Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Конспект вступления




страница2/30
Дата07.07.2017
Размер7 Mb.
ТипКонспект
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30

Предуведомление второе: о сюжете

Следует признать, что выбранный жанр непривычен для психологи­ческой литературы. Попытка упростить содержание экспериментальной психологии до банальности может испугать читателя, хорошо знакомого с рассуждениями по аналогии и научившегося строить сложные ассоциации, но не привыкшего к логически простому изложению психологического знания. Описываемые в книге законы должны казаться слишком тривиаль­ными (хотя, надеюсь, понятые в своей буквальности, окажутся для читате­ля неожиданными). А поскольку приводимые в тексте примеры, иллюст­рирующие действие законов, в своей конкретике богаче самих законов, постольку иногда может возникать впечатление, что этими примерами ска­зано больше, чем на самом деле сказано. При дальнейшем чтении следу­ет исходить из правила: если основная мысль в тексте кажется баналь­ной до очевидности, не следует обращать внимание на поясняющие примеры и искать какой-либо невысказанный второй план. Никакого второго плана нет — по крайней мере, его нет в моем сознании.

Первый вариант представленного далее текста, как показали по­пытки его чтения коллегами, зачастую воспринимался как некая энци­клопедия малосвязанных между собой цитат и экспериментов. Медлен­ность и подробность развития идеи постепенно приводили к тому, что читатель терял цельное понимание изложения. Поэтому после внесе­ния необходимых изменений я решил дополнительно написать данное предуведомление, выступающее как путеводитель по будущему тексту.

Итак, краткое содержание.

В первой (вводной) части ставится самая загадочная проблема пси­хологии — проблема сознания: что есть сознание? какова его роль? каковы законы, которым подчиняется сознание, и почему оно при этом способно

18

к свободному волеизъявлению? В методологическом вступлении рас­сматриваются несколько возможных подходов к поиску ответов на эти вопросы. Ведь для того чтобы найти ответ, надо вначале решить, на каком языке он должен быть написан. Предполагается, что все подходы (пути познания) — мистический, логический, естественнонаучный, практический и путь гуманитарной науки — имеют свой собственный язык. И далеко не всегда тексты, написанные на одном из этих языков, переводимы на другой. Прежде всего потому, что разные подходы отли­чаются друг от друга способом обоснования своих утверждений. (Путь художественного познания во вступлении не рассматривается, так как даже представление о специфике этого пути требует непривычного ана­лиза, который может быть выполнен существенно позднее).



Психологика, конструируя работу механизма сознания, предпо­читает естественнонаучный подход. Тем самым манифестируется, что для неё более важен поиск истины, чем осмысленность, убедительность или практическая эффективность своих утверждений. Гипотезы психо­логики должны обосновываться одновременно и логическими рассуж­дениями, и опытом, поскольку ни опыт, ни логика отдельно друг от дру­га не являются для естественной науки достаточным доказательством. Это значит, что механизм сознания должен быть логически внятно опи­сан, а сделанное описание подтверждено экспериментальными данны­ми. Естественнонаучное описание заведомо не является абсолютно ис­тинным. Оно более напоминает карикатуру на реальность, чем строго реалистический портрет, так как в своей основе описывает не реально существующие, а идеализированные объекты. Выбор идеализирован­ного объекта (т. е. объекта, который заведомо не может существовать) определяет построение научной теории.

Все остальные пути познания (от мистического до гуманитарно­го) также сохраняют свою ценность в описании психического, посколь­ку сознание, как раз и подлежащее описанию, пользуется всеми воз­можными путями познания. Так, содержание сознания поддается ана­лизу только на языке гуманитарной науки. (Мозг, кстати, вполне право­мерно рассматривать в качестве идеального логика и математи­ка-вычислителя). Не случайно в конце исследования психология как наука поневоле предстанет в двух очень разных ипостасях: наукой есте­ственной и наукой гуманитарной.

Естественнонаучный подход предполагает сведение объясняемо­го (в нашем случае — сознания) к каким-либо основаниям, которые сами не должны и не могут обосновываться. В исторической преамбуле

19

описываются разнообразные попытки выбора таких оснований, пред­принимаемые в психологии с середины XIX в. Показывается, что фено­мен, сознания не удаётся объяснить ни с помощью аналитического разло­жения содержания сознания на элементарные части, ни с помощью сведения сознания к законам физиологии. Сознание не поддаётся объясне­нию при попытках вывести его из соображений биологической или со­циальной целесообразности. Сознание ускользает от понимания и тог­да, когда его связывают с окружающим миром, и тогда, когда хотят най­ти его истоки в неосознаваемых глубинах человеческой психики. Не приводит к успеху поиск логики информационных преобразований по ана­логии с компьютером — попытки сформулировать какие-либо специаль­ные задачи в процессе обработки информации, для которых необходимо сознание, пока не были удачными. Оставляет проблему нерешённой и ана­лиз случаев патологии сознания. Ни физика, ни генетика, ни философия принципиально не способны объяснить возникновение и функции созна­ния. Очевидно, что, хотя сознание отражает окружающий мир и регулиру­ет деятельность, но и отражение, и регуляция весьма эффективно осуществляются без всякого сознания. Для того чтобы отражать и регули­ровать, сознание не только излишне, но иногда даже вредно. Зачем же сознание нужно? Ничего не дают ни попытки считать проблему сознания иллюзорной и потому не требующей решения, ни, наоборот, попытки объя­вить эту проблему настолько важной, чтобы отложить её до завершения психологического поиска, т. е. до решения всех остальных головоломок.



