Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Конкурс проектных и исследовательских работ «моя малая родина»




страница3/4
Дата07.07.2017
Размер0.62 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4

Приложение II
Воспоминания Нины Максимовны Бодневой, проживающей в п. Ленинском Алданского района, о своем отце Герое Советского Союза М. Жадейкине

(рукопись 2005 г.) и записанные 15 ноября 2011 г.

Августовское утро 1941 года оказалось хмурым, но едва открыв глаза, маленькая Нина, спавшая на полу, вновь зажмурилась. А затем недоверчиво посмотрела вокруг – дом внутри был покрыт зеленым ковром.



  • Мама, а почему у нас трава на стенах растет?

Оказалось, что это за ночь проклюнулся овес, оказавшись в замесе вместе с коровяком и глиной, которыми были оштукатурены стены накануне.

Таким врезалось в память Нины Максимовны Бодневой последнее утро, проведенное с отцом перед его отправкой на фронт. Он брился у зеркала, мама хлопотала на кухне, маленькая Лена спала на кровати.

И вот ожил прииск Открытый, потянулся люд к месту сбора призывников.

- Сбор был около клуба, - рассказывает Нина Максимовна. – От клуба пошли по нижней улице на окраину поселка. Я помню, как отец нес младшую сестру Лену на руках, а меня он вместе с дядей Мишей Калашниковым держал за руку. Так мы дошли до кирпичного завода. Здесь отец меня поцеловал, Лену передал маме, они попрощались, и мы вернулись домой, я сильно плакала.

Сколько детских рук тогда цеплялось за отцовские пальцы и плечи, в глазах скольких женщин России навсегда застыли слезы и тревога за близких людей, многим из которых так и не довелось вернуться к родному порогу! Почти шестьдесят пять лет минуло с тех горьких минут расставания, а отцы навсегда остались молодыми в памяти своих детей, на фотографиях в семейных альбомах.

Спокойствием и основательностью веет от фотографий семьи Жадейкиных: на коленях отца примостилась дочка, попав в кольцо его сильных рук, а рядом жена в простеньком костюме. На следующих – родители, братья Максима Степановича. Есть здесь и снимок легендарной бригады мордовских строителей, где М.С. Жадейкин был бригадиром плотников. Умелыми руками этой бригады было построено немало зданий на приисках, в том числе и здание старого музея, когда-то предназначавшееся под клуб НКВД, старое здание «Алданзолото».

М.С. Жадейкин был родом из Мордовии, из большой, многодетной семьи. В Алдан прибыл в 1934 году, позже приехала жена с маленькой дочкой. Отсюда в 1941 году начался его путь в бессмертие.

В первые дни и годы войны многое довелось увидеть солдату, пережить и горечь поражений, и радость побед, но во всех испытаниях грела сердце надежда, что доведется еще обнять своих. Об этом он часто писал в письмах.

У Нины Максимовны сохранились пожелтевшие от времени исписанные карандашом где-то на привале листочки. Это как привет нам, живущим ныне, из огненной ушедшей эпохи. Многие строчки трудно разобрать, но кое-что понять можно. Вот письмо от 15 октября 1942 года: «Я живу в настоящее время пока ничего. Но хочется узнать о вашей жизни. Не могу дождаться от вас письма. Пропиши, какая жизнь, есть ли что купить? Кто дома из товарищей? Все пропиши. Наташа, как будут принимать посылки, то отправь обязательно табаку и другое что. Крепко целую тебя, Наташа, и Лену, и Нину. До свидания! Ваш муж и отец Жадейкин».

В другом письме к жене, дата неразборчива: «Я живу по среднему. Очень хочется встретиться, повидать вас, дочерей. Так тоскливо. Дорогая жена, Наталья Алексеевна, махорки нет, курить хочется. Посылай хотя в письме – цигурок потянуть».

И еще одно письмо, написанное во время ранения, видно, рукой товарища: «Шлю вам свой ласковый красноармейский привет. Как живете в данное время? Где, Наташа, работаешь? Я сейчас живу так, ничего. Насчет питания вы сами должны знать, 650 граммов хлеба, утром суп мясной, а когда и мясо с лапшой. В обед также суп и второе, вечером суп и чай с сахаром. Но это ничего, сами знаете, какая обстановка. В основном нуждаюсь насчет табаку. Курящему, вы сами знаете, лучше раз не поесть, чем не покурить. Остаюсь жив и здоров, чего и вам желаю.»

И последнее сохранившееся письмо: «Наташа, я от вас получил письмо, за которое от всей души благодарю. Где я вижу, что вы живете ничего, здоровы, а в дальнейшем переживать надо всякое. Ты печалишься, как будешь жить зимой. Надо пережить все трудности жизни. Наташа, как получишь письмо, сразу напиши и пошли фотокарточку. Ежели будут принимать посылку, то пошли перчатки, платочек, табачку. На этом до свидания. Крепко жму вашу правую руку и целую всех. Писал 31 июля 1942 года. Пишите. Ваш отец и муж Жадейкин».

