Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Конспект вступления




страница14/30
Дата07.07.2017
Размер7 Mb.
ТипКонспект
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   30
Победа когнитивизма, обернувшаяся его поражением — отказом от собственных постулатов

Бурной когнитивной революции как таковой, собственно, не было. Предыстория когнитивизма весьма длинна, её можно просле­дить от Платона и Декарта. Исследования в духе того, что позднее стало называться когнитивной психологией (т. е. психологией позна­ния), также велись давно — со времен Вундта, Фехнера и Эббингауза. И в 20-е, и в 40-е гг. XX в. были великие ученые, которые готовили почву для этой революции: Э. Толмен, Р. Вудвортс, Ф. Бартлетт, Ж. Пиа­же. Безусловный крен в когнитивную проблематику всегда наблюдался в

222

исследованиях гештальтистов. Огромное влияние на последующие со­бытия оказали работы Н. Винера по кибернетике и К. Шеннона по ста­тистической теории связи и теории информации.



Однако к концу 50-х тт. существенно меняется методологическая атмосфера. Уходит в прошлое позитивизм. Серая научная масса, с легкостью приняв позитивизм, уже давно превратила его из рафинированного учения в трюизм и залила его эвристический огонь океаном ничего не значащих экспериментов. Позитивизму начинают противопостав­ляться другие рациональные методологические позиции. Работы К. Поппера, М. Полани, И. Лакатоса, Т. Куна произвели революцию в методо­логии науки. Идеи Шеннона были подхвачены в экспериментах У. Хика, Р. Хаймена, Д. Бродбента и созданном их стараниями представлении о человеке как канале связи с ограниченной пропускной способностью. Дж. Брунер разрабатывает «новый взгляд» на познавательные процес­сы, а лингвист Н. Хомский порождает новое направление в психолин­гвистике.

В 1960 г. выходит в свет монография Дж. Миллера, Е. Галантера и К. Прибрама «Планы и структура поведения» - её позднее назовут библией когнитивных психологов. Авторы опираются в своих рассуждениях на «кибернетическую гипотезу»: основным элементом построе­ния нервной системы является петля обратной связи '. Дж. Миллер и Дж. Брунер создают при Гарвардском университете Центр когнитивных исследований, даже в самом названии противопоставив себя бихе­виоризму. (В 1960 г. этому центру было предоставлено специальное помещение — дом, где раньше жил У. Джеймс). На начало 60-х гг. прихо­дятся и исследования Дж. Сперлинга, с которых, как полагают В. П. Зинченко и А. И. Назаров, «всё началось» 2. Так называемый эмерджентный материализм вновь вводит в психологию «ментальные процессы». Вставшие на его позицию физиологи принимают представление о со­знании как о важнейшей и не сводимой к нейродинамике составляю­щей мозговых процессов. Р. Сперри поясняет метафорой, почему со­знание, как сложное целостное (эмерджентное) образование, может влиять на мозг: не атомы, входящие в состав молекулы, определяют её 'Поведение, говорит он, а наоборот, «молекула во многих случаях явля­йся хозяином входящих в нее атомов»; катящееся под гору колесо несет с собой находящиеся в нем молекулы и атомы, «независимо от того,

' Миллер Дж. и др. Планы и структура поведения. М., 1965. с-41. Стоит заметить, что эта гипотеза была хорошо подготовлена двухсотлетней работой физиологов.

2Зинченко В. П., Назаров А. И. Когнитивная психология в контексте психологии. Вступительная статья к кн.: Солсо Р. Когнитивная психология. М., 1996.с. 11. 19.

223


нравится ли это отдельным молекулам и атомам» '. Наконец, в 1967 г. У. Найссер публикует книгу, название которой — «Когнитивная психо­логия» — было приписано всему направлению. А о свершившейся ре­волюции, приведшей когнитивизм на смену бихевиоризму, активно на­чали говорить в начале 70-х.

Главным событием, которое определило возникновение когнитив­ной психологии как таковой, стало создание компьютеров. Впервые в истории человечества появился автомат, который, как и человек, ока­зался способным перерабатывать информацию. Компьютеры позволяли посмотреть на информационные процессы у человека с неожиданной стороны. Дж. Миллер с соавторами сформулировали: компьютер мож­но использовать «для иллюстрации действия различных психологичес­ких теорий»2 - Позднее мозг вообще стал рассматриваться как вычис­лительный механизм, сходный с компьютером. Мол, разум по своим программам на мозге-компьютере производит вычисления, традицион­но называемые познанием 3. Первые эксперименты были во многом вдохновлены вопросами: что общего между процессами переработки информации у человека и компьютера? чем эти процессы отличаются друг от друга? Поиск ответов порождал необычные идеи и чаще всего выражался на языке блок-схем, которые когнитивисты заимствовали у инженеров.

Когнитивные психологи ввели постулаты, в которых, собственно, и содержится зерно их позиции:

1. Процесс познания определяет все аспекты психической жизни.

2. Этот процесс должен рассматриваться как процесс переработки информации, аналогичный тому, который мог бы происходить в компьютере.

3. Человек перерабатывает информацию поэтапно. При этом стимульная информация при переходе от одного этапа к другому подвергается существенным преобразованиям.

4. Система переработки информации на каждом этапе обладает ограниченной ёмкостью или ресурсом. Поэтому человек постоянно принимает решения, какую информацию перерабатывать, а какую отбросить, исключить из информационной системы.

' Сперри Р. Перспективы менталистской революции и возникновение нового науч­ного мировоззрения.//Мозг и разум. М,, 1994,с, 32-33.



2 МиллерДж., Галантер Е., Приорам К. Планы и структура поведения- М., 1965. с. 66.

3 МакКормшк Э. Когнитивная теория метафоры // Теория метафоры. М., 1990, с.367.

224


5. Природа ограничений на приём, хранение и переработку инфор­мации задана структурой рецепторов, мозга или всего организма. Однако можно и нужно устанавливать эти ограничения в психологических экспериментах. (Как заметил У. Найссер, не сле­дует ждать, когда придет нейрофизиолог и всё объяснит).

Когнитивисты проводили многочисленные эксперименты, пы­таясь определить разные этапы переработки информации, последова­тельность или параллельность (одновременность) обработки инфор­мации на каждом этапе, а также установить ограничения, наложенные на процесс обработки. Например, они поставили проблему: как чело­век сличает многомерный стимул с эталоном — последовательно по каждому параметру стимула или параллельно, сразу по всем пара­метрам? Давайте рассуждать, предлагают когнитивисты. (Уже само предложение порассуждать о ненаблюдаемом выгодно отличает их от бихевиористов). Если сличение происходит последовательно, то, во-первых, время обнаружения тождественности стимула и эталона будет тем больше, чем больше параметров в стимуле; при сличении одновре­менно по всем параметрам время принятия решения об идентичности стимула и эталона не должно зависеть от общего числа параметров. Во-вторых, на время сличения должно влиять число параметров, по кото­рым стимул и эталон различаются, так как чем больше число различа­ющихся параметров, тем более вероятно, что нетождественность обнаружится на более ранних этапах сличения. (При параллельном сли­чении число различающихся параметров не должно оказывать сущест­венного влияния на этот процесс.) Отсюда, в частности, следует, что при последовательной обработке время сличения стимула с не тождественным ему эталоном меньше, чем время сличения тождественных друг другу стимула и эталона. Подобные рассуждения выгодно проти­вопоставлялись привычному для бихевиористов бессмысленному на­коплению фактов 2 и доставляли психологам невиданное доселе интел­лектуальное наслаждение.

Сами когнитивисты не знали, как же должно происходить сличе­ние — последовательно или параллельно. У них не было логически обо­снованной теории процесса сличения. Им было ясно: существуют мозго­вые механизмы переработки информации, а психолог лишь придумывает

' Характеризующийся сразу несколькими параметрами. Для зрительного стимула, например, это может быть форма, размер, цвет, ориентация в пространстве и пр.