В истории психологии постоянно высказываются надежды на по­явление психологов масштаба Коперника (с новым взглядом на приро­ду психического), или Галилея (с новым стилем мышления), или Нью­тона (с новой теорией), или, хотя бы, Эвклида, который сумел бы связно изложить основания новой науки. Иногда казалось, что эти надежды вот-вот сбудутся. Психологи объявляли и коперникианский переворот во взглядах, и переход к стилю мышления Галилея. Но, пожалуй, только к концу столетия возникают подходы, пытающиеся дать осмысленное описание большинства накопленных фактов.

Проведённый исторический анализ выявил некоторые устойчи­вые тенденции по ходу развития психологического знания. Так, почти все школы приходят к выводу, что работа самого механизма сознания не осознаётся. Более того, всё чаще у разных исследователей выска­зывается мысль, что этот механизм принимает специальное реше­ние, что именно следует осознавать, а что — нет. О неосознаваемых про­цессах, протекающих в организме, как предполагают некоторые учёные,

20

сознание получает информацию с помощью эмоциональных сигналов. Психика и сознание в различных концепциях всё сильнее связываются с процессом познания. Акцент в описании работы психики и сознания всё более переносится на информацию, получаемую по каналам обрат­ной связи. Содержание сознания наполняется значениями и смыслами. Выясняется также, что обработка информации механизмом сознания происходит во многих параллельных каналах, обычно совершенно не зависимых друг от друга.



Все школы одарили психологию замечательными эксперименталь­ными находками, которые не могли быть получены путём умозритель­ных рассуждений. Любая новая психологическая теория не могла не считаться с этими во многом загадочными, контринтуитивными ре­зультатами. Они требовали объяснения, а потому становились для тео­ретиков продуктивными головоломками, решение которых приводило к построению новых идей и теорий.

Вторая часть посвящена собственно психологике. В первом раз­деле вводится идеализация, необходимая для построения теории: мозг (или даже шире - организм) объявляется идеально предназначенным для процесса познания. Это означает, в частности, что мозг как идеали­зированный объект не должен иметь никаких ограничений ни на ско­рость, ни на объёмы перерабатываемой информации. Разумеется, в ре­альности такие ограничения существуют, но постулируется, что при описании сознания этими ограничениями можно полностью пренебречь. Иначе говоря, все обнаруживаемые в экспериментах границы сознания по переработке информации признаются никак не связанными со струк­турой мозга или организма. Эта идеализация, как и положено идеали­зации в естественных науках, опирается на экспериментальные данные: показано, например, что человек способен реагировать на информацию, которую не осознаёт.

Принятая идеализация предполагает также, что любые сколь угодно сложные задачи мозг как бы решает мгновенно, безошибочно и автомати­чески. Поэтому для принятия решения по каким-либо заданным критериям никакие особые механизмы, наподобие сознания, не нужны. Если же нет критериев, позволяющих однозначно выбрать одну из нескольких воз­можных альтернатив решения, мозг, как идеальный вычислитель, вы­нужден делать произвольный, т. е. случайный, выбор. Постулируется: сделанный выбор трактуется как закономерный, как догадка о том, что на самом деле всегда в такой ситуации надо делать именно этот выбор, и поэтому тут же закрепляется. Догадка о правилах выбора

21

альтернативы решения, по сути, эквивалентна гипотезе об окружаю­щем мире. Ориентация в дальнейшем на сделанную догадку не может ухуд­шить стратегию случайного выбора, но может (если догадка случайно оказалась правильной) существенно продвинуть в познании реальности.



Процессы автоматического создания таких догадок названы протосознательными процессами. Однако необходим еще специальный механизм, проверяющий правильность этих догадок. Этот механизм и объявляется механизмом сознания. Основная функция сознания, тем са­мымэто функция проверки автоматически сделанных догадок. Та часть информации, которую механизм сознания непосредственно про­веряет. особым образом маркируется. Это и есть осознаваемая инфор­мация. Делается проверяемый в опыте вывод, названный законом Юма: все случайные процессы даны механизму сознания как закономерные. Вероятность того, что сделанная догадка абсолютно правильна, разу­меется, ничтожно мала. Поэтому проверяющий догадку механизм со­знания направлен в первую очередь не на опровержение исходной гипо­тезы, а на такую её корректировку, чтобы она соответствовала опыту. Механизм сознания создаёт своим проверяемым гипотезам защитный пояс, о котором и идёт речь в последующих разделах второй части.