Лишь десятилетия спустя дочери узнали об обстоятельствах гибели отца, о том, где он похоронен. Не дожила до этого времени Наталья Алексеевна Жадейкина. До последнего часа не мог поверить в смерть сына и его отец Степан Жадейкин.

- Он не верил в это и никак не хотел верить, - вспоминает Нина Максимовна. – И кто-то деду сказал, что отца видели раненым. Будто его в госпиталь какой-то везли, он был весь искалеченный. Дед пешком обошел все госпитали, которые были на территории Украины, Белоруссии, в Крыму, но сына не нашел. И до конца, пока не умер, повторял, что отец жив.

Став взрослыми, дочери восстановили хронологию тех трагических событий.

До начала 1943 года М.С. Жадейкин служил в саперных частях, а затем был направлен на переподготовку. В звании младшего сержанта осенью 1943 года был направлен в 22-ю мотострелковую бригаду, действующую в составе 3-й Гвардейской танковой армии, которая сражалась тогда на Воронежском, впоследствии 1 Украинском фронте.

В этот период перед войсками стояла задача с ходу форсировать Днепр. Воины 22-й мотострелковой бригады переправились южнее Киева, в районе села Григоровки. В состав нового десанта входило и отделение сержанта Жадейкина.

О его подвиге рассказывает наградной лист, подписанный командиром 1-го мотострелкового батальона гвардии капитаном Ракитиным. «Товарищ Жадейкин примерный и отважный командир. Во время форсирования реки Днепр он первым со своим расчетом форсировал ее. В наступательных боях был всегда впереди, увлекая за собой подчиненных. Во время яростных контратак немцев сам лично и его отделение мощно отбивали все контратаки. Сам лично из бронебойки и винтовки уничтожил 11 фрицев. Во время нашего наступления на правом фланге в соседских подразделениях станковый пулемет противника интенсивным огнем не давал продвигаться стрелковым подразделениям. Младший сержант Жадейкин несколькими выстрелами уничтожил этот пулемет. После чего путь для пехоты был открыт. И наши подразделения без задержки стали двигаться вперед. Отделение младшего сержанта располагалось на самом опасном участке. Немцы на отважных бронебойщиков наседали неоднократно, но все атаки противника были отбиты. Достоин присвоения звания Героя Советского Союза».

Максим Степанович выжил в этом бою. Затем участвовал в освобождении Житомирской области, не зная о том, что представлен к званию Героя. Да и воевал он не за награды. Каждый раз, целясь во врага, мстил за горе людей, перенесших бесчинства фашистов. И ни на день, ни на минуту не забывал о своих родных.

Бои были страшные, ожесточенные. Враг нехотя уходил, сдав завоеванные позиции. Одним из таких жарких сражений, ставшим последним для М.С. Жадейкина, был бой за деревню Буряки Бердичесвского района 9 января 1944 года. В этом бою Максим Степанович подбил танк и сжег три бронетранспортера врага, все время находясь на самом опасном месте.

Он погиб за один день до подписания Указа о присвоении ему звания Героя Советского Союза, в кармане гимнастерки находилось недописанное письмо родным, в котором он сообщал: «… я пока цел и невредим. Под Орлом меня царапнуло раз, но кости целы. Рубчик только остался. Хотелось бы вас видеть, но пока нельзя. Сплю и вижу вас…».

Дочери узнали об этом гораздо позже из очерка Кривожихина «Недописанное письмо», опубликованного в сборнике «Золотые звезды Полесья».

А в это время Наталья Алексеевна Жадейкина, оставшись с двумя малышками на руках, как и тысячи других алданских женщин, работала, ждала мужа с фронта, поддерживая его весточками из дома. О присвоении мужу звания Героя Советского Союза узнала случайно, еще не догадываясь о том, что его уже нет в живых.

- Как-то по радио услышала об этом и не поняла, - рассказывает Н.М. Боднева. – А потом к нам приехал военком и принес газету, где было написано, что гвардии младшему сержанту М.С. Жадейкину присвоено звание Героя Советского Союза. Мама сказала, что от него этого можно было ожидать, т.к. он был смелым, хорошим охотником, ходил на медведя. Перед самой войной с друзьями трех медведей убили.

