Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Константин Михайлович Симонов Живые и мертвые




страница14/40
Дата21.07.2017
Размер5.78 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   40
– Товарищ подполковник! – обратился военврач за поддержкой. Но Климович неожиданно для врача поддержал не его, а адъютанта. Он считал в порядке вещей, что тот хочет ехать в медсанбат вместе со своим комбригом. – Ничего, политрук, лезьте! Место найдется. А потом вернетесь той же «санитаркой». – Это как комбриг прикажет, – отозвался политрук. – Понятно. Но, если вернетесь, приходите прямо ко мне. – Товарищ подполковник, скажите нашему комиссару Шмакову, что я повез комбрига! – уже на ходу из машины крикнул политрук. «Санитарка» ушла. Мельком подумав, что он, кажется, где-то раньше видел этого длинного политрука, Климович вернулся в избу, перенес на прежнее место телефон и позвонил помощнику по тылу, чтобы на радостях не перекармливали истощенных людей и не поили их водкой. – Танкистское гостеприимство в рамки не введешь! – попробовал тот отшутиться по телефону. – А вы введите, – отрезал Климович. – И за ночь помойте их всех, вот это будет гостеприимство. После этого он позвонил комиссару бригады и спросил, не у него ли сейчас комиссар вырвавшейся из окружения группы Шмаков. – Здесь. Его малость оглушило. Рядом мина рванула. Но уже отлежался, в порядке, сейчас ужинать сядем. – Ладно, приступайте, сейчас я тоже к тебе приду, – сказал Климович и, отдав распоряжения своему ординарцу на тот случай, если политрук вернется ночевать, вышел из избы. По небу, гонимые ветром, бежали низкие, серые, рваные облака; сквозь них помаргивали бледные осенние звезды. Над фронтом стояла такая мертвая тишина, словно не было и в помине никакого боя. ...А Синцов в это время трясся в машине по ухабистой лесной дороге, сидя на корточках у изголовья Серпилина. На полпути Серпилин пришел в сознание, но продолжал молчать, только иногда сквозь сжатые губы покрякивая на ухабах. Потом наконец спросил: – Куда едем В медсанбат И, узнав голос Синцова, сказал ему, чтобы он, доехав до места, возвращался в дивизию. Так он упрямо два с лишним месяца называл выходивших с ним из окружения людей, так продолжал называть их и теперь. – Не хотел бы оставлять вас. – Синцов думал о медсанбате и предстоящей операции. Но Серпилин понял его по-другому: – Э-э, брат, так ты со мной до Урала доедешь. Мало ли где меня теперь лечить будут! А когда же воевать Сейчас только самая война и пойдет! – Я только хотел дождаться, пока операция... – Ну, ну, дождись! – теперь поняв его, сказал Серпилин. – По моему фельдшерскому разумению, раны не тяжелые, только хреново, что крови много ушло. Он вздохнул и вдруг спросил: – Помнишь, как наша докторша плакала, что раненым в окружении кровь нельзя было перелить И кровь бы люди дали, и руки у нее золотые, а перелить нет возможности! Ни инструмента, ни лаборатории... Да, брат, плохо безоружным быть, хуже нет на свете! Ты, кстати, о ней там не забудь, позаботься!.. И Шмакову скажи, и сам... – Серпилин при этих словах коснулся руки Синцова своей ледяной от потери крови рукой. – Товарищ комбриг... – ощутив это прикосновение, дрогнувшим голосом сказал Синцов и не знал, что добавить. Он еще никого на этой войне не боялся так потерять, как Серпилина, но не будешь же вслух просить его: «Товарищ комбриг, не умирайте!» Весь медсанбат был на ногах. Туда еще до Серпилина привезли много тяжелораненых. В приемно-сортировочном отделении и в предоперационной некуда было ступить. Носилки с Серпилиным торопливо вытащили из «санитарки» и, отогнув брезент, внесли в палатку приемного покоя. Синцов протиснулся за носилками и при слабом желтом свете ламп в последний раз на полминуты увидел иссиня-белое, бескровное лицо Серпилина. – Не бойся, не помру, не для того шел, – словно отвечая на молчаливую просьбу Синцова, обещал Серпилин. Усталые санитары держали носилки на связанных из обмоток заплечных лямках, их плечи подрагивали, и вместе