Прежде всего формулируется группа экспериментально установ­ленных законов, демонстрирующих, что механизм сознания активнее работает именно в тех случаях, когда поступающая информация проти­воречит ожиданиям. Эта работа направлена на сглаживание противоре­чий между ожиданием и действительностью, на подгонку имеющейся гипотезы к опыту. Показывается также, что осознаваемое содержание сознания не может быть неизменным (закон Джеймса): уже проверен­ные, подогнанные к опыту догадки перестают осознаваться. В частно­сти, из сознания исчезает неизменная информация: перестаёт осозна­ваться неизменная стимуляция, из сознания ускользает неизменный кон­текст ситуации и пр. Любопытный пример действия этого закона — феномен забывания.

Группа законов, названных законами отождествления, характери­зует стремление механизма сознания прежде всего отождествить гипотезу с опытом. Этот механизм отождествляет поступающую информацию с име­ющимися следствиями из гипотезы, подбирая подходящие для этой задачи критерии точности соответствия ожидаемого с действительным. Многое, но не всё, зависит от того диапазона, внутри которого механизм созна­ния считает различие между сличаемым и эталоном несущественным. Диапазон неразличения меняется во времени—вначале он выбирается

22

настолько широким, чтобы любой стимул соответствовал выбранному стимулу, а затем последовательно уменьшается. Выбор окончательной ве­личины диапазона во многом определяется совокупностью стимулов, предъявленных одновременно или последовательно с эталоном.



Диапазон неразличения никогда не может быть сведён до нуля. Не существует однозначного критерия, позволяющего отнести стимул к строго определённому классу. И не существует классов, состоящих только из одного элемента. Поскольку любой стимул воспринимается только как член некоторого класса, то существование в любом классе наиболее типичных представителей, как и существование пороговой зоны. становится логически неизбежным. Лингвистический закон — все знаки являются одновременно и омонимами, и синонимами — по­лучает психологическое обоснование. Все стимулы относятся в созна­нии сразу к нескольким возможным классам (т. е. все стимулы — омо­нимы), и всегда есть другие стимулы, которые принадлежат к тому же классу, к которому осознанно отнесён данный стимул (т. е. все стиму­лы—синонимы).

Ещё одно проявление защитного пояса сознания — законы по­следействия. Однажды выбрав, к какому классу относится данный объект (и установив соответствующий этому выбору диапазон нераз­личения), механизм сознания пытается сохранить и сделанный выбор, и диапазон неразличения при предъявлении следующих стимулов (за­кон последействия фигуры). Неожиданным в эмпирических проявле­ниях этого закона является то, что для повторения предшествующего выбора испытуемый должен неосознанно отражать характеристи­ки стимула точнее, чем они осознаются, иначе он не сможет повто­рить, например, ту же самую ошибку при повторном предъявлении того же самого стимула. Даже если ситуация изменяется, эффект последей­ствия всё равно наблюдается — но теперь уже сохранить предшеству­ющий выбор удаётся за счёт расширения диапазона неразличения (за­кон последействия позитивного выбора).

Законы последействия распространяются и на те возможные аль­тернативы отнесения стимула к классу, которые были уже ранее рас­смотрены и отвергнуты механизмом сознания. То, что однажды было не воспринято, не воспроизведено, не сосчитано, имеет тенденцию при повторном выполнении аналогичного задания быть не воспринятым, не сосчитанным, не воспроизведённым (закон последействия фона). Од­нако при смене ситуации (при смене задания или в неподходящий мо­мент) уже другие стимулы могут быть внезапно (и зачастую ошибочно)

23

отнесены как раз к тем классам, принадлежность к которым предше­ствующих стимулов была отвергнута (закон последействия негативно­го выбора). Эксперименты, связанные с этими законами, сперва выгля­дят просто шокирующими. Однако последействие негативного выбора имеет непосредственную связь с такими известными психологически­ми феноменами, как, например, реминисценция в памяти или фазы ин-сайта и инкубации в процессе творческого мышления. Всё это интер­претируется в терминах сличения следствий гипотезы с опытом — сли­чение осуществляется не только по осознаваемому позитивному выбо­ру, но и по неосознанному негативному.



В конце этого тома объясняется связь между найденными закона­ми последействия и последействием смысла. Любой знак (текст, сти­мул) имеет много значений, часть из них воспринимается, но не осозна­ется, а часть осознаётся, если непротиворечиво соединяется в логиче­скую конъюнкцию. Смыслом текста (стимула) одновременно является и позитивный, и негативный выборы. Сделанные однажды выборы обла­дают тенденцией к последействию. Неосознаваемую работу механизма сознания можно описать как работу по приписыванию смысла поступа­ющей информации и сохранению этого смысла в последующем.

Таков в общих чертах сюжет первого тома, представленного вни­манию читателя. В нём, таким образом, обсуждаются основные прин­ципы и постулаты, которые положены в основу психологики как есте­ственной науки, а также законы, описывающие неосознаваемую работу сознания (простите за не слишком изящный, но неизбежный калам­бур) по защите однажды созданных гипотез.

