Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Константин Михайлович Симонов Живые и мертвые




страница17/40
Дата21.07.2017
Размер5.78 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   40
Всем спасшимся в первые минуты там, на шоссе, теперь каждый шаг в ту или другую сторону сулил другие случайности и опасности, другую жизнь и другую смерть. Те, кто забился в гущу леса, слева от дороги, чтобы дожидаться там ночи, были на закате расстреляны прочесывавшими лес автоматчиками. Может быть, в другом случае немцы и взяли бы пленных, но чья-то случайная или, наоборот, на редкость хладнокровная пуля наповал уложила наблюдавшего побоище с башни своего танка командира танкового полка СС, и немцы беспощадно рассчитывались за эту неожиданность. Наоборот, те, что убежали, казалось бы, в самое ненадежное место, в мелкий кустарник справа от дороги, остались живы: немцы не искали их там, и они той же ночью вышли за внешнюю сторону немецкого кольца. Несколько бойцов, собравшихся через час после катастрофы вокруг лейтенанта Хорышева, не теряя времени, пошли под его командой назад и к вечеру встретили танкистов из бригады Климовича, вместе с которыми им теперь предстояло выходить из нового окружения. Те, кто, попав в лес, двинулся через него прямиком на север, думая уйти подальше от немцев, наоборот, угодили как раз в полосу движения танковых и пехотных колонн, спешивших замкнуть большое кольцо вокруг Вязьмы. Синцов был в их числе; соскочив с машины, он бросился в лес и первый час после спасения шел без остановки, желая только одного – успеть уйти как можно дальше! В первую секунду, когда он услышал выстрелы, увидел танки и соскакивающих с бронетранспортеров немцев, его руки схватились за воздух, там, где привычно висел на груди автомат... Но автомата не было, вообще ничего не было, даже нагана. Тогда он прыгнул с борта машины и побежал в лес. Золотарева он встретил через час. Пробежав и пройдя несколько километров, он наконец остановился, прислонился к старой сосне, чтобы отдышаться, и в эту минуту подошел Золотарев в своей рваной кожанке и, что самое главное, с винтовкой за плечами. – Какие приказания будут, товарищ политрук Эти первые слова Золотарева лучше всех других слов на свете могли привести в себя подавленного и безоружного человека, уже на целый час забывшего, что он не только был, но и обязан оставаться командиром. – Сейчас решим, – ответил Синцов, стараясь казаться спокойным и глядя в эту минуту не столько на Золотарева, сколько на его винтовку. «Вот уже нас двое, и у нас есть, по крайней мере, винтовка», – подумал он и, чтобы окончательно успокоиться, предложил Золотареву: – Сядем, перекурим. Они сели тут же, под сосной. Синцов вытащил из кармана едва начатую пачку «Казбека», и они закурили. По приказанию Климовича его пом по тылу во время сдачи оружия выдал этот «Казбек» всем вышедшим из окружения командирам. – Богато живем, товарищ политрук, – с удовольствием затянулся Золотарев. – Да, уж куда богаче! – сказал Синцов. – Винтовка на двоих! – А у вас пистолета нет – спросил Золотарев. – Расписочка на автомат есть от начбоепита! – зло сказал Синцов. – Если что, буду из нее стрелять! – Ничего, как-нибудь разживемся, товарищ политрук! – сочувственно сказал Золотарев и объяснил, что он уже с полчаса идет следом за Синцовым: куда товарищ политрук, туда и он, только подошел не сразу. Пока они сидели и курили, Синцов снова вспомнил, как они оба вот так же сидели тогда, полтора месяца назад, курили и глядели на Баранова. «Вот и опять выпало бойцу вдвоем с начальством выходить, – подумал он о Золотареве с чувством невольной горькой ответственности за поступки этого проклятого Баранова. – А почему, собственно, вдвоем – почти сразу же подумал он. – Не одни же мы в лесу, может, еще до ночи соберем целую группу». Однако надежды оказались напрасными. Через полчаса после перекура они наткнулись на маленькую докторшу, но больше до ночи так и не