Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Конспект книги берлин Исайя. Подлинная цель познания. Избранные эссе М.: Канон+, 2002. 800с




страница1/42
Дата25.06.2017
Размер9.65 Mb.
ТипКонспект
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   42
Подлинная цель познания_p





КОНСПЕКТ КНИГИ

Берлин Исайя. Подлинная цель познания. Избранные эссе М.: Канон , 2002.— 800с.



Аннотация

Книга Исайи Берлина (1909-1998) состоит из эссе, охватывающих практически всю проблематику его творчества:

основания философии,

свобода и детерминизм,

история идей,

русские мыслители,

личные впечатления.

Особое место в его творчестве принадлежит соотношению идей Просвещения и «контрпросвещения» и развенчанию мифа о достижимости идеального общества — мифа приведшего к страшным и трагическим последствиям.

Know then thyself, presume not God to scan; The proper study of Mankind is Man,

Alexander Pope. An Assay on Man. II, 1

Итак, познай себя, о Боге не суди вовек;

Познанья подлинная цель для человечества есть человек.

Александр Поуп. Опыт о человеке. II, 1

\003\


Посвящается Элин

ПОИСКИ ИДЕАЛА

Два фактора — больше, чем все остальные — оказали влияние на ход истории в двадцатом веке; Первый — это развитие технологии. Второй, - великие идеологические потрясения, которые изменили жизнь человечества: русская революция, вспышки национализма, расизма, а кое-где и религиозной нетерпимости, каковых не мог даже и предположить ни один из социальных мыслителей.

Когда наши потомки через три столетия оглянутся на наш век, я думаю, что именно эти два явления окажутся главными его характеристиками. Но надо понять, что эти движения начались с идей, зародившихся в головах людей - идей о том, какие отношения между людьми могут и должны быть. Следует ещё понять, как эти идеи трансформировались во имя мечты в головах вождей, а главное, пророков за спинами которых были их армии.

Такого рода идеи составляют предмет этики. Этическая мысль заключается в изучении отношений людей друг к другу, представлений, идеалов, на основе которых формируют методы воздействия людей друг на друга, а также ценностных систем, служащих основой для выбора целей жизни.

\004\

Представления о том; как жить, что могут и должны делать конкретные мужчины и женщины, являются предметом этического исследования; а применительно к нациям и человечеству, это называется политической философией.



Если мы надеемся понять жестокий мир, в котором живём, то не можем ограничить свое внимание безликими силами, природными и рукотворными, которые влияют на нас. Цели, которым подчиняется деятельность, должны рассматриваться в свете всего нашего знания.

Их сущность и их достоверность должны пройти критическую проверку. Насущная потребность в этом превращает этику в сферу первостепенной важности.

Только варвары не проявляют любопытства к вопросам, откуда они происходят, как они стали тем, что они есть, чем им хотелось бы стать, хотят ли они этим стать, и если да, то почему?

Изучению идей о взглядах на жизнь я посвятил сорок лет, пытаясь выяснить это для себя. И мне хотелось бы рассказать о том, как случилось, что я увлекся этой темой. Это неизбежно выльется в нечто автобиографическое — за что приношу свои извинения.

\005\

II

Я прочел «Войну и мир» Толстого, будучи еще ребёнком. Этот роман оказал на меня влияние позднее, вместе с влиянием других русских писателей.

Эти писатели формировали мои взгляды. Мне и до сих пор кажется, что их цель состояла не в том, чтобы дать реалистическое описание жизни.

Их позиция преимущественно нравственная: их волновали вопросы о причинах несправедливости, гнета, фальши в человеческих отношениях, о причинах жестокости, униженности, беспомощности, горького негодования и отчаяния, испытываемого столь многими.

Русские писатели занимались природой этих явлений и искали их корни в условиях существования людей. Осуждая эти явления, они стремились узнать, что могло бы привести к прямо противоположному: царству истины, любви, справедливости, к отношениям, обеспечивающим человеческое достоинство, независимость и полноту духовной жизни.

Некоторые находили всё это в мировоззрении народа, не испорченного цивилизацией; другие русские писатели уповали на научный рационализм, социально-политическую революцию, опирающуюся на истинное учение об историческом процессе. Третьи находили ответы в западной либеральной демократии, или же в возврате к славянским ценностям, утраченным в результате реформ Петра I.

\006\

Объединяла все эти точки зрения вера в то, что решения проблем человеческой жизни существуют, что их можно найти и реализовать на земле; что сущность человека в способности выбирать, как жить: общество может быть преобразовано в свете идеалов.