Следующий том будет посвящен процессам преодоления этой за­щиты и способам отказа от не слишком удачных гипотез. Там психика предстанет во всей своей великой множественности. Более присталь­ное внимание будет посвящено механизму сличения и ряду связанных с этим механизмом феноменов: от параллельности сенсорного и мотор­ного до природы эмоционального воздействия художественного текста. Особое внимание будет уделено осознанной проверочной деятельности и исключительной роли такой осознаваемой деятельности в становле­нии личности. Будет более подробно рассмотрена выдвинутая ранее ' гипотеза о возникновении социального как следствии проверочной дея­тельности сознания.

1 Аллахвердов В. М. Опыт теоретической психологии. СПб, 1993, с. 268-275.

24


ВВЕДЕНИЕ В МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ГОЛОВОЛОМКИ

Раздел первый



ПОДДАЁТСЯ ЛИ СОЗНАНИЕ РАЗГАДКЕ?

МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЕ ВСТУПЛЕНИЕ



Жизнь, господа присяжные заседатели, — это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука открывает­ся просто, как ящик.

И. Ильф, Е. Петров
О терминах

Психологика стремится к строгой терминологии, а потому разли­чает теоретические mepмuны, включённые в логическое описание психического, и эмпирические термины, предназначенные для опи­сания непосредственно наблюдаемой реальности, К сожалению» в психологии основные термины до сих пор не являются теоретическими. Они описывают некоторые наблюдаемые людьми явления и, вообще говоря, напрямую заимствованы из естественного языка. Это часто бывает в науке — например, из обычного языка в механику и физиоло­гию пришел термин «сила», а в оптику и электродинамику — «волна». Однако бытовой термин, включаясь в структуру научной концепции, всегда существенно меняет и уточняет свое значение. «Высота» в гео­метрии, «корень» и «иррациональность» в арифметике обозначают

27

совсем не то же самое, что можно было бы предположить из этимоло­гии этих слов. Термины только тогда становятся теоретическими, когда они включены в теорию. В психологии же слова обычно используются строго в том же смысле, что и в обыденной жизни. Поэтому считается вполне надёжным даже теоретические положения обосновывать линг­вистическим анализом слов: например, доказывать, как это делает А. Н. Леонтьев, что сознание, поскольку оно со-знание, есть совмест­ное знание '; или что эмоция — это движение изнутри (от лат. «е» — из, и «movere» — двигаться)2.



Словарь естественного языка, как отмечают лексикографы, прин­ципиально содержит лишь донаучные понятия, язык предоставляет в распоряжение человека не научную, а «наивную картину мира»3. По­этому опасно строить психологическую науку, исходя из этимологиче­ского анализа терминов или способов их употребления в обычной речи. В противном случае, например, пришлось бы признать, опираясь на сотни выражений русского языка, что орган, где локализуются различ­ные эмоции, — это сердце. Поэтому же фраза «ужас леденит мне душу» отнюдь не означает измеряемое термометром реальное снижение тем­пературы души. Семантический анализ слов очень полезен для пе­ревода идиом, но не слишком применим для построения психологи­ческой теории.

Вот, например, Ю. Д. Апресян создает лексикографический портрет слова «страх». Проанализировав типичные словоупотребления со словом «страх» (дрожать от страха; зубы стучат от страха; цепенеть, застывать от страха; мурашки пробегают по телу, кровь застывает в жилах и т. п.), он включает в этот портрет важный семантический признак: «душа человека чувствует нечто подобное тому, что ощущает его тело, когда ему холодное. Тем не менее, сказанное не предполагает, что человек, говоря «мне страшно», обязательно чувствует нечто сродни холоду, как и не пред­полагает осознаваемое знание этого признака носителем языка. Вряд ли осмысленно делать из лексикографического анализа более глубокие

' См., например. Леонтьев А. Н. Деятельность, сознание, личность. М,, 1975. Подобные рассуждения, однако, не слишком убедительны даже лингвистически, ведь слово «со-мнение» отнюдь не выражает совместное мнение, а слово «со-бытие» дале­ко не всегда подразумевает совместное бытиё.

2 Этимологический анализ слова «эмоция» также привычен в психологии. См. обзор в кн.: Курск Н. С. Дефицит психической активности: пассивность личности и болезнь. М., 1996. с. 124

3 См. Апресян Ю. Д. Избранные труды, 1. М-, 1995, с. 56-57.

4 Апресян Ю. Д. Избранные труды, 2, с. 459-463.

28

психологические выводы. Во всяком случае, нет оснований доверять такому анализу больше, чем, скажем, поэтической интуиции О. Мандель­штама, который заявил (без всякого обоснования): «Паденье — неиз­бежный спутник страха, и самый страх есть чувство пустоты...»