2 Разумеется, и среди бихевиористов были замечательные ученые, которые инту­итивно выбирали серьёзные и значимые проблемы для исследования, но это были те исключения, которые лишь подтверждают правило.
225

способ (экспериментальную парадигму), чтобы выяснить, как работают эти механизмы при сличении. Однако, как ранее говорилось, естествен­нонаучная гипотеза должна быть обоснована и логически, и экспери­ментально. Так, физики вначале логически объясняют, почему скорость свободного падения тел не может зависеть от массы, а затем экспери­ментально подтверждают это. После этого им незачем дополнительно доказывать, что гипотеза справедлива не только для чугуна и стали, но и для деревьев, манной каши, собак, книг, планет, тонких кисточек из верблюжьей шерсти и всего остального. Более того, если в опыте лист бумаги приземлится позже, чем чугунное ядро, физики не опровергнут обсуждаемую гипотезу, а укажут причину её расхождения с опытом (на­пример, сила сопротивления воздуха). В этом преимущество логически обоснованных, гипотез, ибо эксперимент сам по себе не позволяет уста­новить универсальные закономерности.

Когнитивисты создали экспериментальную парадигму изучения модели процесса сличения. Но применять эту парадигму можно до бес­конечности, потому что исходная гипотеза не универсальна. Действи­тельно: допустим, установлено, что цвет и форма при сличении обра­батываются параллельно. А как обрабатывается двухцветный стимул? А стимул с разной насыщенностью одного и того же цвета? Влияет ли на результаты качество изображения на экране или язык, на котором испытуемый называет цвета? Меняется ли модель сличения от способ­ности к цветоразличению или от состояния испытуемых — например, от состояния алкогольного опьянения или повышенной тревожности?.. Можно задавать ещё сколько угодно вопросов, но нет никакой возмож­ности ни заранее предугадать ответ, ни определить, какой из этих вопро­сов существенен. Но любой из этих вопросов побуждает ученых прове­сти широкий круг экспериментальных исследований.

Без логического обоснования окончательный выбор одной модели из нескольких возможных затруднен даже для экспериментально изу­ченного Класса параметров. Исследователю в отсутствие теории прихо­дится принимать столь много дополнительных допущений, что результа­ты одного и того же эксперимента могут трактоваться принципиально по-разному. Ведь, кроме строго последовательной или строго параллель­ной обработки, существует океан других возможностей: часть парамет­ров обрабатывается последовательно, а часть — параллельно; стимул обрабатывается конвейерно, т. с. еще не закончилась последовательная обработка одного параметра, как уже началась обработка следующего; стимул обрабатывается в разных режимах: в одном — последовательно, а в другом — скажем, в режиме проверки — параллельно и т. д. Не

226

очевидны и предположения другого типа — например, о том, что время сличения одного параметра как при последовательной, так и при па­раллельной обработке примерно одинаково, и т. п. Тем более поразительно, что при таком разнообразии возможных интерпретаций данные различных исследований оказались близки друг к другу. Блестящая ин­туиция не подвела когнитивистов. Эксперименты (пусть и с большим числом оговорок) вели к выводу о том, что большинство параметров в процессе сличения обрабатываются параллельно'. Но, разумеется, не стоит удивляться и наличию прямо противоположных трактовок одних и тех же экспериментальных данных. Например, там, где М. С. Шехтер эмпирически регистрирует параллельную обработку информации с He-1,: большой задержкой, В. Д. Глезер видит последовательный процесс с некоторым упреждением2.



Лидеры когнитивной психологии демонстрировали чудеса остроумия в реализации своей программы, придумывая фантастически красивые экспериментальные замыслы, проверяя утверждения, казалось бы, вовсе не доступные проверке. Эта программа вполне удовлетворяла и требованиям «нормальной» науки (в понимании Т. Куна), ибо санкционировала проведение не только остроумных, но всевозможных, в том числе не имеющих ясного смысла, экспериментов. Раньше было модным писать статьи и защищать диссертации по бихевиористской схеме: предъявили любой стимул, измерили реакцию, статистически обработали и сделали достоверный (с точностью до 5%) вывод. Эта схема гарантировала достижение достойного публикации результата в любом исследовании, стоит лишь изменить какие-нибудь параметры стимула, способы измерения реакции или хотя бы методы статистической обработки данных. К началу 70-х гг. в когнитивной психологии на основе большого количества новых экспериментальных парадигм сложилась своя схема исследования, использующая компьютерную метафору. Эта схема, тем не менее, обладала точно таким же преимуществом, т. е. разрешала желающим проводить почти любые эксперименты с заведомой обренностью в успехе,

Популярность когнитивизма сразу стала возрастать, а влияние бихевиоризма на широкую научную общественность — падать. Серая мacca мгновенно перекрасилась. Как с грустью заметил Б. Скиннер, «стало модным вставлять словечко «когнитивная» где только можно». А Дж. Миллер добавил: «Многие экспериментальные психологи вдруг от­крыли для себя, что всю жизнь только и делали, что занимались именно



1См. подробнее Зинченко Т. П. Опознание и кодирование, Л., 1981, с. 74-85.

2 Глезер В. Д. и др. Зрительное опознание. Л., 1975, с. 36.

227


когнитивной психологией» '. Это в конце концов позволило когнитивистам без особых хлопот сбросить последователей Уотсона «с парохо­да современности». Однако удар испытали и лидеры нового направле­ния, которые вскоре обнаружили, что хотя их призыв разбудил дремавшие силы экспериментаторов, и эти силы провели громадное число иссле­дований, но лучшее понимание психической реальности не приходило. У. Найссер уже в 1976 г. признает: «Возникновение новых методик уже больше не вселяет надежд, а скорее действует угнетающе» 2.

Когнитивная психология не была оригинальной, когда постули­ровала, что то или иное ограничение, накладываемое на возможности психики и сознания, задано структурой мозга или организма. Подобное предполагали многие психологи. Но когнитивисты в тонких и остроум­ных исследованиях проверяли следствия из предположения о наличии ограничений. А в итоге исследования когнитивистов сыграли нема­лую роль в том, что все известные и якобы структурно заданные сознанию ограничения на информационные процессы были экспери­ментально опровергнуты. Тем не менее, когнитивные психологи про­должали упорно принимать допущение о физиолого-анатомической природе ограничений. История науки — это тоже специфическая эмпи­рика. Настойчивость, с которой когнитивисты пытались сохранить по­стулаты о структурной ограниченности познавательных способностей, оказала им странную услугу. Они, по существу, опровергли самих себя. Упорное сохранение обсуждаемого допущения при постоянном экспе­риментальном опровержении говорит о методологическом дефекте при­нятого допущения, о необходимости от него отказаться3. Рассмот­рим пару характерных примеров их исследований.

Пример первый. Сразу после изобретения Вундтом тахистоскопа (позволившего, напомню, предъявлять зрительный материал на ко­роткое время, измеряемое в миллисекундах) обнаружилось: при малом времени экспозиции (до секунды) число безошибочно идентифицируемых

' Цит. по кн.: Шульц Д., Шульц С. История современной психологии. СПб. 1998, с-496.



2Найссер У. Познание и реальность. М-, 1981, с. 29. Мне бы не хотелось, чтобы сказанное здесь и далее воспринималось как уничижительная критика когнитивной пси­хологии. Я всегда был восхищен замыслами, достижениями и. конечно, манерой изложе­ния её корифеев — особенно стилем таких авторов, как Дж, Миллер, У. Найссер или В, П. Зинченко. Более того, без созданных ими экспериментальных парадигм, без ре­зультатов их исследований вряд ли вообще можно было бы строить психологику. Но ведь чем лучше относишься, тем больше замечаешь недостатков...

' О признаках методологической дефектности см. подробнее в: Аллахвердов В. М. Опыт теоретической психологии, с. 142-150.

228

элементов имеет верхнюю границу. Эта верхняя граница была названа объемом зрительной кратковременной памяти, который — по разным данным — составляет от 2-3 до 6 знаков. Было принято простое объяс­нение этой границы: существуют заданные природой ограничения на скорость восприятия и/или объем хранения знаков. (Отметим, что ника­кого реального обоснования это объяснение не имело). Но вот когнити­висты разрабатывают методы, позволяющие утверждать, что испытуе­мый способен к более быстрому восприятию и более объемному хранению информации. Перечислю некоторые примеры таких методов: в заранее известном испытуемому наборе знаков не предъявляется только один из них. Задача испытуемого — определить этот отсутствующий знак (экспериментальная парадигма Г. Бушке); об элементе, предъяв­ленном после экспозиции, следует сказать, был он или не был предъяв­лен (парадигма С. Стернберга); после предъявления информации спе­циальный маркер показывает позицию элемента, подлежащего воспроизведению (парадигма Э. Авербаха) и т. д. С помощью этих ме­тодов было показано, что человек на самом деле хранит в памяти суще­ственно больше знаков, чем можно было бы предположить по измеренному у него объёму кратковременного запоминания.



Дж. Сперлинг предъявлял своим испытуемым матрицы: три ряда букв и цифр по три или четыре элемента в каждом ряду (т. е. 9 или 12 знаков) со временем экспозиции от 15 до 500 мс. При обычном задании, требующем воспроизводить все знаки, испытуемые правильно припоминали или около того знаков. Но Сперлинг изобрел новую экспериментальную парадигму. Он использовал метод частичного воспроизведения; инструкция, даваемая после окончания экспозиции, сообщала испытуемому принцип выбора знаков, подлежащих воспроизведению, а именно: сразу после предъявления матрицы испытуемому предъявлялся высокий (2500 гц), низкий (250 гц) или средний (650 гц) тон, в соответствии с которым испытуемый должен был воспроизводить верхний, нижний или средний ряд матрицы. Сперлинг рассуждал так: поскольку испыту­емый заранее не знает, какой ряд ему предстоит воспроизвести, то вероятность воспроизведения знаков ряда, объявленного после предъяв­ления, есть реальная вероятность воспроизведения знаков любого ряда матрицы. Тогда, умножив предъявленное число знаков на эту вероятность, мы получим объем зрительной кратковременной памяти по ме­тоду частичного воспроизведения. Результат: испытуемые помнят от 8 до 11 знаков. Из этого, казалось бы, с очевидностью следует, что измеренный обычным способом объем памяти не может быть границей воз­можностей мозга!

229


Однако обычно делался другой вывод. Например: объём кратко­временной памяти определен возможностями мозга по хранению инфор­мации в течение нескольких секунд; с помощью методов типа частич­ного воспроизведения мы измеряем объём другой памяти — например, ультракороткой; этот объём определен таким устройством органов чувств, что в течение нескольких миллисекунд они автоматически сохраняют поступившую информацию, а не способный запомнить эту информа­цию мозг все-таки может в течение этого ультракороткого времени её считать '. Так сохраняется точка зрения о неспособности мозга, хотя никаких прямых оснований для этого нет: результаты экспериментов Сперлинга и его последователей констатируют лишь факт ограниче­ний при применении той или иной парадигмы, но не их причину.

Пример второй. Невозможность сознательно отслеживать всю одновременно поступающую информацию вела многих исследователей, начиная с Вундта, к идее структурно предопределенной ограниченно­сти «поля сознания». В экспериментах, однако, выяснилось, что ин­формация, не попадающая в поле сознания, может, тем не менее, обра­батываться мозгом и влиять на последующие процессы переработки, доступные сознанию. Ага! — решили когнитивисты. Значит, по анало­гии с компьютером, переработкой информации у человека занимается некий центральный процессор, обладающий ограниченной пропускной способностью. Когнитивные психологи ввели метафору «узкого буты­лочного горлышка», определяющего возможности такого процессора. Поскольку, уверяли они, в процессоре не может перерабатываться вся информация, то должен быть механизм отбора (селекции) наиболее су­щественной (релевантной) части информации. Такой отбор может про­исходить либо сразу на входе при её поступлении (теории ранней се­лекции), либо на выходе — при попытке попасть в узкое горлышко центрального процессора (теории поздней селекции).

Когнитивисты поставили море остроумных экспериментов, что­бы предпочесть ту или иную из двух теорий. Вот, например, А. Трейсман и Дж. Геффен предъявляют испытуемым отдельно на каждое ухо разные сообщения (дихотическое предъявление). Задача испытуемого —

' «Сетчатка обладает высокой способностью к накоплению зрительной информа­ции... Информация, превышающая объем мгновенного запоминания (т. е. кратковремен­ной памяти — В. А.), представлена в форме быстро исчезающего зрительного образа объекта. Если испытуемым получено больше информации, чем он способен (?!) запом­нить, то он должен выбрать для запоминания её часть». — Сперлинг Дж. Информация, получаемая при коротких зрительных предъявлениях. // Инженерная психология за рубе­жом. М„ 1967,с. 55-57.

230

повторять вслух (вторить) сообщение, предъявляемое только на одно ухо. Текст такого сообщения называют релевантным, В инструкции специально подчёркивалось, что испытуемый не должен переключать своё внимание на сообщение, подаваемое на другое ухо. Текст второго сообщения называют иррелевантным, а соответствующую инструкцию — инструкцией затенения. В данном исследовании, однако, испытуемым указывалось еще и целевое слово, услышав которое в любом сообще­нии (в релевантном или в иррелевантном), испытуемый должен был стукнуть линейкой по столу. Далее авторы рассуждали так: если верна теория ранней селекции, то фильтр, т. е. воронка, пропускающая ин­формацию в узкое горлышко центрального процессора, стоит ещё до того, как анализируется содержание текста, а следовательно, целевые Слова в иррелевантном сообщении не должны восприниматься и, тем самым, влиять на повторение релевантного сообщения. Если же верна теория поздней селекции, то анализ содержания текста происходит до попадания информации в фильтр, а ограничения наступают только на стадии ответа. Следовательно, целевые слова в обоих источниках обнару­живались бы равно эффективно, но при предъявлении целевых слов в ирре­левантном сообщении возникали бы ошибки повторения текста релевант­ного сообщения. Результаты эксперимента: испытуемые обнаружили в релевантном сообщении 87% целевых слов, в иррелевантном — 8%. При этом нарушение повторения наблюдалось при правильном обнаруже­нии целевого слова в релевантном сообщении и соответствующем сту­ке линейкой в 11% случаев, а в иррелевантном сообщении — в 37% слу­чаев '. Конечно, полученные данные более соответствуют теории ранней селекции, но...



Д. Маккей в этой же экспериментальной парадигме просит испы­туемых повторять различные предложения релевантного сообщения, составленные так, чтобы в них содержались слова-омонимы, например:

«Он нашёл КЛЮЧ на поляне». Предъявляемое одновременно с этим предложением иррелевантное сообщение для первой группы испытуемых включало в себя слово «ВОДА», а для второй группы испытуемых — «ДВЕРЬ». Затем испытуемых просили опознавать предложения, кото­рые они повторяли. Оказалось, что испытуемые первой группы уверен­но опознавали предложение: «Он нашёл родник на поляне», а испытуе­мые второй группы столь же уверенно опознавали другое предложение:

«Он нашёл отмычку на поляне». При этом испытуемые обеих групп не Могли ничего воспроизвести из иррелевантного сообщения, ничего о

1 Treisman A., Geffen G. Selective attention: perception or response? // Quart. J. of Exp. Psychol., 1966, 19, p. 1-17.

231


нём не помнили1. Так, значит, отвергаемая на стадии ответа информа­ция как-то семантически перерабатывается? Но тогда верна теория по­здней селекции.

Стало понятно, что теории селекции предполагают специальные фильтры, пропускающие или задерживающие информацию. Фильтры каким-то образом настраиваются на селекцию тех или иных сигналов и учитываются в соответствующих моделях с помощью терминов «значи­мость сигнала», «инстанция контроля» и т. п. Но как эти фильтры мо­гут работать? Либо они «настроены» на входе на некоторые заранее заданные признаки стимулов — тогда воспринимающая система, чтобы эффективно работать, должна слишком многое знать заранее. Либо они формируются самим центральным процессором — но тогда, чтобы до­биться адекватной и гибкой настройки фильтров, центральный процес­сор должен учитывать информацию, подлежащую отфильтровыванию, и следовательно, фильтр не преграждает доступ информации в процес­сор и, тем самым, не решает тех задач, ради которых предположили его существование.