с ними подрагивало лицо Серпилина. Навстречу несли кого-то накрытого простыней, – кажется, мертвого. Санитары посторонились на проходе, тряхнув носилки, перехватили руки и унесли Серпилина в операционную. Синцов почти два часа тревожно толокся вокруг операционной; наконец военврач, привезший Серпилина из танковой бригады, вышел и сказал, что комбригу сделали переливание крови и вынули две пули, сердце выдержало и теперь прямой угрозы, можно считать, нет. – На данный момент, – педантично добавил военврач, но этого Синцов уже недослышал. Он понял одно: выжил! И, как камнем придавленная до этого тревогой за Серпилина, радость возвращения к своим заполнила всю его душу без остатка. Он уговорил военврача задержаться на десять минут и пошел к командиру медсанбата, чтобы позвонить Шмакову. Командир медсанбата хотел отговорить его: командир танковой бригады подполковник Климович уже дозвонился сюда, и ему все сказано, и в армию тоже все доложено! Но Синцов, как глухой, стоял на своем, и ему в конце концов все-таки разыскали Шмакова, кружным путем связавшись с танкистами через штаб той стрелковой дивизии, в состав которой входил медсанбат. Он доложил по телефону Шмакову, который уже один раз слышал все это от Климовича, как прошла операция и в каком состоянии сейчас Серпилин. Потом, не успокоившись на этом, добавил, что приедет и сможет еще раз рассказать все лично. – Хорошо, но давайте отложим до утра, – пресек его порыв Шмаков. – Я уже, грешным делом, сапоги снял, хочу лечь, да и вам на сегодня пора бы угомониться. Но Синцов уже не мог угомониться. Наскоро похлебав горячего чаю с галетами, он вскочил на ноги, сказав, что спешит. Но, прощаясь, вдруг взял командира медсанбата за рукав и еще целых пять минут счастливо объяснял ему, что за человек Серпилин и как это хорошо, что он остался жив. Потом, все в том же приподнятом состоянии, он, словно его прорвало, всю обратную дорогу рассказывал клевавшему носом военврачу, как они выходили из окружения. Даже когда он добрался до избы Климовича, то и там его не сразу потянуло лечь на приготовленную для него койку. Самого Климовича не было. Сонный ординарец недовольно сказал, что подполковник поехал на передний край – лично проверить, как затемно вытащат подорвавшиеся на минах танки. Синцов в своем все не проходившем радостном возбуждении сначала почему-то решил дожидаться возвращения подполковника, потом, заходив по избе, стал расспрашивать ординарца, пришлось ли их танковой бригаде тоже выходить из окружения и откуда. И, наконец, попросил его узнать, топится ли еще баня и нельзя ли успеть в ней помыться прямо сейчас, не откладывая до утра. «Какая тебе сейчас, черту тощему, баня Ложился бы скорей, пока с катушек не свалился!» – подумал ординарец, но вслух ничего не сказал, а только повернулся спиной, крякнув, снял с гвоздя пилотку и пошел узнавать. Когда он вернулся, Синцов спал мертвым сном, сидя на койке и свесив голову на плечо. Покачав головой, ординарец стащил с политрука мокрые, прохудившиеся сапоги, размотал черные, как сажа, портянки и, взяв за плечи, повалил головой на подушку. Когда Синцов открыл глаза, в избе было светло. Климович в сапогах, галифе и нательной рубашке, с заткнутым за ворот вафельным полотенцем добривал голову, сидя на табуретке перед висевшим на стене зеркальцем. – Наконец-то проснулись, – сказал он, полуоборачиваясь с бритвой в руках. Голова его была наполовину выбрита, а наполовину покрыта мыльной пеной. – Товарищ подполковник, – спуская ноги с койки и внимательно глядя на своего хозяина, сказал Синцов. – Я вчера не ослышался: ваша фамилия Климович – Да, а что – А я Синцов. Не узнаете Климович молча положил бритву на подоконник и, словно в последний раз проверяя, может ли это быть, смерил взглядом поднимавшегося с койки, заросшего бородой, худого, широкоплечего человека и быстро пошел ему навстречу. Они обнялись, а у Синцова даже навернулась слеза – результат усталости и возбуждения. – То-то я подумал вчера, что где-то видел