Если человек сообщает экспериментатору: «я запоминаю»» то это не значит, что он в этот момент осознанно впечатывает в память какие-то реальные следы — такое не под силу никому. Но всё же при этом он испытывает какие-то реальные субъективные переживания, обознача­ющие для каждого весьма разные процессы: один испытуемый начина­ет повторять предъявленный материал или применять другие извест­ные ему мнемонические приемы; второй — просто напрягается как только может; третий — удивляется малости того, что может воспроиз­вести, хотя чувствует, что помнит намного больше» а потому раздража­ется на экспериментатора и т. д. Субъективное переживание испыту­емого — конечно же, психическая реальность. Однако эта реальность лишь метафорически выражается терминами наивной психологии. Опасно строить на метафорах логически стройную теорию,

Дело ещё более усложняется тем, что большинство психологиче­ских терминов — омонимы, обозначающие одновременно весьма раз­ные представления. Даже ключевое понятие психологической науки — сознание — имеет едва ли не сотню разных и противоречащих друг другу значений:

— как идеальное оно находится в оппозиции к материальному;

— как осознанное — в оппозиции к бессознательному;

—как проявление исключительно человеческой психики — в оппо­зиции к психике животных;

— как состояние бодрствования — в оппозиции к состоянию сна;

— как механизм, как процесс или как состояние — в оппозиции

друг к другу;

— как выражаемое в словах (вербальное) — к словесно невырази­мому ';

— как осознание собственных переживаний и своей личности (само­сознание) — в оппозиции к осознанию внешних явлений и пред­метов;

' Эта точка зрения иногда принимается не только в качестве эмпирического крите­рия, по которому можно судить о наличии или отсутствии сознания, но и как принципи­альное утверждение. Ср. у Э. Б. Маркаряна (Язык как способ существования сознания. //Методологические проблемы анализа языка. Ереван, 1976, с. 4-5); «Сознание не имеет иного бытия, кроме как в языке... Нам непосредственно дан только язык, и только в нём — содержание сознания».

29

— как нечто качественное: например, как способ маркировки име­ющейся информации, как некий «луч», освещающий психиче­ские процессы, как «субъективную окраску», которой сопровож­даются многие из этих процессов;



— как нечто количественное, подлежащее измерению: например, объем сознания, время сознательной реакции и пр.

Этот перечень, разумеется, далеко не завершён. Ведь ещё говорят об уровнях сознания, об измененных состояниях сознания и т. д.'

В итоге любая попытка строгого определения сознания, к сожа­лению, обречена на справедливую и беспощадную критику, так как не может соответствовать всем популярным значениям этого понятия. Одни из этих значений в принципе противоречат другим. Так, если идеаль­ное тождественно сознательному (как понимается большинством фи­лософов), то бессознательное — идеально, поскольку находится в оп­позиции к материальному, и следовательно, сознательно. Неосознан­ное как словесно невыразимое может переживаться человеком и в со­знательном (бодрствующем) состоянии, а в сновидениях, в свою очередь. встречается много словесных высказываний. Объем сознания формально количественно можно измерить у якобы не имеющих сознания живот­ных, которые могут, по-видимому, — например, под воздействием нар­котических веществ — иметь измененные состояния сознания. И проч., и проч. Можно понять А. Бэна, который в прошлом столетии назвал сознание самым запутанным словом в человеческом словаре3. И по­нять, почему и сегодня Дж. Рэй, констатируя разноречивость использо­вания слова «сознание», уверяет, что «нет ясного смысла, который мож­но было бы связать с этим словом в терминах какого-либо реального феномена в мире»4. А К. Изард добавляет: «Учёные часто говорят о сознании, не только не определяя его, но даже и не соотнося со смеж­ными понятиями»5.

' Я уж не говорю о космическом, божественном и других трансцендентных (т. е. выходящих за пределы опыта) сознаниях. Далее о трансцендентном речи вообще не будет, ибо оно в принципе не подлежит естественнонаучному изучению.



2 Это, кстати, согласуется с позицией ряда специалистов по бессознательному. Так, по мнению А. Адлера, «бессознательное... не таится в каком-то бессознательном или подсознательном уголке нашей психики, а составляет неотъемлемую часть нашего сознания, значение которой мы не вполне понимаем» (цит. по кн. Хиллман Дж. Исце­ляющий вымысел. СПб. 1997, с. 135-136).

3 Бэн А. Психология. // Классики зарубежной психологии. Ассоциативная психо­логия. М.,1998, с.219.

4 Цит. по кн. Налимов В. В. Спонтанность сознания. М.,1989, с. 39.

5 Изард К. Психология эмоций. СПб, 1999, с. 73.

30

Иногда даже один автор умудряется использовать одинаковые тер­мины в самых разных и зачастую противоречивых смыслах. Например, для 3. Фрейда понятие «бессознательное» имеет не менее десятка раз­ных значений '. В частности, согласно Фрейду, бессознательное:



— выступает как проявление влечений организма (как ОНО в тер­минологии Фрейда); но в то же время и как проявление выс­ших социальных идеалов (т. е. как СВБРХ-Я);

как вытесненное из сознания порождается историей индиви­дуального сознания, т. е. вторично по отношению к сознанию, но одновременно является также первичным процессом, порож­дающим само сознание и определяющим его становление в он­тогенезе;

— как архаическое наследие, когда, как он пишет, «человек выхо­дит за границы собственного переживания (т. е. за границы собственного сознания) и переживает события глубокой древ­ности». При таком понимании увеличивается неопределён­ность, что же именно (сознание или бессознательное) являет­ся причиной, а что — следствием. Действительно: как решить, является ли нечто осознанно пережитое в архаическом про­шлом бессознательным влиянием на нынешнее сознательное или, наоборот, влиянием прошлого сознательного на нынеш­нее бессознательное?