В конце концов, и теория ранней, и теория поздней селекции были отброшены, как только появились новые идеи структурных огра­ничений, Раз нет никаких оснований говорить об ограничении объемов информации при её приеме и переработке, решили некоторые когнитивисты, то значит, ограничения наложены не на объемы, а на «нейрональные ресурсы» по переработке информации в целом (экономическая модель). Именно поэтому, заявили сторонники экономической модели, эксперименты, посвященные решению конкретных задач, опровергают выдвигаемые ранее ограничения на объемы переработки информации. Дело в том, что из общего ограниченного бюджета на решение каждой конкретной задачи могут быть выделены разные ресурсы. Правда, оста­валось неясным, как этот бюджет распределять — ведь заранее не все­гда может быть известно, какая «ресурсная ёмкость» требуется для ре­шения задачи, особенно если задача — новая. Неудивительно, что, как выяснилось, эксперименты опровергают и гипотезу об ограничениях на ресурсы в целом. Из этого в рамках экономической модели немедленно сделали вывод: ладно, пусть бюджет в целом не ограничен, но все-таки есть ограничения по отдельным статьям этого бюджета. Однако после экс­периментальной проверки и такое предположение об ограничениях стало казаться не слишком похожим на правду.

1 См. Дормашев Ю. Б., Романов В. Я. Психология внимания. М., 1995, с. 90. Там же приводится много других исследований, связанных с проверкой теории ранней и позд­ней селекции.

232


Тогда пришли к выводу — нет эмпирических оснований посту­лировать наличие каких-либо центральных ограничений. Мозг спосо­бен перерабатывать всю поступающую информацию, но сам же сужи­вает свои возможности из-за очевидных структурных ограничений эффекторных систем действия. Например, функциональные особен­ности речевого аппарата таковы, что речь может осуществляться толь­ко последовательно. Или, как справедливо заметил Д. Оллпорт, конеч­ности в одно время могут быть только в одном месте. В распоряжении человеческого организма только две руки и две ноги, а перерабатывает Он информацию, мол, лишь для того, чтобы ходить, поднимать и т. д. Аргументы в пользу такой точки зрения достаточно серьёзны. Извест­но, например, что ограничение моторики при сенсорном обучении мо­жет приводить к дефектам восприятия. Было выдвинуто предположе­ние, что в случае решения одновременно двух задач, требующих разных моторных выходов, усложнение одной из них не приводит к ухудшению решения другой. Соответствующие эксперименты подтвердили это лишь отчасти.

Самым сомнительным, однако, было утверждение, что мозг огра­ничивается только той информацией, которая может быть практически использована. Если понять это утверждение буквально (возможно, не­сколько утрируя взгляды когнитивистов), то речь идёт о следующем: будь у человека четыре руки, а не две, он бы перерабатывал больше зрительной информации, так как были бы дополнительные эффекторные органы, которым можно было бы эту информацию передавать. Обо­снованием этого утверждения является наличие, с одной стороны, экс­периментально устанавливаемых ограничений на переработку информации, а с другой — наличие у человека двух рук. Но ведь с равной степенью обоснованности можно было бы сказать строго на­оборот: у человека две руки именно потому, что у него такой объем зрительного восприятия. Сомнительность подобных утверждений напо­минает мне ту серьёзность, с которой некоторые советские теоретики объяс­няли отсутствие социальной организации у дельфинов отсутствием у них рук — здесь они глубокомысленно цитировали Ф. Энгельса, высказавше­гося о роли руки в процессе превращения обезьяны в человека.

Упорство в сохранении гипотезы о физиологической или, тем более, морфологической природе ограничений приводит к тому, что когнитивисты не обращают серьёзного внимания на эксперименты, проти­воречащие этой гипотезе, но выполненные в других экспериментальных парадигмах. Методологическая дефектность допущения о структур­ных ограничениях сказывается и в игнорировании противоречащих этим
233

допущениям эмпирических или логических аргументов. В работах когни­тивных психологов описываются случаи феноменальной памяти или феноменального счета, но совершенно неясно, как они соотносятся с идеей структурной ограниченности памяти. Как мы помним, 3. Фрейд предлагал рассматривать ограничения на память как следствие спе­циального процесса вытеснения. Когнитивисты упоминают эту мо­дель с почтением (хотя не видят в ней психологически правдоподоб­ных механизмов 1) и продолжают говорить о заданных природой ограничениях, которые по объёму никак не соотносятся с полученной ими же эмпирикой. Позднее мы ещё встретимся с многочисленными экспериментами, результаты которых противоречат постулатам когни­тивной психологии, но которые, как ни странно, не привели к сомне­ниям в этих постулатах.

Для демонстрации поверхностности или наивности используемых когнитивистами объяснений приведу только одно опровержение — один, но зато, на мой взгляд, яркий пример ограничений, которые сознание накладывает само на себя и которые какими-либо природными ограни­чениями объяснить очень трудно. П. Жане ещё в 1889 г. в своей класси­ческой работе, хорошо известной практически всем когнитивистам, опи­сал опыты, после которых допущение о структурной ограниченности, мне кажется, должно выглядеть не столько неверным, сколько не очень серьезным.

Вот очень часто цитируемый рассказ Жане о методе, с помощью которого он лечил свою больную Мари:

«Я решил исследовать слепоту левого глаза, но в состоянии бодр­ствования Мари возражала, говоря, что она слепа от рождения. Во время сомнамбулического (под воздействием гипноза — В. А.) сна па­циентки нетрудно было убедиться в том, что она ошибается: посред­ством обычных процедур пациентка была превращена в пятилетнего ребенка, при этом у нее восстановилась чувствительность, свойствен­ная ей в этом возрасте, и было обнаружено, что она может прекрасно видеть обоими глазами. Следовательно, она потеряла зрение в шести­летнем возрасте. При каких обстоятельствах? По пробуждении Мари твердила, что не знает. Приведя пациентку в состояние сомнамбулиз­ма, я осуществил ряд последовательных перевоплощений, заставив её вновь пережить основные события этого периода её жизни, и заметил, что слепота поразила её в определенный момент в связи с одним незначи­тельным эпизодом. Однажды, несмотря на слезы протеста, её насильно



1Норман Д. Память и научение. М., 1978, с.41.

234


уложили спать вместе с ребенком её возраста, у которого левая сторона лица была сплошь покрыта сыпью. Некоторое время спустя лицо Мари также покрылось сыпью, по виду почти такой же и на том же самом месте. Эта сыпь несколько раз появлялась в течение ряда лет, а затем исчезала; при этом, однако, никто не обратил внимания на то, что именно с этого момента левая сторона её лица потеряла чувствительность,а левый глаз перестал видеть. Чувствительность с тех пор так и не вос­становилась; во всяком случае, не выходя за рамки моих наблюдений, можно сказать, что в какой бы возраст я затем ни переносил её путем внушения, чувствительность левой стороны лица не восстанавливалась, хотя во всех других частях тела эта чувствительность полностью соответствовала её возрасту в тот или иной период. Через некоторое время я предпринял ещё одну попытку излечить больную. Я вновь показал ей ребенка, который вызвал у нее ужас, и заставил её поверить, что он очень мил, что у него нет никакой сыпи. Я лишь наполовину убедил её в этом. Повторив эту сцену дважды, я достиг успеха: она обняла воображаемого ребенка без страха. Чувствительность левой стороны лица сразу же восстановилась, и когда я разбудил Мари, она могла видеть левым глазом. Со времени этих опытов прошло пять месяцев. У Мари не появлялось признаков истерии, она вполне здорова, и состояние ее всё улучшается. Я не придаю этому излечению большего значения, чем оно того заслуживает, и не знаю, надолго ли его хватит. Я полагаю, однако, что эта история заслуживает внимания» 1.

Но когнитивисты, если и упоминают опыты, подобные описан­ному Жане, то не для коррекции исходных допущений, а в качестве легкой иронии мудрых и остроумных людей над собственными построе­ниями. Так же спокойно когнитивисты принимают не только эмпири­ческие, но и логические затруднения, которые неизбежно возникают при любом конкретном допущении о предопределенной природой ограниченности возможностей сознания по переработке информации. Рассмотрим, например, представление об ограниченности кратковременной памяти. Как известно, обычно человек способен с первого предъявления запомнить около 7 знаков. Но почему так немного? Впрочем, ответ когнитивистов ясен: это так, потому что, мол, так устроен мозг! Ответ замечателен хотя бы уже тем, что так можно сказать всегда. Логика такого ограничения понятна любому человеку, знакомому с устройством калькулятора: при проведении арифметических вычислений выгодно некоторые промежуточные результаты хранить в буферной памяти; вполне

————————————

1Жане П. Психический автоматизм. М., 1913.
253

естественно, что буферная память может быть достаточно ограничен­ной и при этом успешно справляться с простыми вычислениями.

