрах разорвался снаряд. Они перебежали и легли в еще дымившуюся воронку, а снаряды начали рваться один за другим левее и правее. Огонь вели несколько батарей. Сначала Синцов подумал, что немцы не рассчитали и бьют по пустому месту. Радуясь этому, он на минуту забыл об опасности. Но снаряды продолжали методически ложиться все в той же полосе, и Синцов понял, что немцы ставят здесь заградительный огонь, отсекая нашим путь к прорыву. – Как, перележим или пойдем – спросил он Золотарева. Впереди по-прежнему стучали пулеметы. – Пойдем. Они стали перебегать, ложась то в воронку, то в овражек, то просто припадая головой к земле. – Неужели правда дойдем до своих Даже не верится, – сказал Синцов, задыхаясь после быстрой перебежки, когда они еще раз упали у подножия большой сосны. И это было последнее, что от него услышал Золотарев. Разорвался снаряд. Когда Золотарев приподнялся, он увидел, что политрук лежит, раскинув руки, а голова и лоб у него залиты кровью. – Ваня, Ваня! – затряс он Синцова за плечи. – Ваня! Но Синцов не отзывался. Тогда Золотарев взвалил на плечи его бесчувственное тело и пошел вперед, на стук пулемета. Через сорок шагов он упал, не выдержав тяжести, поднялся, снова взвалил Синцова на плечи и снова упал. Он лежал и чувствовал, что ему все равно не дотащить Синцова. А секунды летели, и ему показалось, что пулеметная стрельба стала удаляться. Тогда он решил поскорей добежать до своих, взять кого-нибудь на помощь и вместе вернуться сюда. Задрожавшими пальцами он сунул себе в карман документы Синцова, затем, секунду поколебавшись, за рукава стащил с политрука его драную, с оборванными пуговицами гимнастерку. Он решил вернуться сюда, если дойдет до своих, но он мог и не дойти и не хотел, чтобы фашисты, узнав политрука по гимнастерке, издевались над ним, еще живым или уже мертвым. Немного отбежав, он швырнул гимнастерку в гущу мелкого ельника, а еще через двести шагов выскочил прямо на четырех бойцов; они перебегали, катя за собой «максим». Трое из них были танкисты, а четвертым был лейтенант Хорышев, собственной персоной, со своим белым чубом из-под сбитой набок пилотки. Золотарев наскочил на своего взводного как раз в ту секунду, когда тот после перебежки лег за пулемет. Он первый увидел набежавшего на них Золотарева и без удивления, с улыбкой, словно только и ждал этого, крикнул: – Вот и Золотарев явился, с неба свалился! Патроны есть – Есть! – Тогда ложись, веди огонь! Сейчас фрицы опять явятся. Мимо них пробежали и залегли между деревьями еще несколько танкистов и пехотинцев. Все напряженно вглядывались назад, в гущу леса, туда, куда Хорышев повернул хоботом свой пулемет. Не глядя на Золотарева, он спросил: – Один – С Синцовым шли. – А где политрук – Он тяжело раненный. Тут, недалеко. Вы дайте мне кого-нибудь. Мы вытащим. – А где ты его оставил.. Золотарев показал пальцем примерно туда, где он, по его расчетам, оставил Синцова. – А куда ранение – наверное, уже прикидывая в уме, как лучше вытащить политрука, спросил Золотарева взводный, но, прервав себя на полуслове, прижался к земле: над их головами по деревьям, сбивая ржавые листья, застучали автоматные очереди. – Вы нас на испуг берете, а мы вас на мушку! – выругавшись, закричал Хорышев и дал первую очередь раньше, чем Золотарев увидел цель, по которой он стрелял. Потом ее увидел и Золотарев: между деревьями перебегали немцы. Как только застучал пулемет, рядом застучал еще один, ручной, правей, подальше – станковый. А над головой били по веткам немецкие автоматные очереди. Золотарев успел несколько раз выстрелить по перебегавшим немцам. Потом немцы залегли. Хорышев дал сигнал для перебежки. Они перебежали метров на сто и снова заняли позицию. Немцы и тут не заставили себя ждать: между деревьями стали рваться легкие ротные мины, и опять показались перебегавшие фигуры. Пулеметы Хорышева и другие, справа от него, снова открыли огонь и, прижав немцев к земле, опять переменили позиции. – Как же быть – подползая к Хорышеву, спросил Золотарев. – Дайте мне бойца, я схожу, найду политрука... – Куда ты теперь сходишь – оборвал его Хорышев. – Дурья башка. Ну, куда, покажи, куда! И Золотарев безнадежно показал рукой, уже и сам видя, что теперь по ходу боя между ними и тем местом, куда он думал идти, оказались немцы. – Сразу тащить надо было, а теперь что же!.. – сердито сказал Хорышев. – Тогда я один пойду! – сказал Золотарев. – Самоубийцу из себя не строй! Давай веди огонь! Видишь, фрицы идут! И в самом деле, немцы снова забегали среди деревьев, на этот раз ближе, чем раньше, и Золотарев с отчаянием в душе, но старательно и умело, как все, что делал в солдатской жизни, стал вести огонь по перебегавшим зеленым фигурам. ...Лейтенант Хорышев с десятком своих бойцов и с десятком танкистов всего-навсего прикрывал на одном маленьком участке фланг танковой бригады Климовича, прорывавшейся в ту ночь через немецкие тылы. Бригада Климовича, в свою очередь, была лишь одной из тех продолжавших сражаться частей Западного фронта, которые, пройдя по немецким тылам и устилая своими и чужими трупами леса Подмосковья, рвали всю эту ночь, весь следующий день и половину следующей ночи немецкое кольцо и в конце концов, потеряв половину людей, все-таки прорвали его. Они совершили это чудо малым огнем и большой кровью, но, когда они пробились, их не отправили отдыхать и пополняться, а оставили там, куда они вышли. Передовая, все отодвигаясь и отодвигаясь к Москве, в эти дни то тут, то там рвалась под ударами немцев. И одну из этих дыр сразу же заткнули только что вышедшими из окружения частями, наскоро подбросив им продовольствие, гранаты и патроны. Вечером того же дня, когда они вырвались из окружения, эти люди снова дрались, но теперь уже не фронтом на восток, а фронтом на запад, и Москва была не перед ними, а за ними, и у них снова было хоть немного артиллерии и соседи справа и слева. И, несмотря на перешедшую все границы усталость, они были рады этому. Но Золотарев чувствовал себя несчастным, и хотя он был человек маленький, всего-навсего рядовой боец, но все-таки на второе утро после выхода из окружения он доказал, что ему непременно нужно явиться к командиру танковой бригады подполковнику Климовичу.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   40