противопоставляется сознанию как нечто принципиально от­личное от него, но при этом рассматривается как единый энер­гетический источник всей психической (а значит, и сознатель­ной) жизни...

Вряд ли стоит этому удивляться. Если ключевое понятие — со­знание — плохо определено, то тем хуже будут определены любые другие базовые психологические понятия. Поэтому в психологии во­обще нет ясных и общепринятых определений практически всех важ­нейших терминов. Крайне загадочны определения психики, эмоций, памяти, интуиции, личности... Существующую психологическую тер­минологию не ругает только ленивый. Её критика весьма популярна и ведется с самых разных точек зрения2.

' Ср. Кнапп Г. Понятие бессознательного и его значение у Фрейда. // Энциклопе­дия глубинной психологии, 1. М., 1998. с. 285. Как замечает Кнапп, из-за множества неоднородных значений термин «бессознательное» чересчур перегружен и сбивает с толку.



2 Ср., например, принципиально разные основания критики терминологии в кн.: Горбатенко А. С. Системная концепция психики и общей психологии. Ростов-на-Дону. 1994, и Лэнг Р. Расколотое «Я». СПб. 1995, с. 8-9.

31

Вот характерные цитаты по поводу ряда известных терминов; «для выделения отдельного «психического» процесса восприятия никаких ос­нований не существует»1. Или еще похлеще; «Понятие воли в современ­ной психологии в большей мере житейское, чем научное... Попытки по­нять волю наталкиваются на тот ведущий в тупик ответ, который не раз давался в разных науках. Ответ заключается в приписывании объекту (и субъекту) некоторой способности, призванной объяснить наблюдаемое явление. Так, утверждалось, что возможность дерева гореть определя­ется наличием флогистона; возможность человека видеть предметы оп­ределяется способностью восприятия; запоминает человек потому, что у него есть память, а направляет сознание на определенный предмет потому, что обладает вниманием... Вначале мы допускаем наличие осо­бых способностей или психических функций, а затем вынуждены при­знавать, что ни одна из них самостоятельно своих задач не решает...



Такой особой реальности (как «воля») просто не существует»2.

Рассмотрим разное употребление термина «внимание», которое встречается в психологических текстах. Итак, внимание — это:

— особый интерес к чему-либо;

— сосредоточенность на какой-либо информации;

— особый вид контроля за ходом психических процессов;

— фильтрация лишней информации;

— осознание информации, попавшей в «поле внимания» (количе­ство одновременно осознаваемых объектов называется «объе­мом внимания»);

— актуализация какой-то одной цели;

— создание программы сознательных действий по поводу чего-либо;

— состояние повышенной готовности;

— согласованность различных функций при выполнении одного

действия;

— способность быстро переключаться с одной деятельности на дру­гую и т. д. В итоге, как заметил ещё Э. Рубин, само слово «внимание» является в большинстве случаев излишним и вредным3. А спустя почти 50 лет

' Швырков В. Б. Введение в объективную психологию. Нейрональные основы психики. М., 1995. с. 31.



2 Иванников В. А. Психологические механизмы волевой регуляции. М.,1991, с, 121-122. Ирония Иванникова совпадает с иронией Мольера, который устами своего героя объяснял, что опиум вызывает сон, потому что обладает снотворным свойством.

3 Рубин Э. Несуществование внимания. // Хрестоматия по вниманию. М.,1976, с, 145. Легко заметить, что на том же основании можно назвать излишними и многие другие общепринятые психологические термины.

А. Трейсман предложила «вместо напряженных поисков подхода к не­кой таинственной сущности или способности, называемой вниманием, исследовать как таковое множество форм поведения, обычно определя­емых как связанных со вниманием»', т. е. рассматривать внимание исключительно как термин, объединяющий ряд эмпирических проявле­ний, а не как теоретическое понятие.

Все психологи признают, что психические процессы взаимосвя­заны друг с другом. Горы литературы доказывают, что память невоз­можна без восприятия, а восприятие — без памяти. Психотерапевты знают, что даже такие вроде бы разные вещи, как эмоции и мысли, плохо различимы. Вот, например, как об этом пишет А. Эллис: «Боль­шую часть того, что мы называем эмоциями, можно другими словами назвать просто-напросто мышлением... Мышление и эмоции иногда ста­новятся по сути одним и тем же — мысль превращается в эмоцию, а эмоция — в мысль»2. В целом, как глубокомысленно сообщается во многих книгах, воспринимает и мыслит не восприятие и мышление, а личность. Без воспринимающей, запоминающей, чувствующей и мыс­лящей личности не бывает никаких психических процессов. И, тем не менее, все эти процессы обычно почему-то считаются реально суще­ствующими как нечто отдельное и самостоятельное. А, следовательно, подразумевается, что они подлежат независимому изучению и подчи­няются своим собственным законам.