Однако эта модель сразу сталкивается с эмпирическими и логи­ческими затруднениями. Эмпирические обсуждались ранее, в методо­логическом вступлении, здесь рассмотрим подробнее только логичес­кие проблемы. Во-первых, что такое 7 знаков? В среднем человек запоминает примерно семь десятичных и девять двоичных цифр, а так­же пять односложных слов. Но, например, объем памяти в 5 однослож­ных слов может быть с таким же правом назван объемом памяти в 15 и более фонем, поскольку каждое слово образовано не менее, чем тремя фонемами. Достаточно научиться перекодировать двоичные цифры в восьмеричные — и запоминание 6 восьмеричных цифр даст возмож­ность воспроизвести 18 двоичных чисел. В итоге чрезвычайно трудно операционально сформулировать, в каких единицах, собственно, состоит структурное ограничение на объем кратковременной памяти. Это затруд­нение достаточно активно упоминалось когнитивистами, хотя они так и не нашли убедительного способа его преодоления 1.

Во-вторых, даже если мы ясно определим, о каких знаках идет речь, мы не можем измерить объём запоминания этих знаков. Действи­тельно, испытуемый, воспроизводя предъявленные знаки, например вслух, должен помнить не только те знаки, которые ему были предъяв­лены, но и (хотя бы частично) те, которые он уже до этого воспроизвел. В противном случае он все время воспроизводил бы первый знак, каждый раз забывая, что до этого он его уже воспроизвел. Но это зна­чит, что объём воспроизведения всегда меньше объёма запоминания. Об этом затруднении вскользь упоминается в некоторых работах, но выход из этого тупика мне также неизвестен. Не столь он прост, как иногда кажется.

Наконец в-третьих, чтобы измерить в эксперименте у испытуе­мого объем памяти на знаки, предъявленные для запоминания, необхо­димо предположить, что испытуемый помнит в этот же краткий мо­мент времени не только эти знаки, но ещё многое другое: в частности, он должен помнить, что должен нечто воспроизводить, а не, скажем, плакать или объяснять экспериментатору, как надо удить рыбу; он дол­жен помнить, что это именно он должен нечто воспроизводить, а не кто-нибудь другой; он должен помнить, что ему следует воспроизво­дить предъявленные знаки, а не детали костюма экспериментатора; он



1 Миллер Дж. Магическое число семь плюс или минус два. О некоторых пределах нашей способности перерабатывать информацию.//Инженерная психология. М 1964 с.217.

236


должен помнить язык, на котором он разговаривает с экспериментато­ром и т. д. до бесконечности… 1

Без решения этих и многих других возникающих проблем ги­потеза об ограниченности измеряемых в эксперименте объемов крат­ковременной памяти логически весьма сомнительна, что, однако, на­прочь игнорируется ее приверженцами. Такое игнорирование, как отмечалось выше, служит признаком методологического дефекта ис­ходного допущения.

Впрочем, работа мозга описывается в химических, физических и физиологических терминах, а информационное содержание этой рабо­ты является лишь более-менее правдоподобной интерпретацией. Из огра­ничений, наложенных на сознание, опасно выводить ограничения, наложенные на мозг. К тому же, многочисленные и самые разноплановые исследования доказывают одно и то же: возможности мозга по переработ­ке информации явно превосходят возможности сознания. Следователь­но, причина ограничений, наложенных на сознание, скорее всего не Связана с мозгом. Для того чтобы решить проблему ограничений, необ­ходимо вначале решить проблему сознания. Неудивительно, что теоре­тические построения когнитивистов зачастую сами противоречат пред­ставлениям о структурной ограниченности.

Вот Дж. Миллер разъясняет различие между конструктивными и селективными процессами. Когда мы читаем текст, пишет Миллер и иллюстрирует сказанное примерами, мы строим некий образ в памяти. Интроспекция показывает нам, как последовательно с продолжением Текста в сознании добавляются всё новые и новые детали. Эти образы памяти не должны быть абсолютно чёткими — в тексте не содержится всех деталей. Какие-то детали мы добавляем, исходя из имеющейся у нас информации, непосредственно не связанной с данным текстом, кое-что забываем, кое-что выдумываем. Формирование образов в такой мо­дели — конструктивный процесс. Однако сам Миллер склоняется к дру­гому описанию того, что происходит при чтении текста.

Перед чтением текста читатель должен очистить своё сознание от всего постороннего. В таком состоянии можно представить себе любое положение дел. Информация, поступающая от предложения к предложе­нию, последовательно ограничивает множество возможных положений дел. Имеющееся на любом отрезке текста представление об этом множестве всех возможных положений дел называется семантической моделью. Семантическая модель задана изначально; далее, по мере знакомства с

1См. Аллахвердов В. М. Опыт теоретической психологии, с. 190.

237


текстом, она конкретизируется, отбрасывая неподходящие варианты — это селективный процесс. Смысл текста (его концепт, в терминологии Миллера) определяется комбинацией «образ/модель» 1. Однако на воз­можности мозга по переработке информации наложены очень сильные ограничения. Он вроде бы не может даже помнить более 7 знаков одно­временно, даже один образ в памяти нелегко удержать. Как же он мо­жет справиться с бесконечным множеством всех возможных положе­ний дел?

Исследуя микроструктуру познавательных актов, когнитивные психологи изучали процессы, которые сами по себе испытуемыми не осознавались, но которые, тем не менее, по неявно выраженному мне­нию когнитивистов, определяли содержание сознания. Иначе говоря, они исследовали протосознательные процессы. Беда когнитивистов в том, что они не старались при этом ясно сформулировать, что такое сознание. Почти в бихевиористском стиле они предлагают: мол, давай­те исследовать, а там посмотрим. Конечно, в отличие от бихевиористов, они не отказываются от проблемы сознания, но видят препятствия на пути её экспериментального разрешения и признают, что «психоло­гия сознания ещё не вышла из детского возраста»2.

Сознание для психологов когнитивного направления — нечто не­ведомое: то ли некий блок (этап) в системе переработки информации, то ли какой-то механизм, управляющий процессами переработки одно­временно в нескольких блоках, или же, как полагает У, Найссер, зага­дочный «качественный аспект психической активности»3. Дж. Миллер с соавторами заранее предупреждали: «предмет психологии трагически невидим, а наука с невидимым содержанием станет, по всей вероятнос­ти, невидимой наукой»4. Их пророчество отчасти сбылось. Их детище — когнитивная психология — стала все более походить на нечто не слиш­ком видимое.

Сама любовь когнитивистов к блокам стала вызывать нескрывае­мую иронию. Их оппоненты заявляют, например, что из когнитивистских блоков-кубиков можно построить разум только в виде громадной бюрократической системы. По мнению В. Маттеуса, эти блоки ведут себя наподобие бюрократов с точно определенными, строго ограниченными



1Миллер Дж. Образы и модели, уподобления и метафоры. // Теория метафоры. М., 1990, с.237-243.

2Норман Д. Память и научение. М., 1985, с, 27.

3 Найссер У. Познание и реальность. М., 1981, с. 120-122. Найссер добавляет: «На­прасно искать в этой книге теорию сознания».

4 Миллер Дж. и др. Планы и структура поведения. М., 1965, с. 18.
238

знаниями и обязанностями и валят свои служебные дела в служебном порядке друг на друга. А принятую в когнитивизме архитектуру по­знавательного процесса Маттеус издевательски описывает так; вата­га гомункулусов (т. е. сидящих в мозге маленьких, наделенных со­знанием существ) таращит глаза на один-единственный дисплей, где мелькают символы, касающегося того или иного гомункулуса 1. Впро­чем, как бы мы ни ненавидели бюрократию, любая организация — в том числе и когнитивная — необходимо должна иметь бюрократи­ческую составляющую.