Если же они и думали, что человек не свободен, а детерминирован факторами, находящимися вне его контроля, то они, знали, что если свобода и является иллюзией, то такой, без которой невозможно ни жить, ни мыслить.

Когда я стал студентом Оксфордского университета и начал читать великих философов; то обнаружил, что крупнейшие из них убеждены были в том же самом. И Сократ считал, что если в области знания о внешнем мире можно с помощью рациональных методов установить истину, то эти же методы приведут к истине и в сфере человеческого поведения — как жить, что делать.

Платон считал; что истинным мудрецам, достигшим такой истины, должна быть дана власть управлять другими согласно законам, вытекающим из правильного решения проблем3*. Стоики полагали, что достижение такого решения доступно любому человеку, который стремится жить разумно4.

\007\


Иудеи, христиане, мусульмане (о буддизме я слишком мало знаю) верят в то, что ответы открыты Богом избранным пророкам и святым, и принимают толкования этих истин учителями, воспитанными в традициях.

Рационалисты семнадцатого века считали, что ответы можно найти с помощью метафизической интуиции. Эмпирики восемнадцатого века, под впечатлением научных перспектив, открытых естествознанием с помощью методов, изгнавших великое множество ошибок, суеверий и нелепостей, задавались вопросом: почему бы с помощью тех же методов не установить законы и в области человеческих отношений?

С помощью методов естественных наук, можно было бы-де навести порядок и в социальной сфере — можно было бы наблюдать закономерности, выдвигать гипотезы и экспериментально проверять их, на их основе открывать законы, а законы, действующие в одной сфере опыта, можно было бы привести в соответствие с законами более общего характера, а те, — с законами еще более общими, и так подниматься все выше, пока не будет установлена великая гармония, описываемая точными математическими формулами.

Рациональное преобразование общества положит конец умственному разброду, господству предрассудков, слепой покорности догмам, уничтожит глупость и жестокость деспотий. Остается лишь выяснить, в чём главные потребности человечества и найти средства их удовлетворения.

\008\

В результате будет создан справедливый мир, о котором с воодушевлением пророчествовал Кондррсе, сидя в тюрьме в 1794 г.5* Это представление оставалось сутью критического эмпиризма, который я и усваивал в Оксфорде в бытность мою студентом.



III

В какой-то момент я понял, что все эти мнения восходят к платоновскому идеалу: все поставленные вопросы должны иметь один, и только один ответ, все остальные ответы ошибочны.

{V: Вот и ответ на установку Евгения Бугайца по поводу «истинных систем» - «истинная система всегда только одна!»}

Должен быть надежный путь к открытию истин, которые будучи открытыми, должны согласовываться и образовывать единое целое. Подобное всезнание способно разрешить головоломку.

Применительно к морали мы, в этом случае, вправе предположить, что праведная жизнь должна быть и основана на правильном понимании законов, которые управляют вселенной.

{V: Контекстом человеческой деятельности является совокупность законов естествознания, независимо от того, окрыли ли мы их уже, или ещё не открыли. Однако главным здесь является умение человека обходить прямое действие этих законов. Например, создание шара-монгольфьера есть обход прямого действия закона Архимеда (горячий газ всплывает в таком же, но холодном газе), законов конвекции и диффузии (и, видимо, - каких-то ещё! – горячий газ всплывает вместе с оболочкой шара, которая почти устранила диффузию и конвекцию).}

Правда, мы можем и не достигнуть совершенного знания — окажемся чересчур ограниченными, - препятствий может быть много. Да и представления об истинном способе познания разнятся — одни видят его в Церкви, другие в лаборатории; одни верят в интуицию, другие — в эксперимент и вычисления.

Но даже если мы не способны найти истинные ответы и построить истинную систему, то они всё равно существуют. Хотя бы кому-то, но ответы должны быть известны: может быть, их знал Адам в Раю; если они недоступны людям, то, может быть, их знают ангелы, не ангелы, — так Бог. Вечные истины должны быть познаваемы.

\009\

Некоторые мыслители девятнадцатого века считали, что не всё так просто. Нет вечных истин. Есть развитие; кругозор людей меняется с каждым шагом развития; история движется благодаря конфликтам сил в сфере идей, а также в сфере реальной жизни. Несмотря на неудачи, откаты в варварство, — мечта Кондорсе превратится в действительность.



Драма должна иметь счастливый конец — человеческий разум не остановить. Люди больше не должны быть жертвами природы или же ими построенного иррационального общества: разум победит, и, наконец-то, начнется подлинная история.