встретили ни одного человека. «Да, тут действительно есть о ком позаботиться!» – вспомнил Синцов слова Серпилина, когда увидел маленькую докторшу. Как видно, у всякого человека когда-нибудь наступает конец всем отпущенным ему силам: так было сейчас и с этой маленькой неутомимой женщиной. Сколько же она сделала за время окружения, сколько исползала земли, перевязывая раненых там, где и голову страшно поднять!.. А сейчас еле шла, прихрамывая, и лицо у нее было исхудалое и пунцовое от жара. И даже наган, как всегда висевший у нее на боку, казался сейчас невесть какой тяжестью. Шмаков еще утром хотел отправить ее в медсанбат, но она добилась своего – поехала вместе со всеми. Вот тебе и добилась. Увидев Синцова и Золотарева, она обрадовалась и заковыляла им навстречу так быстро, что чуть не упала. – Ой, как я рада! – по-детски повторяла она, держа Синцова за борт шинели. – А еще никого Только вы двое Больше никого не видели – А вы – в свою очередь, спросил Синцов. – Я – нет. Только как разбегались по лесу. А потом у меня нога подвернулась, и я одна шла. Как хорошо, что Шмаков вовремя на грузовик пересел! – вдруг радостно воскликнула она. – Что он-то пересел, хорошо, а вот что вы не пересели... – Он бы не пересел, если б знал, – сказала докторша, словно пугаясь, что Синцов может плохо подумать о комиссаре. – Это понятно, – усмехнулся Синцов. – Если б знали, вообще бы... Он отмахнулся рукой от горьких мыслей и сказал, что, во всяком случае, хорошо, что она жива и что они ее встретили. – Чего уж хорошего! – сказала она, показывая на свою ногу. – Вот ногу подвернула, да и температура у меня. – Она приложила ладонь Синцова к своему лбу. – Чувствуете – Ничего, сестрица! – сказал Золотарев, которому военврач Овсянникова казалась слишком молоденькой и маленькой, чтобы называть ее доктором. – Ничего, сестрица! – повторил он прочувствованно. – Хоть на закорках, а доставим! После всего, что вы людям сделали, собака тот, кто вас не вытащит! И вот сегодня, на третьи сутки, все вышло именно так, как от доброго сердца накликал Золотарев. Днем докторша оступилась на подвернутую ногу, вывихнула стопу, и они уже пятый час, сменяясь, несли ее на закорках. Правда, она и после вывиха пыталась все-таки идти, заставила снять с себя сапог и сказала Синцову, чтобы он попробовал вправить ей вывихнутую ногу. Она села, схватившись руками за вылезавшие из земли корни. Золотарев обхватил ее сзади за пояс, и Синцов делал то, что она говорила: обливаясь потом от напряжения, поворачивал и тянул ей ногу. Но, несмотря на все ее указания, даваемые сдавленным от боли шепотом, он так и не сумел ей помочь. Пришлось приспособить плащ-палатку и взвалить докторшу себе на спину. И вот он шел и нес ее, считая шаги, и их оставалось до назначенного ими себе привала все меньше – триста... двести... сто пятьдесят... А она, чувствуя, как трудно ему идти, выйдя из полузабытья, жарко шептала в самое ухо: – Бросьте меня!.. Слышите, бросьте... Мне хуже, что вы из-за меня мучаетесь!.. Мне легче, если я одна останусь... И невозможно было обругать ее за эти слова, потому что она говорила правду и даже сейчас думала о других больше, чем о себе. Наконец они сделали привал. Золотарев расстелил на пригорке шинель Синцова, которую нес на себе внакидку, пока Синцов тащил докторшу, и помог ему освободиться от ноши. Больная зашевелилась. Пока ее несли, как мешок, у нее затекло все тело. – Что, ночевать будем – тихо спросила она. – Пока нет, – сказал Синцов. – Полежите. Обсудим, как быть. Он поманил Золотарева, и они отошли в сторону. – Что делать Зря мы днем заторопились. Надо было сразу носилки связать. – Куда уж «заторопились», товарищ политрук – возразил Золотарев. – Как раз дорога проглядывалась, и машины шли. Остановились бы там носилки ладить, глядишь, нам бы фашисты уже «гут морген» сказали. – Положим, так, – согласился Синцов. – А теперь Надо все-таки носилки связать. – Не носилки вязать, товарищ политрук, а скорее к ночи до людей дойти и у людей ее оставить, – убежденно сказал Золотарев. – Понесем дальше – помрет. – А немцы К трем деревням уже выходили – и везде немцы ездят. – Ну что ж, пойдем лесом и далее. Может, какое жилье и в лесу будет, не пустой же он. – Страшно оставлять одну. – Не одну, а с людьми. – Все равно страшно. – А помрет на руках – не страшно – Золотарев прислушался и сказал: – Кличет. Так и не договорившись, они вернулись к докторше. Она лежала, приподнявшись на локтях, лицо ее пылало, она тревожно смотрела на них. – Отчего вы вдруг ушли – Да куда мы уйдем от вас, Таня! – сказал Синцов. Но она думала не о том, о чем подумал он, не это ее тревожило. – Почему вы без меня решаете Раз вместе идем, давайте вместе и решать. – Ладно, давайте. – Синцов решил быть с ней вполне откровенным. – Мы говорили с Золотаревым насчет носилок, как вас дальше нести, а потом подумали, что вы не выдержите долгой дороги. – Ну и правильно, – сказала она, еще не понимая, чего они хотят, но уже готовясь облегчить им любое решение. – Решили так: найдем людей, чтобы вас оставить у них, а сами пойдем пробиваться дальше. Она вздохнула. – Дура проклятая, дура, ну просто дура проклятая!.. Это она ругала себя за то, что вывихнула ногу и не может идти с ними. Она понимала, что они правы, но сейчас даже умереть казалось ей не таким страшным, как остаться без них. Они передохнули, пошли дальше и уже в ранние сумерки наткнулись на уходившую в глубь леса малонаезженную дорогу. Синцов решил свернуть, и они пошли, не теряя дороги из виду, но на всякий случай держась на расстоянии от нее. Через час дорога привела их к лесной поляне с несколькими домиками и длинным бараком лесопилки. На поляне не было ни машин, ни людей. Лесопилка не работала. Но штабеля кругляка и досок говорили, что еще недавно работа шла здесь полным ходом. Золотарев пошел на разведку, а Синцов остался с докторшей. – Иван Петрович, – сказала она тихо, – если люди плохие, не оставляйте меня. Лучше отдайте мне мой наган, я застрелюсь. – Почему плохие – сердито ответил Синцов. – Все плохие, одни мы с вами хорошие, что ли – Вы с Золотаревым хорошие, – вон сколько меня тащите! Даже стыдно. – Да бросьте вы! – все так же сердито сказал Синцов. – Кому бы говорили, а не мне! Мы вас три месяца видели, какая вы есть. Вы нам очки не втирайте. Если б не вы, а я ногу вывихнул, так небось потащили бы – Вас трудно, вы вон какой длинный! – сказала она и улыбнулась не тому, что Синцов длинный, а тому, что этот длинный и чаще всего хмурый политрук говорит сейчас с ней так сердито только от доброты и больше ни от чего. – А вы женаты – помолчав, спросила она. – Давно у вас хотела спросить. Но вы все такой сердитый... – А сейчас что, добрый стал – Нет, просто решила спросить. – Женат. И дочь имею. Зовут, как вас, Таней, – хмуро сказал он. – А что вы так сердито Я ведь к вам не сватаюсь. Услышав это, он посмотрел на ее измученное лицо, подумал о том, как часто люди вот так не понимают мыслей друг друга, и сказал, как малому ребенку, спокойно и ласково: – Глупая вы, глупая!.. Просто я не знаю, где моя дочь и где моя жена; жена, скорей всего, на фронте, как вы. И я все это разом вспомнил. А про вас я думаю, что вы самая хорошая женщина на свете и самая легонькая, – добавил он, улыбнувшись. – Думаете, вас тащить тяжело Да в вас и весу-то вообще никакого нету! Она не ответила, только вздохнула, и в уголке глаза у нее появилась маленькая слезинка. – Ну вот, – сказал Синцов. – Я думал, развеселю вас, а вы... А вон и Золотарев идет. Золотарев подтвердил сложившееся издали впечатление: немцев не видно, но люди на лесопилке есть. За четверть часа, что он, наблюдая, пролежал на опушке, из крайнего домика два раза выходил инвалид на костылях и поглядывал в небо, прислушивался к самолетам. Потом выбежала девочка и снова забежала в дом. – А больше никого не видно! – Что ж, пойдем, – сказал Синцов. Он поднял докторшу