Воспитанная бихевиоризмом небрежность к разгадке тайны со­знания в конце концов погубила когнитивную психологию. Триумф ког­нитивистов внезапно обернулся их поражением. Они опровергали свои собственные постулаты, хотя, пожалуй, даже не заметили этого. Число по-настоящему оригинальных экспериментов постепенно уменьшает­ся. В работах начала 90-х гг. всё еще пережёвываются давно экспери­ментально отвергнутые модели 60-х. Создается впечатление, что пер­вые проникновения в микроструктуру познавательных процессов оказались для когнитивистов более счастливыми, чем последующие.

Самоопровержение — великое достижение когнитивистов. До них этого не удалось никому. И всё же когнитивная психология славна не только этим. Она действительно породила новый взгляд на психику. Полученные ими экспериментальные данные сильно изменили суще­ствовавшие до них представления о познавательных процессах. Обна­руженные ими явления и высказанные ими идеи — неиссякаемый клад для любой психологической теории. В итоге даже многие психологи-практики вооружились когнитивной теорией для объяснения своих те­рапевтических техник. Человеческое поведение, осознали вдруг психо­терапевты, не может быть понято без ссылок на познавательные явления и процессы 2. Даже многие психологические явления, которые ранее объяснялись исключительно физиологически, например старение, стали трактоваться как результат преждевременно возникших или излишне устойчивых когнитивных связей (М. Б. Игнатьев, Э. Лангер).

Именно когнитивизм начал в полной мере формировать психологию по канону естественной науки, сочетающей логику и эксперимент. Студенты, сдающие экзамены по когнитивной психологии, уже не могут

1 Маттэус В. Вопросы теории установки Д. Н. Узнадзе (в адрес компьютерного подхода к психологии познавательных процессов). // Теория установки и актуальные проблемы психологии. Тбилиси, 1990, с. 190.

2См. Морли С.. Шефферд Дж., Сцене С. Методы когнитивной терапии в тренинге социальных навыков. СПб, 1996.
239

отделываться ни зубрёжкой каких-то экспериментальных данных (обычно достаточной для изложения теории бихевиоризма), ни общими словами (что в какой-то мере всегда возможно при изложении диалектико-материалистических положений советской психологии или воззрений гума­нистических психологов). Студенты вынуждены рассуждать и находить своим рассуждениям опытное подтверждение. А приход в науку рас­суждающего поколения меняет облик этой науки. Подведём краткие итоги:

* Когнитивные психологи вселили надежду, что анализ процесса познания рано или поздно сможет привести к пониманию всех аспектов психической жизни.

* Они также показали, что человек постоянно принимает решения, какую информацию перерабатывать и осознавать, а какую отбро­сить, исключить из информационной системы.

* Когнитивисты создали множество оригинальных эксперименталь­ных парадигм, в том числе парадигму изучения модели процесса сличения.

* Они изучали процессы, которые сами по себе испытуемыми не осознавались, но которые, тем не менее, определяли содержание сознания.

* Все известные и якобы структурно заданные сознанию ограниче­ния на информационные процессы были экспериментально опровергнуты. Оказалась методологически дефектной гипотеза, что в ограничениях на сознательную переработку информации ре­шающую роль играют ограничения, наложенные на организм или мозг.

240
Подводя итоги...

Прошлое всегда непредсказуемо. Каждый рассказывает о нем по-своему. Конечно, исторические факты более достоверны, чем их интер­претация, однако из моря разных и зачастую противоречащих друг дру­гу фактов историк выбирает только те, которые соответствуют его пониманию истории. Факты, в свою очередь, понимаются читателем и Принимаются им за действительные факты только при наличии интер­претации. Изложенный мной взгляд на историю психологии субъекти­вен. Разумеется, хотелось бы надеяться на внутреннюю согласованность изложения, ясность интерпретации и, в конечном счете, на убедитель­ность сказанного. Но я не историк науки и ещё менее, чем они, претен­дую на беспристрастность. Наоборот, исторический экскурс был сде­лан лишь для того, чтобы подготовить читателя к восприятию идей психологики. Этим, в первую очередь, определялся выбор обсуждае­мых проблем и примеров экспериментальных исследований.

Разумеется, далеко не все психологические школы представлены в столь кратком обзоре. Например, не была рассмотрена генетическая эпистемология Жана Пиаже, хотя его учение является очевидной пред­шественницей психологики. Ведь Ж. Пиаже также утверждает возмож­ность логического описания психологических феноменов. Он искал и ваходил соответствие между двигательными и логическими операция­ми, рассматривал последовательность возникновения всё более и более сложных логических операций в процессе развития ребёнка. Взгляд Ж. Пиаже на ребёнка как на исследователя, проводящего эксперимен­ты над миром, благодарно воспринят психологикой. Однако логика по­знавательной деятельности была для Пиаже лишь средством познания, а не причиной психологических явлений. С помощью логики он лишь описывает, а не объясняет феноменологию психического. Ключ к объяснению «познавательной адаптации», по терминологии Пиаже, лежит в биологии. Познавательное развитие, уверяет женевский психолог, восходит своими корнями к биологическому росту.

Пиаже (долгое время занимавшийся одновременно и логикой, и изучением моллюсков) предпочитает биологические термины даже там,
241

где можно было бы обойтись без них. Не случайно он говорит о позна­вательном развитии как об «умственной эмбриологии» 1. Для приспо­собления к среде организм должен овладеть логическими операциями. И Пиаже показывает, какие алгебраические преобразования появляют­ся у детей в разном возрасте. Как он сам подчёркивает, его задача — нахождение логических структур психологических фактов, а не логи­ческое объяснение этих фактов2. Пиаже лишь систематизирует и клас­сифицирует психологическую феноменологию. Конкретные результа­ты, полученные в Женевской школе, разумеется, подлежат рассмотрению и в психологике, просто их авторская интерпретация представляется иногда весьма искусственной.

Ряд ученых изучал особенности проявления сознания в зависи­мости от генетических факторов, другие искали объяснение тех или иных сознательных явлений нормального человека в психопатологии, предполагая, что природа психического наиболее отчетливо раскрыва­ется в её крайнем, патологическом виде. Э. Кречмеру и Л. Зонди уда­лось совместить оба этих подхода. Кречмер показал корреляционную связь между генетически обусловленным типом строения тела больного и его психическим заболеванием. Он обнаружил, например, что между психической предрасположенностью к маниакально-депрес­сивным заболеваниям и пикническим типом строения тела существует «ясное биологическое родство»; такое же ясное родство существует между психической предрасположенностью к шизофрении и астени­ческим строением тела 3. Правда, это мало что говорит о природе сознания. Впрочем, Кречмер и не ставил задачу создать какую-либо теорию сознания.

Л. Зонди эмпирически доказывал существование взаимного при­тяжения родственников по одной наследственной линии. Люди, всту­пающие в брак, часто не ведают, что являются членами семей, в кото­рых встречаются одни и те же болезни. Он назвал такой наследственно обусловленный выбор генотропизмом. Зонди считал, что наследствен­ность влияет не только на выбор супруга, но и на выбор друзей, про­фессии, болезни и даже способа смерти (например, самоубийство). На­следственность «навязывает» человеку судьбу, но сам человек всё-таки



1ФлейвеллДж. Генетическая психология Жана Пиаже- М., 1967, с. 64. Сам Флейвелл приводит этот пример именно как показатель биологической ориентации Пиаже.

2ПиaжeЖ. Избр.психол.труды. М., 1969,с,591.

3Кречмер Э. Строение тела и характер. М., 1995, с. 369. Упрощенно: астени­ческий тип телосложения — удлиненный, худой; пикнический тип — укороченный, полный.

242


обладает свободой выбора. Человек, убеждал Зонди, является существом, в котором свобода и необходимость соединяются по принципу «как — так и». Но откуда эта свобода берётся? Ответ Зонди обесценивает его концепцию как естественнонаучную: от сверхъестественной высшей ин­станции. Мол, Дух есть Бог 1.