этого политрука! – поспешил усмехнуться Климович. – А я, если б не фамилия, с этой бритой головой тебя вообще не узнал бы! – Бритой, да не добритой! – спохватился Климович и пошел обратно к зеркалу – добриваться. Быть может, при других обстоятельствах они и больше обрадовались бы друг другу, но вчерашняя встреча в бою уже сама по себе была пределом радости, которую способны испытывать люди. По-настоящему счастливы они оба были вчера, а сейчас им было просто приятно, что они встретились и, не видавшись со школьных лет, все-таки узнали друг друга, отчего разговор их сам собой перешел на короткую ногу. – Комбриг твой в порядке, – говорил Климович, заново мыля перед бритьем голову. – Уже забрали из медсанбата, а там, говорят, на самолет – и в Москву! Уже и штаб фронта о нем запрашивал, и чуть ли не Ставка! Командующий сам у него с утра был. Он почему комбриг Аттестовать не успели – Не успели, – не вдаваясь в подробности, ответил Синцов. Он слышал о прошлом Серпилина, но сейчас, после двух месяцев боев, ему не приходило в голову говорить об этом. – Да, значит, осталась пока что наша дивизия без командира... – Была бы дивизия, а командира найдут! – отозвался Климович. – Ты что, в ней с самого начала Синцов в двух словах, так коротко, что даже сам удивился, рассказал свою историю до прихода к Серпилину. – Значит, приблудился и солдатом стал, – с одобрительным смешком сказал Климович. – Я тоже нахватал таких приблудных, пока из окружения шел, и есть настолько боевые, что уже не представляю, как без них жил! На душе у Синцова потеплело от этой косвенной похвалы, и он сказал то, о чем много раз думал, пока шли из окружения, – что проситься обратно в газету не будет, останется в дивизии. – Если только сохранят ее, а не рассуют вас всех. Тут уже и из армии и из фронта приехали разбираться с вами, не знаю, какое там у них настроение... – А что с нами разбираться Мы же вышли как воинская часть: в форме, с оружием, со знаменем. – А кабы не так, с вами вообще другой разговор был бы. Отправили бы рабов божьих на положенную по закону проверку да помотали бы душу: кто, откуда, зачем в окружение попал, зачем вышел – При последних словах Климович невесело улыбнулся. – Есть чему улыбаться! – озлился Синцов. – Что это, хорошо, что ли – Да уж чего хорошего! Хорошо было бы, если б мы сейчас не под Ельней, а под Кенигсбергом дрались, а немцы бы вместо нас из окружений выходили! А вообще вполне возможно, что ваш Серпилин и докажет, что надо за дивизией номер оставить и людьми пополнить, а не растаскивать то, что осталось. Вполне возможно, – повторил Климович. Ему захотелось утешить заметно помрачневшего Синцова. – Тем более – вы со знаменем вышли. Недавно тут в газете писали про одних, как они из окружения безо всего, с одним знаменем вышли, такой из этого шум сделали! – А чего же плохого – с обидой спросил Синцов. – А чего особенно хорошего – в свою очередь спросил Климович. – Надо стараться кроме знамени еще с танками, и с пушками выходить, и с людьми, которые еще воевать будут! А знамя ты всегда вынести обязан, если совесть не потерял! Мы тоже из-под Слонима знамя вынесли, но в заслугу себе этого не ставим, потому что как же еще иначе И еще потому, что с семью танками из ста сорока вышли, хвастать нечем! А этот из газеты расписал: «Знамя, знамя!» – а что они, кроме знамени, вынесли и сколько живых людей вывели, хоть бы слово сказал! Будто это и не важно вовсе! Наговорил ему какой-то краснобай на радостях, что жив остался, а тот и пошел строчить... – Вижу, не жалуешь ты газетчиков, – сказал Синцов. – А чего их жаловать Испытал бы на своей шкуре, что на душе творится, когда хоть и со знаменем выходишь, а без танков небось по-другому бы описал! – Ну я, например, испытал на своей шкуре, – сказал Синцов. – О тебе теперь нет разговора, ты теперь солдат, – отрезал Климович и, вытащив из-под стола связанные бечевочкой новые, пахнущие дегтем сапоги, кинул их под ноги Синцову: – На, примерь! Сапоги оказались малы, и