на руки вместе с плащ-палаткой и, не став пристраивать за спиной, понес, как ребенка. – Может, я еще в дом зайду, разведаю – остерег Золотарев. Но Синцов уперся: – Раз немцев нет, пойдем прямо. Мы люди или не люди! Ему вдруг показалось унизительным идти в какую-то еще разведку у себя, на собственной земле, в дом, куда раньше, до войны, он и любой другой человек, не колеблясь, в любую минуту внес бы на руках больную женщину. – Не верю, чтоб там сволочи были, – сказал он. – А коли сволочи, на сволочей у нас винтовка есть. Так, с докторшей на руках, он дошел до крайнего дома и постучал ногой в дверь. Испуганно отодвинувшая щеколду пятнадцатилетняя девочка увидела высокого, широкоплечего человека с худым ожесточенным лицом, державшего на руках завернутую в плащ-палатку женщину. Его большие руки дрожали от усталости, а на обоих рукавах – это сразу бросилось ей в глаза – были красные комиссарские звезды. Позади высокого человека стоял второй, низенький, в рваной кожанке и с винтовкой. – Проводи, девочка, – сказал высокий повелительным голосом, – покажи, куда положить! – И, увидев ее испуганные глаза, добавил помягче: – Видишь, у нас беда какая! Девочка распахнула дверь, и Синцов с докторшей на руках вошел в избу, окинул ее быстрым взглядом; комната была полудеревенская-полугородская: русская печь, широкая лавка по стене, буфет, стол, накрытый клеенкой, стенные полки с бумажными кружевами... – Кроме тебя, здесь есть кто – спросил он девочку, все еще держа докторшу на руках. – Есть, как не быть, – раздался за его спиной сиплый голос. Синцов полуобернулся и увидел в дверях, ведших из второй комнаты, того самого одноногого, на костылях, о котором говорил Золотарев. Он был уже немолод, грузен, с неопрятно свалявшимися волосами и густой русой щетиной на обрюзгшем лице. Увидев, что Синцов собирается положить докторшу на лавку, остановил его жестом: – Погоди класть. Ленка, пойди возьми в горнице тюфяк с кровати, да только одеяло с простынью оставь, один тюфяк возьми! Да живо! А то не дождутся. Синцов посмотрел в упор на хозяина, и, должно быть, выражение лица его отразило то, что творилось у него на душе, – решимость, несмотря на войну и окружение, потребовать здесь сполна все, что причитается получить от советского человека другому попавшему в беду советскому человеку. – Что смотришь Не радуюсь вам – спросил хозяин. – А чему радоваться Наедут немцы – дорога тут прямая, – и будет нам с вами конец. Что тогда делать.. Сюда, сюда, к этому краю, а в изголовье подверни, длины-то хватит, – повернулся он к девочке, торопливо укладывавшей на лавку тюфяк. Синцов опустил докторшу и с трудом разогнулся. Ему казалось, что он вытянул себе все жилы. – А вы смелый! – уже на «вы», полунасмешливо-полууважительно сказал хозяин, заметив звезды на рукавах Синцова. – Кругом второй день немцы, а вы еще комиссарите... Ленка, принеси воды напиться! Видишь, люди устали, пить хотят!.. Что ж, садитесь, гостями будете. – Он приставил к стене костыли и, схватясь рукой за стол, первым сел, тяжело заскрипев табуреткой. – В подвал бы вас спрятать, да я так: или уж боюсь, или уж не боюсь! Заночуете Синцов кивнул. – А после Синцов сказал, что на рассвете они пойдут пробиваться к своим, а больную – доктора – хотели бы оставить здесь: у нее жар и покалечена нога; ей надо отлежаться; если даже придут немцы, то женщина не может вызвать особого подозрения, тем более не раненая, а больная. – Доктор, значит, – сказал хозяин. – А я было подумал: жена ваша. – Почему – спросил Синцов. – Так не всякий не всякую так вот, на руках, попрет. Доктор, значит, – повторил хозяин и, взяв костыли, подошел к изголовью лежавшей. – Ишь как вас прихватило – сказал он и положил ей на лоб свою руку. – Горите вся. Не тиф – Нет, простуда, наверное, воспаление легких, – проглотив комок, ответила докторша. – А хотя бы и тиф, я тифа не боюсь. Все тифы прошел. А с ногой чего – Вывихнула. – С ногой завтра поглядим, – может, ее