Но когда психологи на самом деле выделяют какой-либо теорети­ческий психический процесс, будь то вытеснение в психоанализе или вы­деление фигуры из фона в гештальт-психологии, то этот новый процесс всегда оказывается одновременно и перцептивным, и мнемическим, и мыс­лительным. А это значит, что стандартная классификация не привносит в теоретические рассуждения ничего нового. Как отмечают В. П. Зинченко и А. И. Назаров, из дидактического приема эта классификация преврати­лась в теоретическую догму \ В итоге идущая от античности и средневе­ковья классификация психических процессов с помощью плохо определен­ных терминов (ощущение, восприятие, мышление и т. д.) имеет для совре­менной экспериментальной психологии в лучшем случае такой же теоре­тический смысл, как для современной химии — классификация способов добывания философского камня, созданная алхимиками.

' Treisman A. Human attention. // New horizons in Psychology (ed.— B. Foss). Harmohdsworth: Penguin Books, 1966, p. 99.

2 Эволюция психотерапии, 2, М., 1998, с. 398.

3Зинченко В.П., Назаров А.И. Когнитивная психология в контексте психологии. Вступительная статья к кн. Солсо Р. Когнитивная психология. М., 1996, с. 12.

33

Отказаться от существующих терминов уже нельзя — они сами стали психической реальностью, в них отражается уникальный опыт самосознания человечества, веками складывающееся в сознании лю­дей представление о психической жизни. Именно поэтому анализ встре­чающихся в словарях понятий, характеризующих человеческие каче­ства, позволил Р. Кеттеллу создать один из самых авторитетных лично­стных опросников. Поэтому же психологика не отказывается от при­вычной терминологии, но использует обычно употребляемые слова лишь как сложившуюся классификацию накопленного опыта психической жизни. Тем самым психологика рассматривает их как предназначенные для удобного описания эмпирических феноменов и соответствующих им экспериментальных процедур — но и только, т. е. как понятия эмпи­рические, операциональные, а не теоретические 1.



Так, если в психологике употребляется слово «восприятие», то предполагается, что речь идет не о названии некоего пусть неведомого, но реального психического процесса, а об описании и анализе эмпири­ки — конкретных реакций субъекта на нечто им увиденное или услы­шанное. (И в этом психологика солидаризируется с таким тонким пси­хологом, как К. Коффка. «Когда я говорю о восприятии, — писал Коффка в 1922 г., — я не имею в виду специфической психической функ­ции; всё, что я хочу обозначать этим термином, относится к той области опыта, которую мы не считаем воображаемой, представляемой или мыс­лимой» 2). Аналогично, если упоминается память, то это значит, что опи­сывается сообщение испытуемого о том, что именно он запомнил или как он запоминал. Если мы говорим, что испытуемый нечто осознаёт, то это обозначает как факт представленности субъекту картины мира и самого себя, так и выраженную в словах способность испытуемого от­давать себе отчет в том, что происходит.

Я готов (вслед за В. А. Иванниковым) утверждать, что такой пси­хической реальности, как воля, не существует. Но из этого не следует,

' Разделение понятий на операциональные и теоретические не ново для психоло­гии. Сходным образом поступает К. В. Бардин, когда объявляет порог как нижний предел чувствительности теоретическим понятием, а измеряемый в психофизичес­ких экспериментах порог чувствительности предлагает рассматривать как операцио­нальный термин — см. Бардин К. В. Проблема порогов чувствительности и психофизи­ческие методы. М., 1976. А немецкие психологи иногда даже применяют такой приём:

английские слова (perception и т. п.) используют в качестве эмпирических терминов, а их немецкие эквиваленты (Wahmehmung и т. д.) употребляют как термины теоретические.



2 Кoффka К. Perception: an introduction to the Gestalt theory. // Classics in Psychology N.Y„ 1961, p. 1130,

что от термина «воля» надо отказаться при описании психологических исследований. Ведь испытуемый способен понять задание: «Проявите всю свою волю и старайтесь как можно дольше удерживать груз на вы­тянутой руке». Он может даже прокомментировать: «Сегодня я какой-то безвольный, вряд ли у меня получится». Значит, существуют экспе­рименты, которые сам испытуемый отождествляет с измерением воли. Несколько методов (процедур) проведения этих экспериментов — за счёт прежде всего включенной в них составляющей субъективного пе­реживания волевого усилия — оказываются почти одинаковыми. Дабы избегать повторов в описании этих методов, в психологике вводится представление об экспериментальной парадигме как о совокупности единых методических приемов. Пусть, например, существует ряд экс­периментальных парадигм, название которых будет связано с измере­нием волевого усилия. Для описания исследования не столь существен­но, стоит ли за используемым термином что-нибудь, кроме совокупно­сти методических приемов. Поэтому-то и необходимо строго различать понятия, используемые лишь для удобства в описании опыта, и теорети­ческие понятия, претендующие на понимание логики психического.