Климович подосадовал: других сапог у него не было. – Здоровые подставки отрастил! – глянул он на босые ноги Синцова. – Только в пехоте и топать. – А я ничего, потопал... – А я, думаешь, не топал Когда без танков остался, будь здоров – топал. Одним словом, широка страна моя родная... Если б мне кто в тридцать девятом году, после Халхин-Гола, сказал, что так буду топать, – за насмешку бы принял, душу бы из него вытряс! Но ничего. – Он смочил полотенце одеколоном, вытер им после бритья голову и лицо и, расставив ноги, словно вызывая кого-то на бой, стоял перед Синцовым, маленький, широкоплечий, с выпиравшими из-под нательной рубахи мускулами. – Не переживай, подожди, еще въеду в Германию на своей «тридцатьчетверке». И тебя на броню посажу, если, конечно, нам до этого не выйдет с тобой «со святыми упокой» и фанерная память со звездочкой. Хаустов, принесли завтрак – услышав за спиной скрип отворяемой двери, спросил Климович. – Так точно! – Ординарец поставил на стол чайник и накрытые полотенцем тарелки. – А в бане свободно – Нельзя сказать, чтоб свободно, товарищ подполковник... – Когда чаю попьем, проводите политрука. Пару белья взяли ему – Так точно! Только страшусь, что... – ординарец окинул взглядом длинную фигуру Синцова. – Давай сразу позавтракаем, – сказал Климович, натягивая гимнастерку, – а то и мне недосуг и тебе надо бороду снять. На одиннадцать часов начальство ваш командный состав собирает. А ты зарос, как поп, только наперсного креста не хватает. За завтраком Климович уже не возвращался к серьезному разговору и вообще торопился. Посоветовав Синцову после голодухи медленней есть и аккуратней прожевывать, он наскоро выпил два стакана чаю и встал. – Извини, время вышло. Если хочешь домашним написать, что Христос воскресе, напиши и сразу Хаустову, ординарцу, отдай – он с нашей полевой почтой сегодня же отправит. – А как у тебя семья, где она – вдруг, словно кто-то потянул его за язык, спросил Синцов. – Нет у меня семьи, – странным, каменным голосом ответил Климович и вышел, не простясь. Синцов молча смотрел на захлопнувшуюся за Климовичем дверь. «Почему он ответил таким голосом Что у него там, в семье, – драма, измена, развод» – спрашивал себя Синцов и, только встретив укоризненно-угрюмый взгляд ординарца, понял, что Климович говорил не о драме, не о разводе и не об измене, а о смерти... В большой палатке политотдела бригады собралось тридцать командиров и политработников, вышедших из окружения вместе с Серпилиным. Все за ночь сбрили бороды, помылись, почистились. Некоторые вышедшие накануне в совсем растерзанном виде были теперь в сером танкистском обмундировании: сердце не камень, – по приказу Климовича, его пом по тылу расщедрился на десять комплектов. Все, входя в палатку и радостно здороваясь, не узнавали друг друга. Было трудно себе представить, что всего одна проведенная в человеческих условиях ночь, баня и бритье могут до такой степени изменить людей. Батальонный комиссар Шмаков представил приехавшему начальству своих товарищей по окружению и положил на стол список на триста двенадцать человек, пробившихся через немцев. Приехавших начальников было трое: полковой комиссар из политотдела армии – черноволосый, добродушный, невыспавшийся и все время позевывавший ласковый мужчина, подполковник из фронтового отдела формирования – немолодой, сидевший прямо, как палка («Сухарь сухарем», – с первого взгляда подумал о нем Синцов), и маленький майор из Особого отдела, почему-то в форме пограничника, с замкнутым лицом и строго поджатыми губами. Утренний разговор с Климовичем насторожил Синцова. Вместо того чтобы, как ему мечталось, прежде всего торжественно построить всех их, вышедших из окружения с оружием в руках, со знаменем, и поблагодарить за службу, их почему-то собирали в палатке, отдельно от бойцов... Синцову вдруг показалось, что все непременно произойдет до обидного не так, как хотелось. Но разговор, напротив, начался совсем не обидным образом. Ласковый полковой комиссар из политотдела