В противном случае имеет ли смысл идея истории? Разве нет движения от невежества к знанию, от мифологического сознания к объективному восприятию реальности, к осознанию подлинных ценностей и истин факта? Может ли история оказаться просто бесцельной чередой событий, повестью, наполненной шумом и яростью и не имеющей ни малейшего смысла?

Такое казалось немыслимым. Должен прийти день, когда мужчины и женщины возьмут свои судьбы в собственные руки и не будут больше игрушками в руках слепых сил.

Ничего нет невозможного в том, чтобы представить себе, что земной рай может быть построен, а если его можно себе представить, то надо хотя бы попытаться прийти к нему. Эта идея - стержень этической мысли от древних греков до христианских средневековых мистиков; многие, разумеется, верят в неё по сей день.

\010\

IV

Я в свое время, естественно, натолкнулся на главные произведения Макиавелли. Они произвели на меня глубокое впечатление и поколебали мои убеждения. Я извлек из них не только то, чему они учат явно — как захватывать власть, преобразовывать общество, защитить себя и свое государство от врагов, — но и нечто иное.

Макиавелли не был историцистом: он считал, что для этого необходимо, чтобы правящий класс состоял из отважных, находчивых, умных и одаренных людей, а граждане были патриотически настроены, чтобы они гордились своим государством и были носителями доблестей. Именно так Рим достиг могущества.

Но Макиавелли сопоставляет эти ценности с христианскими добродетелями — смирением, отказом от мира сего, надеждой на спасение в иной жизни, — и замечает, что если установить государство римского типа, то не эти качества будут тому способствовать: те, кто живет по законам христианской морали, будут раздавлены в ходе борьбы за власть людьми, которые только и могут воссоздать республику, о которой он мечтал.

\011\

Он не осуждал христианские добродетели. Он только указывал на то, что эти два типа морали несовместимы и не знал никакого высшего критерия, - как правильно жить людям.



Идеей, засевшей после этого у меня в голове, было осознание, (сначала потрясшее), того, что не все ценности, к которым человечество стремится, обязательно согласуются друг с другом. Это разрушило то убеждение9*, что между истинными целями, между правильными решениями главных проблем жизни не может быть конфликта.

Потом я натолкнулся на «Новую науку» Вико10*. И книга открыла мне глаза на нечто новое. Вико занимался вопросом о смене культур — каждое общество, по его мнению, имеет собственное представление о реальности, о самом себе и о своих отношениях к прошлому, к природе, о том, за что оно борется.

Это воплощается в своеобразных словах, образах, метафорах, культах, институтах, которые они порождают и в которых выражается их образ реальности и представление о своём месте в ней. Эти представления меняются — каждое из них имеет свои методы творчества, несоизмеримые друг с другом: каждое поэтому должно быть осмыслено по его собственным меркам.

\012\


Вико сообщает, что представители господствующего класса гомеровской Греции отличались жестокостью и алчностью, но это они создали «Илиаду» и «Одиссею», т.е. нечто такое, чего мы в наше более просвещенное время создать не в силах. Эти шедевры принадлежат им. Стоило только измениться мировоззрению, как возможность такого рода творчества тоже исчезла.

Мы имеем учёных, мыслителей, поэтов, но приставной лестницы, по которой можно подняться от древних авторов к современным, — нет. А раз так, то бессмысленно утверждать, что Расин как поэт лучше, чем Софокл, что, скажем, художники-импрессионисты есть вершина, к которой стремились флорентийские живописцы.

Ценности культур различны и не обязательно совместимы. Вольтер ошибался, полагая, что ценности и идеалы классических Афин, Флоренции эпохи Ренессанса, Франции — почти идентичны1. Рим Макиавелли, на деле, не существовал. Согласно Вико, существует множество цивилизаций, каждая из которых имеет свой неповторимый облик.

Макиавелли высказал мысль о двух несовместимых мировоззрениях; а здесь речь шла об обществах, культуры которых были сформированы ценностями, не средствами достижения целей, а конечными, самодовлеющими целями, которые отличаются хотя и не во всех отношениях — ибо все они одинаково человеческие цели,— но в каком-то глубинном, несоизмеримом смысле, — несоединимы в некоем окончательном синтезе.



1 Концепция Вольтера, согласно которой Просвещение всюду одинаково, ведёт к мыли, что Байрон был бы счастлив, оказавшись за одним столом с Конфуцием...

\013\


После этого я обратился к Иоганну Готфриду Гердеру. Вико учил о смене цивилизаций, Гердер пошел дальше, он сравнил национальные культуры стран и периодов и пришел к выводу, что каждое общество имеет собственный центр притяжения, который отличается от центров притяжения остальных обществ.