попарить надо. С ногами баловаться нельзя. Один раз побаловался – и колдыбаю с тех пор. Будем знакомы: Бирюков Гаврила Романович. Отца Романом звали, а фамилию к нашим лесным местам подогнал, – усмехнулся он и пожал горячую руку докторши, потом поздоровался за руку с Синцовым и Золотаревым. Девочка вошла с ведром и кружкой. – Сперва ей... – с отличавшей все его поведение грубой заботой кивнул хозяин на докторшу. – Откуда идете Какой день Горько усмехнувшись собственной судьбе, Синцов сказал, что идут они, если все считать, семьдесят третий день. И в ответ на вопрос: «Как же так» – коротко объяснил, как это получилось. Бирюков даже присвистнул. – Да! Лихая вам досталась доля! Только что, можно сказать, дома, и опять все кувырком. Слышь, Ленка, знаешь чего, – раздобрившись, сказал он, – тюфяк здесь оставь, а сама с ней ляг, в горнице. Мы, мужики, тут расположимся. Девочка радостно, опрометью побежала готовить постель. Она гордилась решением отца, и уже через несколько минут Синцов перенес докторшу в соседнюю комнату, на большую, широкую, двуспальную кровать, с сеткой и периной. – Ой, как хорошо, даже не верится! – прошептала докторша. – Девочка, помоги мне раздеться! – Ей показалось, что мужчины уже вышли из комнаты, но они были еще там и вышли, только услышав эти слова. – Ленка, выдь сюда на минуту! – крикнул Бирюков. – Ну что – нетерпеливо высунулась из двери девочка. – Не нукай, а выдь сюда! И дверь за собой прикрой! Девочка подошла к нему. – Будешь раздевать ее, если белье солдатское, тоже сыми. Возьми материну рубаху. И все, что на ней солдатское, собери и снеси в дровяник. Знаешь, куда Куда этого, что вчера был, обмундирование убрали. А то и не посмотрят, что женщина. Документы вынешь – мне отдашь, я сам схороню. Или, может, с собой возьмете – повернулся он к Синцову. – Лучше пусть будут с ней. Могут потом понадобиться. – Ну, это как сказать! – усмехнулся Бирюков. – Тут вчера через меня один шел... звания поминать не буду – шут с ним... Даже поесть не попросил, только переодеться заботился! Вынул из кармана деньги, все, какие были, – и мне в нос: «Вот все твое, только дай за это что подырявей!» Дал я ему рубаху да штаны, правда, целые, рваных, как на грех, не было, и пустил на все четыре стороны – пусть идет, куда хочет. Что ж с человека возьмешь, когда он со страху губами шлепает, а звука нету! Схоронил его обмундирование вместе с документами. Ну а вы вот так и располагаете идти Синцов кивнул. – Ну, а коли немцы – Примем бой, – сказал не вступавший до этого в разговор Золотарев. – Много ты ею теперь навоюешь! – кивнул хозяин на прислоненную к стене винтовку. – А все-таки, замечаю я, страха много перед немцами, много страха! – Так ведь страшно! – сказал Синцов. – Это верно, – задумчиво сказал хозяин. – И вблизи страшно, а издали тем более. Он крикнул пробегавшей через комнату дочери, чтобы она, как управится с докторшей, собрала поесть. Пока девочка бегала туда и сюда, а потом занавешивала мешками окна и собирала на стол, Синцов и Золотарев услышали от хозяина краткую, как он сам выразился, «повесть его жизни». – Вроде б не вправе меня спрашивать, кто я да что я – сам начал он этот разговор. – Не я у вас, а вы у меня в дому. Но человека здесь оставляете. Значит, совесть требует знать, на кого. Так Синцов сказал, что именно так. – Вон как! Даже «именно»! – усмехнулся хозяин. Он рассказывал свою жизнь вразброс: то про одно, то про другое. Жизнь была неудачная, а человек – натерпевшийся. Когда-то, в гражданскую войну, он воевал и уволился в запас командиром взвода. Состоял в партии, работал прорабом на лесозаготовках. Там же, по пьяному делу, отморозил и потерял ногу. Хирурга не было, и фельдшер отпилил ногу, как бревно. Потом, не пережив увечья, покатился по наклонной, стал пьянствовать, промотал все, что было, вылетел из партии. Даже стал шататься по базарам. И вот шесть лет назад попал сюда, к вдове бывшего сослуживца... – Ее