армии, заговоривший первым, сказал, что торжественное построение здесь, вблизи передовой, нецелесообразно. Это не поздно сделать и по прибытии на место, в район Юхнова, куда их всех сегодня же перебросят. Товарищи командиры и политработники, которых он от лица командования поздравляет с выходом из окружения, должны понять, что решение вопроса о том, будет ли сохранен номер за их дивизией, останется ли она и будет пополняться как таковая, – этот вопрос, который уже поставил перед ним товарищ Шмаков, решается не за один день, и притом не им, и даже не командованием армии. Пока же этот вопрос не решился там, где выше, приходится рассматривать всех вышедших из окружения не как воинскую часть, а как временно сформировавшуюся в условиях окружения группу, которая как таковая уже выполнила свои задачи. А раз так, то теперь как группа она уже не существует, и те, кому положено этим интересоваться, будут отныне рассматривать вопрос о каждом из них отдельно, с учетом их званий, должностей и того, как каждый проявил себя в окружении. – Тем более, – добавил полковой комиссар, – что, по предварительным данным, в группе из самой Сто семьдесят шестой дивизии оказалось всего сто семь человек, а остальные две трети присоединились из разных частей, в разное время. Пока он все это говорил, Шмаков кончиком платка вытирал под очками слезившиеся от бессонницы глаза и все время внимательно смотрел на полкового комиссара; до этого общего разговора у них был уже один, предварительный, и Шмаков с тревогой ждал, как теперь будет говорить полковой комиссар – так или не так, как нужно, но мнению его, Шмакова. Потом полковой комиссар повернулся к подполковнику из отдела формирования, и подполковник сказал скрипучим, деревянным голосом, что когда люди придут на место и поступят к ним в распоряжение, то там с ними и будет дальнейший разговор, а сейчас товарищи командиры должны построить людей, довести их под своей командой до машин – машины стоят в километре отсюда, в лесочке, – рассадить по машинам из расчета двадцать бойцов и два командира на каждую. Место назначения – село Людково, под Юхновом, расстояние – сто сорок километров, маршрут следования – на юго-восток по дороге Ельня – Спас-Деменск, а затем по Юхновскому шоссе на восток. Интервал следования между машинами – тридцать метров, в случае налетов авиации следует рассредоточивать людей подальше от дороги. Он сам поедет на легковой машине в голове колонны. Отбарабанив все это, подполковник замолчал и, кажется, ничего не собирался прибавлять к сказанному. Когда подполковник закончил свою речь, полковой комиссар обратился с вопросом к майору-пограничнику из Особого отдела. – Как, товарищ Данилов, у вас будут коррективы или начнем двигаться Майор со строго поджатыми губами помолчал, явно не торопясь с ответом, наконец все-таки раздвинул губы и сказал жестким баском, что никаких коррективов у него нет, но есть вопрос к старшему группы. При этих словах он повернулся к Шмакову: – Сдача оружия уже произведена – Какого оружия – спросил Шмаков. – Трофейного оружия, имеющегося у личного состава. – А почему нам его сдавать – удивился Шмаков. – Трофейное оно или не трофейное – это наше оружие, мы с ним пробились, с какой стати нам его сдавать Все заволновались и зашумели. Пограничник переждал шум и сказал, не повышая голоса, что нашего или вашего оружия в армии нет, а есть оружие, положенное по штату и выдаваемое на руки тогда, когда его положено иметь на руках. Военнослужащим, направляемым на сортировку и формирование, иметь на руках оружие вообще не положено, а трофейное – во всяком случае. Его надо сдать, а не тащить с собой в тыл. Тут не о чем и говорить. – Это еще не известно, есть о чем или не о чем говорить! – резко сказал Шмаков. – Мы еще подадим рапорт о том, чтобы была сохранена наша дивизия. – В эту минуту он совершенно забыл, что сам никогда не числился в штатах этой дивизии. – Мы этот вопрос не будем здесь с вами дискутировать, товарищ батальонный комиссар, – сказал