Разумеется, эмпирические термины сами по себе проблем не реша­ют и остаются достаточно неопределенными. Например, эмпирическое опре­деление осознанного как того. о чём человек может дать словесный отчет, не позволяет всегда однозначно интерпретировать наличие осознанности. Например, ребенок, с младенчества живущий в двуязычной среде, учится полнее и точнее свои мысли выражать сначала на одном языке, а затем уже на другом. Значит, осознанность, выраженная на одном языке, отличается от осознанности, выраженной на втором языке. Всё же, когда ребёнок на одном языке владеет падежными окончаниями и сообщает, что кла­дёт «куклу в ящик», а на другом говорит лишь «кукла ящик», то обыч­но из этого делают вывод, что ребёнок лучше осознаёт пространствен­ные отношения, чем их произносит на втором языке '. При болезни Альцгеймера (форма старческого слабоумия) описан так называемый «синдром зеркала»: больной, увидев в зеркале свое изображение, при­нимает его за другого человека и вступает с ним в «беседу». Данное выше эмпирическое определение осознанности не позволяет однознач­но решить, находится ли этот разговаривающий сам с собой больной в сознании. Ведь больной отдает себе отчет, что видит в зеркале человека, выражает это понимание словами, но при этом, правда, не узнает сам себя...

' Пример заимствован из кн.: Слобин Д. Когнитивные предпосылки развития грамматики.//Психолингвистика.М., 1984, с. 152.

35

Да и вообще, как это ни парадоксально, в любом языковом сообщении содержится информация, не передаваемая в явном виде единицами язы­ка '. На основе предложенной эмпирической характеристики осознан­ности нельзя решить, осознаётся такая информация или нет.



Психологика, в соответствии с требованиями естественнонауч­ной методологии, рассматривает в качестве разных теоретических по­нятий только такие, которые по-разному входят в описание законов. На­пример, пока не доказано, что психическое образование, именуемое «на­учная идея», подчиняется иным законам, чем психические образования, именуемые «след в памяти» или «чувство голода». Все эти образова­ния должны в теории пониматься как неразличимые и обозначаться одним и тем же термином. Соответственно, и новый закон должен вна­чале считаться справедливым для всех явлений до тех пор, пока не бу­дет доказана его ограниченность. Иначе говоря, зона применения зако­на не должна ограничиваться до тех пор, пока не будет обнаружено его принципиальное расхождение с опытом или не будет выявлено требу­ющее разрешения логическое противоречие. Психологика, тем самым, предлагает прежде всего искать универсальные законы психической дея­тельности, а не частные закономерности в какой-то специальной области (будь то ощущение, эмоции, личность или социальная перцепция).

Стандартные психологические термины даже при описании эмпи­рики не всегда однозначны, так как не бывает психических процессов, в которых бы не участвовали вместе восприятие, память, мышление, воля, эмоции, личность и т. д. Попробуем, например, разобраться, что такое узнавание. Это перцептивный или мнемический процесс? Как этот про­цесс переживается самим субъектом? Читаем в словаре: «Узнавание — опознание воспринимаемого объекта как такового, который уже извес­тен по прошлому опыту. Основой его является сличение наличного вос­приятия со следами, сохраняющимися в памяти». Читаем в том же сло­варе определение опознания: «Опознание — процесс отнесения предъяв­ляемого объекта к одному из нескольких заранее фиксированных клас­сов и категорий, ...результат сравнения перцептивного описания объекта с хранящимися в памяти эталонами описания соответствующих классов или категорий»2. При этом с узнаванием и опознанием иногда связывают

' См., например, сб. Имплицитность в языке и речи. М,, 1999. Не случайно ре­дакторы этого сборника Е. Г. Борисова и Ю. С. Мартемьянова начинают с признания (с. 7), что имплицитная информация в речи, призванной всё эксплицировать, — это почти оксюморон.

2 Краткий психологический словарь (под ред. А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского ).М., 1985, с.218,365

36

разные, а иногда одни и те же процедуры экспериментального иссле­дования. Подобные определения зачастую ставят экспериментаторов в двусмысленное положение. Когда они исследуют процессы узнавания » опознания, то они зачастую не знают, что именно они исследуют — память или восприятие.



Здесь сделаем, кстати, полезное для дальнейшего терминологи­ческое замечание. Описывая результаты экспериментов, в которых ис­пытуемому перед предъявлением стимула заранее сообщается ограни­ченный набор эталонов, с которыми он должен сравнить предъявлен­ный стимул, мы будем говорить об экспериментальной парадигме опо­знания '; если же ни о каком ограниченном наборе эталонов речь не идет, и воспринятая информация определяется без предварительного введения эталонов в сознание, то мы будем говорить об эксперимен­тальной парадигме узнавания.

И всё-таки естественные науки, прежде всего, стремятся к ясно­сти и однозначности (хотя ученые лучше, чем кто-либо, понимают, что абсолютной ясности и однозначности не бывает). Поэтому, как ни труд­но, я буду в дальнейшем стараться избегать двусмысленностей и по воз­можности специально оговаривать, в каком конкретном смысле исполь­зуются те или иные стандартные эмпирические термины, какую пара­дигму экспериментального исследования они подразумевают.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30

  • ВВЕДЕНИЕ В МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ГОЛОВОЛОМКИ