Прервалась переписка, но похоронки как таковой не было. На наградном листе уже после войны чьей-то рукой подписано – числится в пропавших без вести. В его смерть никак не хотелось верить. До 1978 года дочери не знали, где могила отца. Именно тогда Нина Максимовна решила обратиться за помощью к школьникам, написала в «Пионерскую правду». Ответ пришел на Куранахскую школу. Юные следопыты отыскали место захоронения М.С. Жадейкина. Завязалась переписка, а в 1986 году Нина Максимовна с сыном решили поехать туда. Так и произошла их встреча со свидетелем того боя, бывшим в то время мальчишкой. Он и рассказал о том, что видел отца перед смертью. Бронебойное орудие находилось в погребе бабушки Евдокии, а мальчик приносил во время боя им поесть – свеклу, картошку вареную. Во время боя его ранили в ногу, но он успел предупредить отца. Он сам уцелел, а из всех жителей деревни Буряки осталось всего 12 человек. Когда бабушка Евдоха из погреба выглянула, то бойцы были все мертвые, один был тяжело ранен. На следующий день приехала группа, в числе которой был и журналист, описавший эти события, наградить бойцов орденами, к которым они все были представлены накануне, но в живых остался только один. Солдат переодели в чистое и похоронили в братской могиле, которую вырыли в поле, рядом с селом.

Приложение III
Материалы о А. М. Филе из фондов Алданского историко-краеведческого музея

и книги С. С. Смирнова «В поисках героев Брестской крепости»
С. С. Смирнов так вспоминает о своей встрече с Александром Митрофановичем в 1955 году:

«…Мне удалось договориться обо всем с журналом «Новый мир», редактор которого, писатель К. М. Симонов, тоже интересовался темой обороны Брестской крепости. Решено было, что «Новый мир» примет на себя расходы по поездке Филя, и я, взяв письмо из редакции, снова поехал к Воробьеву. Несколько дней спустя все было улажено, и по радио из Москвы был отправлен вызов в Алдан. Зима была в полном разгаре, и Филю пришлось добираться до Москвы в течение двух с лишним недель.

Он приехал в столицу в феврале 1955 года, и мы встретились с ним в редакции «Нового мира». Сначала он произвел на меня впечатление человека угрюмого, - скрытного, недоверчивого и какого-то настороженного, словно он все время боялся, что люди напомнят ему о том пятне, которое легло на его биографию. Когда я прямо спросил, в чем заключается его вина, этот на вид здоровый, крепкий человек вдруг разрыдался и долго не мог успокоиться. Он лишь коротко сказал, что его обвинили в измене Родине, но что это обвинение является совершенно ложным. Понимая, как трудно ему говорить об этом, я не стал расспрашивать его подробнее, оставив этот разговор на будущее. Филь впервые приехал в Москву, и здесь, в столице, у него не было ни родных, ни знакомых. Два дня он прожил у меня, а потом его поместили в одно из общежитий Главзолота под Москвой. Ежедневно он приезжал ко мне, и мы по нескольку часов беседовали с ним в присутствии стенографистки, которая записывала его воспоминания. А в свободное время Филь подолгу бродил по улицам, любуясь красотами Москвы, где он давно мечтал побывать. Незаметно, но пристально присматривался я к этому человеку во время наших бесед. Обращало на себя внимание то, как рассказывал он о защите крепости. Филь вспоминал о жарких боях во дворе цитадели, о штыковых атаках на мосту, о яростных рукопашных схватках в здании казарм и говорил об этом всегда так, словно лично он только наблюдал события со стороны, хотя из его рассказа было ясно, что он находился в самой гуще борьбы. Он описывал подвиги своих товарищей, восхищался их мужеством, бесстрашием, но, когда я спрашивал его о нем самом, он хмурился и, как бы отмахиваясь от этого вопроса, коротко говорил:

- Я - как все. Дрался.

Это была та особая щепетильность, строжайшая скромность в отношении себя, какая бывает свойственна людям исключительной честности и требовательности к себе. И в самом деле, когда я впоследствии нашел других однополчан Александра Филя, все они рассказывали мне о нем как о смелом, мужественном бойце, всегда находившемся в первых рядах защитников крепости. Я замечал, как постепенно меняется и поведение Филя. Мало-помалу исчезала та угрюмая настороженность, которая бросалась в глаза при первом нашем свидании. Видимо, слишком часто там, на Севере, этот человек встречал предубежденное, недоброе отношение к себе, и он ожидал, что и здесь, в Москве, его примут подозрительно и враждебно. Но этого не случилось, и понемногу стал таять тот ледок недоверия и отчужденности, который Филь так долго носил в душе…»

В главе «Так сражались герои» книги С. С. Смирнова рассказывается о событиях защиты Брестской крепости по воспоминаниям Александра Митрофановича Филя. А следующая глава «Доброе имя солдата» посвящена послевоенной судьбе самого А. М. Филя. В ней Смирнов рассказывает, как он добивался реабилитации А. М. Филя.