пограничник. – Не будет дивизии или будет дивизия – не нам с вами решать, но, независимо от решения вопроса, все трофейное оружие пока надо сдать. – Кроме командирского, личного! – совершенно неожиданно для всех, громко и даже с вызовом сказал бесстрастно молчавший до этого деревянный подполковник из отдела формирования. Видимо, этого сухого человека что-то глубоко лично задело в происходившем разговоре. – Обидно все это, – сказал Шмаков, вставая и в гневе сжимая кулаки. – Обидно! – повторил он громко, и голос его зазвенел. – Очень обидно, перед людьми стыдно! А вам разве не стыдно – вдруг в упор крикнул он пограничнику. Тот тоже встал и, слегка побледнев, медленно застегнул сначала одну, потом другую кнопку на планшетке. – Есть указания, – сказал он очень тихо, и чувствовалось, что этот тихий голос дается ему напряжением воли, – по поводу которых было запрошено разъяснение, и есть разъяснение, что надо выполнять эти указания, поэтому надо сдать трофейное оружие, товарищ батальонный комиссар. В разгар перепалки в палатку вошел надолго, почти с самого начала, исчезавший Климович. – Товарищ полковой комиссар, разрешите доложить. Меня вызывал к проводу командующий и приказал передать вам, что торжественное построение группы, вышедшей под командованием комбрига Серпилина, и краткий митинг в связи с ее выходом Военный совет армии приказывает провести здесь, в расположении вверенной мне части. Все присутствующие переглянулись. Полковой комиссар в душе был доволен: он сам утром, перед выездом, докладывал начальнику политотдела свое мнение, что построение и митинг надо провести на месте, в танковой бригаде, но начальник политотдела заявил ему, что делать это вблизи передовой не время и не место: еще разбомбят, чего доброго! «А все-таки не по его вышло, а по-моему: значит, перерешили в Военном Совете!» – подумал полковой комиссар. Подполковник из отдела формирования и майор Данилов были подчинены фронту и не имели прямых указаний, где и как проводить митинг, но вступать в пререкания с командующим, находясь в расположении его армии, не представлялось возможным. Они только молча переглянулись. Зато Шмаков откровенно торжествовал. – Разрешите, товарищ полковой комиссар – обратился он, прежде чем кто-нибудь успел ответить Климовичу. – Да, слушаю вас. – Капитан Муратов! Политрук Синцов! Распорядитесь построением... дивизии! – Сделав паузу, он все-таки упрямо добавил это въевшееся в их общее сознание слово. – Вот это хорошо! – сказал Климович, присаживаясь к столу. – Я, правда, уже распорядился, но пусть поторопят, времени у нас нет, командующий приказал: провести, но не копаться! Климович сочувственно посмотрел на повеселевшего батальонного комиссара; ему нравился этот упрямый старик, как он про себя называл седого, без единого черного волоса, Шмакова. Именно понимание той боли за своих людей, которую переживал сейчас Шмаков, и заставило Климовича проявить инициативу. Он соврал, что командующий вызвал его к проводу. Нет, он сам вышел отсюда и позвонил командующему, прося разрешения провести на месте, в бригаде, торжественное построение и короткий митинг. «Разумеется, – сердито сказал командующий; кажется, он был сильно занят. – Уже послали к вам замначполитотдела. Чего вы вмешиваетесь Что он сам сообразить не может» – «Не знаю, товарищ командующий, – сказал Климович, – видимо, у него другие указания». – «Какие там еще другие указания! Проводите! Только без канители». – Ну, так, – сказал полковой комиссар, опираясь кулаками о стол. – Какие еще вопросы – Вопрос старый, насчет оружия, – напомнил Шмаков. – Товарищ подполковник, – прервав его, обратился пограничник к Климовичу, – командующий не отдавал приказания о несдаче трофейного оружия – Нет, – сказал Климович. – Тогда решение остается прежним, – поспешно сказал полковой комиссар, не давая возобновиться перепалке. – После построения митинга сдать трофейное оружие – и погрузка на машины!
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   40