Исследования в области поиска генетических или патологичес­ких оснований поведения обычно не были напрямую направлены на разгадку тайну сознания, Если психопатология и дает ключ к понима­нию тех или иных особенностей проявления сознания, в ней вряд ли может содержаться ответ о природе сознания вообще — особенности могут замечаться только у уже существующего сознания. Патологические нарушения по существу не затрагивают сам феномен непосредственной данности, субъективное ощущение самоочевидности. А если психически больной человек, как кажется наблюдателю, и утрачивает это чувство (находится в бессознательном состоянии), то тем более загадочно, как можно в этот момент изучать природу сознания. Генетический фактор, разумеется, оказывает влияние на сознание. Из человеческого плода появляется человек, а не муравей. Появление и нервной системы, и сознания генетически предопределено. Правда, описание специфики сознательных явлений на уровне молекулярной биологии имеет еще меньше шансов на успех, чем описание на уровне физиологии.

И все же обзор закончен. В нём, к сожалению, нет точек зрения многих блистательных учёных — таких, например, как Т. Рибо и П. Жане, А, А. Ухтомский и Б. Ф. Поршнев. Но не стоит сейчас обсуждать, по­чему он оказался именно таков, что именно и почему в нём пропущено или не рассмотрено с надлежащей тщательностью. Всё-таки мною на­писана лишь историческая преамбула, а не полноценный обзор истории психологии. Пришла пора собирать камни, т. е. подвести итоги и свести воедино поставленные в тексте акценты.

Сознание как эмпирическое явление, как переживаемый всеми факт непосредственной данности (самоочевидности) не имеет научного Обоснования. Это субъективное переживание не получает и не может получить самоочевидного объяснения. Сознание невыводимо непосред­ственно ни из окружающего нас и осознаваемого нами мира, ни из внутренних глубин, принципиально сознанию недоступных. Явление



1 См. Альтенвегер А. и др. Судьбоанализ Леопольда Зонди. // Психология судьбы. Сборник статей по глубинной психологии. Екатеринбург, 1994, с. 22-56. Как заметил И. Пригожин, для правдоподобного описания поведения живого существа как автома­та Бог или нечто подобное просто необходим. См. Пригожин И.. Стенгерс И. Порядок из хаоса. М.. 1986, с. 47.

243


сознания нельзя вывести ни из структуры нервной системы, ни из зако­нов её функционирования. Еще менее вероятно вывести сознание из законов генетики или молекулярной биологии. Оно также не имеет обо­снования с точки зрения полезности для организма. Феномен непос­редственной данности ни достаточен, ни необходим для процессов со­циального взаимодействия — во всяком случае, из этих процессов невыводим. Он не выявляется при анализе содержания того, что вос­принимается как самоочевидное, и не объясняется законами трансфор­мации этого содержания. Изучение случаев патологических нарушений сознательной деятельности также не может привести к пониманию при­роды этого феномена. Сознание не имеет никаких аналогов в техничес­ких системах— все они лишены чувства самоочевидности.

Но сознание нельзя и исключить из рассмотрения. Человек само­очевидно воспринимает себя хозяином своих поступков, которые со­вершает на основе непосредственно данных ему представлений об окру­жающем мире и самом себе. Связь сознания с действием, деятельностью отчетливо осознаётся, но остается загадкой: зачем для действия нужен феномен самоочевидности?

Разные психологические школы и направления отличаются друг от друга выбором оснований, с помощью которых они пытались объяс­нить феномен сознания, В этом контексте наиболее существенная ли­ния водораздела между разными школами может быть проведена в за­висимости от того, как они относятся к роли осознаваемой информации. Одни явно или неявно исходят из того, что сознание способно осуще­ствлять выбор из разных возможных вариантов поведения, что реше­ния, принимаемые на основе осознанной информации, играют более важную роль в деятельности, чем решения, принятые на основе неосо­знанной информации (структурализм, гештальт-психология, культурно-историческая школа). Другие (прежде всего, глубинная психология) за­нимают скорее противоположную позицию. Третьи (например, когнитивные психологи) не готовы выразить свою точку зрения и в лучшем случае подчёркивают, что для них тайна сознания во многом остается тайной.

Каким всё-таки образом данное человеку самоочевидное содер­жание сознания может на что-то воздействовать? Субъект обладает спо­собностью свободного выбора, он не катится по заранее проложенным рельсам. Но если признать, что сам процесс свободного выбора ничем не детерминирован, то мы отказываемся от возможности научного опи­сания. Отрицание же самоочевидного факта существования свободного выбора сводит человека к автомату. Не могут решить эту проблему и

244

высказывания, что человек — это очень сложный или сломанный авто­мат. Или, в формулировке любителей системной терминологии, чело­век — сложная система, учитывающая длинные цепочки причинных связей, включая вероятностные переходы и много-многозначные соот­ветствия. Раз человек — автомат, каким бы он ни был сложным, он всё равно остаётся автоматом и не обладает свободой выбора. Какие бы много-многозначные связи ни рассматривались, надо ясно сформулиро­вать, каким образом принимаются решения. Ведь в каждой конкретной ситуации человеку приходится принимать единственное конкретное ре­шение. Если у него есть критерий, позволяющий выбрать из многих возможных вариантов единственный, то описание поведения сводимо к автоматике — например, принятие решения по жребию может быть легко реализовано на компьютере. Если критерия нет, то никакое реше­ние не может быть принято.



Можно, конечно, принять, что самоочевидность свободного вы­бора — артефакт, который в жизни субъекта не играет никакой роли и ни на что не влияет. Но стоит начать сомневаться в каких-нибудь само­очевидных вещах, как уже любая самоочевидность начнет вызывать сомнения. Всё усложняется тем, что вообще не бывает науки без приня­тая каких-то истин или фактов как самоочевидных... Самоочевидное содержание сознания детерминируется разными причинами: окружаю­щим миром, физиологическими и социальными процессами и т, п., но к ним несводимо.

Итак, любое мало-мальски серьёзное предложение по разгадке тайны сознания должно подразумевать решение вроде бы не решае­мых головоломок: о природе самоочевидности и о том, как сознанию удается однозначно и непротиворечиво понимать происходящее, о свободном выборе, о связи осознанного и неосознанного, о природе ограничений на возможности сознания по переработке информации, о порождении смыслов и значений. Все проблемы падают в космиче­скую бездну, и не видно, как из этой бездны выбраться. Можно лишь надеяться, что ответы на них теснее всего связаны с механизмами обратной связи.

Впрочем, споры о сознании малопродуктивны, поскольку сам тер­мин «сознание» омонимичен, противоречив и плохо определен. В. В. На­лимов удовлетворенно цитирует Дж. Рея, попытавшегося проанализиро­вать все употребления слова «сознание» и пришедшего к выводу; «Нет ясного смысла, который можно было бы связать с этим словом в терми­нах какого-либо реального феномена в мире» 1. Приведу лишь ещё один

1 Налимов В. В. Спонтанность сознания. М., 1989, с. 39.
245

пример. Р. Солсо, как когнитивный психолог, привык к достаточно стро­гим дефинициям. Тем загадочнее выглядит его определение сознания:

«Осведомленность о событиях и стимулах окружающего мира и о по­знавательных явлениях — таких, как воспоминания, мысли и телесные ощущения» 1. Нельзя не согласиться с В. П. Зинченко и А, И. Назаро­вым, которые замечают в предисловии к книге Солсо, что данное опре­деление не выдерживает никакой критики2. Но разве кто-нибудь пред­ложил что-либо существенно лучшее?

Психология как наука не находила выхода из этого колеса про­блем. И застыла в ожидании очередной научной революции. Тайну со­знания необходимо решать. Ясно, что разгадка этой головоломки не ле­жит на исхоженных дорогах. Там мудрые люди уже искали и до сих пор ничего не нашли. Какую же новую дорогу стоит предпочесть? Н. Бор предлагал формулировать безумные идеи. Правда, никто не знает, как найти такую идею, чтобы она была не только безумной, но ещё и эвристичной.

Длящиеся более ста лет экспериментальные попытки разгадать тайну сознания так и не решили кардинальных вопросов. Однако по­чти во всех экспериментальных исследованиях, почти во всех теорети­ческих конструкциях постоянно обнаруживались одни и те же узловые точки. Попробуем сделать из всего этого какие-то общие выводы и по­ставить важные для последующего изложения акценты, которые долж­ны в той или иной мере учитываться при построении любой психоло­гической теории.