мать, – кивнул он на стенку, за которой была девочка. – Двое детей, и оба неродные. Женщина вытащила его из ямы, в которую он невозвратно опускался, и он остался жить с нею, стал механиком на этой лесопилке и названым отцом двух чужих детей. Четыре дня назад у них в семье случилась беда. Наслышавшись от работавших на лесопилке бойцов разговоров о войне, четырнадцатилетний пасынок хозяина вдруг исчез. Наверно, пристал к проходившей в тот день мимо них части. И ночью, никому не сказав, мать пошла следом, чтобы вернуть сына. – А теперь вон как все обернулось! Кругом немцы, а ее нет третий день. Когда вы в дверь торкнулись, думал – она. Сколько времени не пил, а вчера принял с горя. От солдат литровка осталась. Ленка стала отбирать, и в памяти держу, что даже стукнул ее. С пьяных глаз. Она не говорит, но чувствую – стукнул. А она к этому непривычная... Ну что, Ленка, собирай, собирай, да в литровке там немного вина осталось, ты вчерась отобрала... В литровке действительно осталось немного. Мужчины выпили по половине граненого стакана и закусили холодной, густо посоленной картошкой. – А как там она – хозяин кивнул на дверь. – Ей-то снесла поесть – Раньше, чем вам, – ответила девочка. – Ну, н у, верно... Золотарев, выпив и закусив, довольно крякнул и без долгих слов, положив подле себя винтовку и накрывшись кожанкой, лег спать у стены на принесенное девочкой сено. Синцов хотел проведать докторшу, но девочка удержала его в дверях: больная только что уснула. Синцов вернулся и сел за стол. – Может, еще чего съедите – спросил хозяин. – Спасибо. Боюсь с голодухи лишнего. – Это, положим, верно. Бирюков прикрутил немного фитиль и положил локти на стол. – Скажите мне, товарищ политрук: что же это такое делается Вот ты сидишь сейчас передо мной, Рабоче-Крестьянская Красная Армия, и раз ты формы не снял, то я тебя уважаю, но с тебя и спрашиваю. Что же это такое делается и до каких пор будет продолжаться Не думайте, не с вами с первым говорю. И с бойцами говорил, и старший лейтенант тут жил, за распиловкой леса следил, но он, правда, мало чего знал... И генерал был, дивизией командовал. Как раз в лесах наших стояла, пока на фронт не кинули. Генерал боевой, ничего не скажешь, от границы с людьми пробился, и опять дивизию собрал, и на фронт пошел... Вот я его и спрашиваю: «Товарищ генерал, что вы и во сне не думали, не гадали досюдова отходить, – этого вы мне не говорите, это я сам знаю, что не думали! Но вышло не по-вашему. А вот что вы сейчас думаете, скажите откровенно: отсюда не уйдете Тут, в моей хате, немец не будет» При этих словах Бирюков поднял голову и медленно, словно прощаясь с ней, обвел глазами избу. – А что он ответил «Еще чего! Мы, говорит, завтра вперед в бой пойдем, сами ему накостыляем и для первого случая из Ельни вышибем». И что же Верно, пошли, и накостыляли, и из Ельни вышибли! А что теперь Генерал от меня вперед ушел, Ельню взял, а немцы вчерась уже за нас зашли. Да куда зашли! Вчера, говорят, телефонистка с Угры в Знаменку звонила, а там ей уже по-немецки чешут, а это от нас еще на восток полсотни верст! – Не может быть! – сказал Синцов. – Вот те и не может быть! Генерал Ельню взял, а немцы в Знаменке. Гд е же теперь этот генерал Скажи мне! – Где, где!.. – вдруг разозлился Синцов. – Бьется где-нибудь в окружении. И мы бы тоже, если б не так, врасплох... Как-никак, а от Могилева до Ельни дошли. Было где и перед кем оружие положить, а не положили! Другие хуже вас, что ли – Может, и не хуже, а немец-то опять вас окружил! А надо ли было этого дожидаться Может, самим надо было его захватывать и отсюдова и оттудова А то стоим да ждем, пока он первый в ухо даст. А тут еще вопрос: устоишь ли А не устоишь – так он ведь и лежачего бьет! Вот ты с бойцом своим – кто вы Вы есть лежачие. – Нет, – сказал Синцов. – Ну, ползучие... – Нет, мы и не ползучие, мы идем к своим и дойдем до них.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   40