Если мы хотим понять скандинавские саги, то не должны подходить к ним с эстетическими критериями парижских критиков восемнадцатого века. То, как люди живут, думают, чувствуют, одежда, которую они носят, песни, которые поют, пища, которую едят, присущие им убеждения, привычки, — это всё и создает сообщества с собственным «стилем жизни». Они могут быть похожи друг на друга, но греки отличаются от немецких лютеран, а китайцы — и от тех и от других.

Этот взгляд, который называют культурным и моральным релятивизмом, — его-то и приписал Арнольдо Момильяно как Вико, так и Гердеру14*. Но он ошибается. Это — не релятивизм.

Носители одной культуры могут, дав волю воображению, понять ценности, образ жизни людей другой культуры, даже если те далеки от них во времени. Возможно, они сочтут чужие ценности неприемлемыми для себя, но смогут понять, как можно быть в полном смысле слова человеком, с которым возможно общение, и в то же время жить в мире ценностей, сильно отличающихся от моих собственных.

\014\

«Я предпочитаю кофе, а вы — шампанское. И толковать здесь не о чём», - вот релятивизм. Но подход Вико и Гердера не таков; его я буду называть плюрализмом, согласно которому существует много целей, к которым люди могут стремиться, оставаясь, способными друг другу симпатизировать и друг друга просвещать, как просвещаемся мы, читая Платона или японские средневековые романы, — миры и воззрения, далекие от нашего мира.



Если бы у нас и этих далеких от нас людей не было бы общих ценностей, каждая цивилизация оказалась бы сидящей взаперти. Общение культур возможно потому, что качество, которое только и делает людей людьми, свойственно им всем.

Но наши ценности принадлежат нам, а их ценности — им. Мы вольны критиковать ценности других культур, но не можем притворяться, будто вообще их не понимаем. Есть мир объективных ценностей.

Я не слеп по отношению к тому, что ценили греки, я могу представить, как неплохо было бы пожить в мире, озаряемом их светом, я могу даже вообразить, что я разделяю эти ценности, хотя на деле это не так, - формы жизни разные.

Нравственные принципы многочисленны, Но не до бесконечности же. В противном случае, они окажутся вне сферы человека.

\015\

Если я столкнусь с людьми, которые поклоняются деревьям только потому, что они сделаны из древесины, а когда спрошу их, почему они поклоняются древесине, и они ответят: «потому что это древесина», не давая никакого иного объяснения, — я не знаю, что о них и подумать, - для меня это будут не люди.



Что ценности могут вступать в конфликт, это ясно— вот почему цивилизации бывают несовместимыми. Несовместимые ценности могут быть у живущих в рамках одной и той же культуры — у вас и у меня, например, вы убеждены, что всегда нужно говорить правду, неважно какую, а я в этом не уверен, потому что правда иногда может оказаться и убийственной.

Даже в душе отдельного индивида ценности тоже легко могут вступать в конфликт. Правосудие, неукоснительное соблюдение справедливости для многих является абсолютной ценностью, но она оказывается несовместимой с милосердием и состраданием.

И свобода, и равенство — в числе важнейших, целей, но полная свобода для волков оборачивается; смертью для ягнят, полная свобода для сильных и одаренных несовместима с правом на достойное существование слабых и не талантливых.

\016\


Художник в стремлении создать шедевр может вести такой образ жизни, который приведет его семью к нищете, а он останется к этому безучастным. Мы можем осуждать его, но можем стать и на его сторону — обе позиции воплощают ценности, которые понятны каждому.

Равенство может потребовать ограничения свободы тех, кто стремится к господству; свободу — без которой невозможен выбор, бывает нужно урезать, чтобы накормить голодных, дать кров бездомным.

Душевный порыв [spontaneity], прекрасное качество, бывает несовместим со способностью к организованному планированию.

Все мы в недавнем прошлом узнали, что такое мучительные альтернативы. Должен ли человек любой ценой, жертвуя даже жизнями своих родителей и детей, оказывать сопротивление тирании? Можно ли подвергать пыткам детей, чтобы получить от них информацию об опасных предателях и преступниках?

Столкновения ценностей затрагивают вопрос о том, что такое мы и каковы наши ценности.

Если нам скажут, что эти противоречия будут разрешены в каком-то совершенном гармоничном мире, то мы должны будем сказать тем, то это утверждает, что смысл, какой они вкладывают в понятия, означающие для нас конфликтующие ценности, не совпадает с нашим пониманием.