О природе сознания:

• Физическое, биологическое, физиологическое, социальное — всё это влияет на содержание сознания и его работу, но из всего этого само сознание, как субъективное чувство осознанности, невы­водимо.

• Возможности сознания весьма сильно ограничены по объему, хотя сами эти ограничения ясно не осознаются, в самом сознании не содержатся. Они обнаруживаются только в специально постав­ленных психологических экспериментах (объем сознания Вундта, объем памяти Эббингауза, пороги ощущений Фехнера и т. д. до обилия таких ограничений в моделях когнитивистов). Эти ограничения не могут быть объяснены ни самим сознанием, ни бессознательным

1 Солсо Р. Когнитивная психология. М„ 1996, с. 558.

2Там же. с. 19.
246

ни физическими, биологическими, физиологическими или социологическими соображениями.

• В психической сфере существуют разные блоки (инстанции), отличающиеся друг от друга уровнем осознанности. Должны су­ществовать какие-то механизмы, принимающие решение, какая информация в какие конкретно блоки должна поступать. В том числе решать, какая информация может появиться в сознании и быть полностью осознанной, а какая — нет. Сама работа этих механизмов не осознаётся (ср. под этим углом зрения взгляды вюрцбургской школы, психоанализа, культурно-исторической школы, когнитивной психологии).

• Попытки найти механизмы психической деятельности упорно ведут исследователей от проблем построения или формирования образов и других психических образований к проблемам оценки адекват­ности построенных образов и принятия решения на основе этой оценки (сеченовское торможение vs. возбуждение, «торможение привычки» и «приобретение уверенности» как оценка у функ­ционалистов, «удвоение» у Выготского, последовательное возрас­тание роли обратной связи в моделях физиологов, модели сличения когнитивистов и пр.).

• Эмоции предназначены для того, чтобы извещать сознание о процессах, протекающих в неосознаваемой сфере (У. Джеймс). Нечто подобное, по-видимому, полагает и 3. Фрейд, когда называет эмоции «королевской дорогой к бессознательному». Осознание до этого неосознанной информации может положительно влиять на эмоциональное состояние (глубинная и гуманистическая психологии).

• Всё, что происходит в сознании, не может быть случайным.


О том, что осознаёмся:

Сознание содержит не всю информацию, которую получает орга­низм. Осознанная информация не существует без наличия неосо­знанной информации (ср. «смутные ощущения» Титченера, «обер­тоны» Джеймса, «отрицательные ощущения» Фехнера, «фон» гештальтистов и т. д.).

Неосознанная информация оказывает непосредственное влияние на содержание осознаваемой информации («сбережённые знаки» Эббин­гауза, «вытеснение» Фрейда, «установка» Узнадзе, требование осознать собственные мысли и желания в гуманистической психо­логии и т. п.).
247

• Содержание сознания — это ребус, который надо еще уметь разга­дывать. Сознание способно обманывать само себя. Одна из важ­нейших проблем для человека — проблема адекватности осознания самого себя самому себе.

• Всё, что человек осознаёт, он осознаёт как фигуру на фоне. Фон аморфен, неструктурирован, не вычленяется сознанием, но без него осознание фигуры невозможно. Одна и та же фигура на разном фоне будет восприниматься по-разному. Осознанное содержание сознания сопровождается и дополняется психическими обер­тонами, которые, собственно, и определяют значение осознанного содержания,

• Содержание сознания не остается постоянным — оно непрерывно изменяется (поток сознания, по Джеймсу). Течение осознаваемой мысли детерминируется «неосознаваемыми тенденциями» (в терминологии вюрцбургской школы), т. е. определяется причи­нами, которые сами не осознаются («бессознательные умозаклю­чения» Гельмгольца).

• В каждый момент времени сознанию дано непротиворечивое и однозначное понимание происходящего (это подразумевалось структуралистами, гештальтисты подчеркивали невозможность одновременного восприятия многозначных изображений, а некоторые когнитивисты употребляли термин «одноканальность сознания»).

• Сознание оперирует не стимулами и раздражителями, а значениями и смыслами (ср. символы в психоанализе, роль знаков в культурно-исторической школе и в интеракционизме, условный рефлекс Павлова, «корневое свойство психики» Веккера, «смысл» в гума­нистической психологии и др.). Мир никогда не воспринимается сознанием как случайный, хаотичный.

• Психические образы объекта создаются только на контрасте с другими объектами: сознание выделяет в предъявленном объекте в первую очередь те его качества, которые отличают данный объект от других объектов, сопровождающих его предъявление.

Познание и сознание

• В истории психологии наибольшее внимание исследователей было приковано к познанию, Когнитивизм вселил надежду, что анализ процессов познания рано или поздно сможет привести к пониманию всех аспектов психической жизни.

248

• Автоматизированные действия не требуют участия сознания. Осознание необходимо лишь тогда, когда возникает препятствие, когда субъект находится в состоянии нерешительности — т. е. тогда, когда он не знает, как себя вести,



• Процесс познания определяется не столько получением новой информации, сколько переструктурированием целостной ситуации, нахождением нового видения задачи. Элемент, вхо­дящий в «старое» понимание ситуации, в «новой» ситуации приобретает совершенно иной смысл и иные свойства-

• Пробы, совершаемые в начале процесса простого научения (заучивания), хаотичны, однако они могут случайно приводить к успеху. После успеха они закрепляются.

• Решение сложных познавательных задач (головоломок) происходит внезапно для сознания и сопровождается сильным эмоциональным переживанием.

• Один и тот же стимул может иметь разное значение для организма, по-разному осознаваться. То, как именно человек осознаёт данный стимул, во многом зависит от его предварительных предполо­жений, а также от того, какую задачу он в данный момент решает.

• Решение многих личных проблем, исцеление от психических травм зависит от понимания (познания) ситуации и самого себя. Осознание играет мощную роль в организации поведения.

• Человек знает, хотя и не всегда ясно осознаёт, какие проблемы для него являются существенными, в каком направлении ему надо идти. Только через осознание этого предначертания человек может принять правильное решение.

Психология прошла по красивой дороге и проделала поучительный путь, но главной тайны так и не узнала. С самого момента своего возникновения она попала в кризис и так до сих пор в нём и продолжает находиться 1. А сколько ещё впереди ям и ухабов, которые предстоит преодолеть! И чаще всего только для того, чтобы понять, что шли вообще не в ту сторону... И всё же стоит остановиться в восхищении перед духовным подвижничеством корифеев. Отнюдь не каждый позволяет себе броситься в океан неизведанного, не зная наверняка, что его там ожидает. Всё время чувствуя неразгаданность тайны и понимая всю малость шансов на успех, они, тем не менее, шли на риск и брались за

1 О перманентном кризисе психологии см. подробнее в кн.: Аллахвердов В. М. Опыт теоретичсской психологии. СПб, 1993, с. 104-120.
249

решение самых сложных головоломок. Как и все естественники, они верили в возможность постижения подлинной природы психического во всей её логической стройности и, вопреки сомнениям, добивались пусть не окончательных, но блестящих и фантастически неожиданных результатов,

Психологика предлагает своё направление движения к разгадке. Очевидно, что найденное направление не устроит никого из привер­женцев других школ — любителей ходить по другим дорогам. Един­ственная надежда: может быть, она покажется не такой уж кривой и труднопроходимой тем, кому все остальные дороги не слишком нравят­ся. Как писал У. Джеймс, «в наших умах происходит постоянная борьба между стремлением сохранить наши идеи в неизменном виде и стрем­лением к их обновлению» 1. В этой вечной борьбе сохранения и изме­нения как раз и содержится то зерно, из которого психологика будет старательно растить свой взгляд на сознание.
1Джеймс У. Психология, с. 279. Разумеется, само по себе это высказывание Джейм­са не претендует на оригинальность. Почти все мыслители отмечали нечто подобное...

ПСИХОЛОГИКА


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   30

  • Подводя итоги...
  • О природе сознания
  • О том, что осознаёмся
  • Познание и сознание