\017\

Мы живём на земле, и менно здесь мы должны верить и действовать. Представление о гармоничном единстве, об окончательном решении, когда все блага будут сосуществовать, представляется мне концептуально непоследовательным; я не знаю, что означает подобного рода гармония.



Некоторые Великие Блага не могут жить вместе. Вот концептуальная истина. Мы обречены на выбор, а всякий выбор может вести к невозместимой потере.

Счастливы те, кто подчиняется дисциплине, приказам вождей; счастливы и те, кто своим собственным путем пришел к ясным и убеждениям насчет того, что делать и кем быть, и не ведают сомнений.

Я могу только заметить, что те, кто покоится на таких удобных догматических ложах, являются жертвами своей близорукости, что, может быть, и удобно, но вряд ли способствует пониманию того, что значит быть человеком.

V

Теоретических возражений по поводу представления о совершенном государстве как цели наших стремлений, достаточно. К ним можно присовокупить и социально-психологическое препятствие, которое может возникнуть перед теми, кто слепо следует вере, которая не приемлет никаких философских аргументов.

\018\

Некоторые проблемы могут быть решены, некоторые болезни, как индивидуальные, так и социальные могут быть излечены. Мы можем спасать людей от голода, нищеты и несправедливости, освобождать их от рабства, делать добро, но история общества показывает, что любое решение создает новую ситуацию, которая порождает свои собственные новые проблемы.



Дети получают то, к чему стремились их отцы и деды — большую свободу, более справедливое общество; но старые болезни забываются, и дети сталкиваются с новыми проблемами, возникшими в результате решения именно старых проблем; эти новые проблемы, если даже и могут быть решены, порождают новые — и так до бесконечности.

Мы не можем управлять неизвестными последствиями последствий.

Марксисты уверяют, что однажды борьба увенчается победой и начнется подлинная история гармоничного бесклассового общества.

Это пример метафизического оптимизма, который не подтверждается опытом. В обществе, в котором повсеместно признаются одни и те же цели, работа нравственного, духовного и эстетического воображения полностью замирает. И это то, ради чего надо убивать людей и порабощать народы?

\019\

Утопии имеют ценность, но как руководство к действию они могут оказаться в буквальном смысле роковыми. Гераклит был прав, утверждая, что вещи не могут пребывать в состоянии покоя18*. Само представление об окончательном решении не только бесполезно, но и бессмысленно.



Возможность «окончательного решения» оказывается иллюзией, причем чрезвычайно опасной. Ибо если кто-то верит, что такое решение возможно, то никакая цена не будет слишком высокой за его достижение.

Готовя такой омлет, мы, естественно, не должны считать разбитые яйца20* — такова была вера Ленина, Троцкого, Мао и Пол Пота.

Я знаю-де, какой дорогой вести людской караван, я знаю, что вам нужно; и если возникнет сопротивление, оно должно быть подавлено, а тысячи людей могут гибнуть, чтобы сделать оставшиеся миллионы счастливыми на все времена.

Одни вооруженные пророки стремились спасти все -человечество, другие — только свою нацию, но каковы бы ни были их : мотивы, миллионы погибли на войнах и в революциях — в газовых камерах, в ГУЛАГе, во время геноцида, во всех зверствах, какими запомнится наш.

\020\

Какую же цену должны заплатить люди? Ответ дан более века тому назад Александром Герценом. В своей книге «С того берега», он писал, что в его время возникла новая форма человеческих жертвоприношений — живые человеческие существа приносятся на алтари абстракций — таких как нация, партия, класс, прогресс, движущие силы истории.



К ним взывали и в его время и в наше: если они требуют убиения живых людей, их требования должны быть удовлетворены. Вот его слова: «Если прогресс — цель, то для кого мы работаем? кто этот Молох, который, по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пятится и, в утешение изнуренным и обреченным на гибель толпам, только и умеет ответить горькой насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле.

«Прогресс в будущем» ... цель, бесконечно далекая — не цель, а... уловка; цель должна быть ближе, по крайней мере — заработная плата или наслаждение в труде»2. Единственное, в чем мы можем быть уверены, — это в реальности жертвоприношения, в умирании и смерти.

Но идеал, во имя которого они приносятся, остается недостигнутым. Яйца разбивают, и все больше привыкают их разбивать, а омлета так и не видно. Жертвы во имя ближайших целей, если положение людей отчаянное — оправдать можно. Но холокосты во имя далеких целей являются жестокой насмешкой.

\021\

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   42

  • ПОИСКИ ИДЕАЛА
  • Остается лишь выяснить, в чём главные потребности человечества и найти средства их удовлетворения.