29 и 30 июня 1941 года во время взрыва в Брестской крепости был завален обломками стен тяжело контуженный и раненный боец Александр Филь. Гитлеровцы извлекли его из-под груды развалин вместе с несколькими другими защитниками крепости и отправили в лагерь для военнопленных. Захваченный врагами без сознания в развалинах крепости, он был сначала доставлен в лагерь около польского города Бяла Подляска, в нескольких десятках километров от Бреста. В этом лагере, разделенном колючей проволокой на клетки, так называемые "блоки", под открытым небом, почти без пищи содержались многие тысячи советских солдат и командиров, попавших в руки врага на разных участках фронта. Рана Филя заживала медленно, и последствия контузии еще давали себя знать. Он только начал выздоравливать, когда гитлеровцы решили провести учет пленных в том блоке, где находился Филь. Сначала пришел лагерный переводчик, проводивший предварительный опрос. Это был польский еврей, владевший немецким языком, человек, который, впрочем, понимал, какая судьба ожидает его у фашистов. Он сочувствовал пленным и старался помочь им в меру своих возможностей. Спросив фамилию и национальность Филя, он отозвал его в сторону.

- Слушай, у тебя очень удобная фамилия, - сказал он. - Она похожа на немецкую. С такой фамилией ты можешь неплохо устроиться. Скажи им, что ты из обрусевших немцев или немец по отцу - "фольксдойче", как они это называют. Тогда тебя освободят из лагеря, пошлют на легкую работу, а может быть, даже примут служить в германскую армию. А если скажешь, что русский, тебе будет очень трудно.

К удивлению переводчика, Филь даже не поблагодарил его за это предложение. Он только мрачно опустил голову и молча отошел. Но внутри у него все кипело. Филь понимал, что было бы бесполезно объяснять свои чувства переводчику, хотя тот искренне хотел помочь пленному. Для этого человека, воспитанного в панской капиталистической Польше, остались бы пустым звуком все слова о чести и достоинстве советских людей, советских воинов. Разве мог он, представитель совсем другого мира, догадаться о том, какое возмущение вызвали его слова в душе этого измученного, босого, голодного, но не покоренного пленного в изодранной красноармейской гимнастерке! Разве мог он понять, что для Филя, коренного русского человека, воспитанного Коммунистической партией и Советской властью, выросшего в рядах комсомола, сама мысль о том, чтобы выдать себя за полунемца, служить врагу, а тем более надеть на плечи ненавистную фашистскую шинель, была нестерпимо унизительной, чудовищно невозможной!

На другой день пленных привели в дощатый барак-канцелярию. Человек в немецкой военной форме, сидевший за столом, положил перед собой незаполненную карточку военнопленного и, приготовившись писать, резко и повелительно спросил ломаным русским языком:

- Фамилия, имя, национальность?

- Филиппов, - сказал Филь. - Александр Филиппов. Русский.

Так Александр Филь стал на несколько лет Александром Филипповым, чтобы там, в плену, никто и никогда не подумал, что он может иметь какое-то, даже отдаленное отношение к врагам своей страны, своего народа - к немецким фашистам.

Рана его постепенно зажила, и он стал обдумывать план побега, как вдруг однажды большую группу пленных, в числе которых был и он, посадили в вагоны и повезли в Германию. А затем в одном из немецких портов их загнали в трюм парохода, и после многодневного плавания Филь и его товарищи по несчастью очутились на заметенном снегом полуострове, в дальних северных лагерях оккупированной фашистами Норвегии. Три с лишним года провел Филь на этом клочке земли, окруженном почти со всех сторон холодным, суровым морем. Здесь, в лагере, строго охранявшемся эсэсовцами, он испытал все ужасы фашистского плена - непосильный труд в каменных карьерах и вечный голод, побои и болезни, издевательства охраны и постоянную угрозу смерти. Но никогда за все эти годы Филь ничем не унизил себя перед врагом, ничем не запятнал совести и достоинства советского гражданина.

Наступил долгожданный день освобождения. 9 мая 1945 года пленные разоружили свою охрану, провели взволнованный митинг и под красным флагом отправились в лежавший неподалеку маленький норвежский городок. А месяц спустя из столицы Норвегии Осло отошел празднично украшенный эшелон с партией возвращавшихся на родину пленных, среди которых ехал уже не Филиппов, а Александр Филь. И когда, миновав Швецию и Финляндию, поезд пересек советскую границу, он вместе с товарищами не мог удержать слез в этот незабываемый момент встречи с родной землей.

Государственную проверку пленные, вернувшиеся из Норвегии, проходили в одном из городков Марийской АССР. Не раз следователь вызывал Филя, подробно допрашивал его о пребывании в плену. При этом он особенно настойчиво допытывался, не записался ли в свое время Филь в части, которые формировал из числа изменников Родины, перешедших на сторону гитлеровцев, генерал Власов. Филь отвечал и устно и письменно, что он бывший комсомолец и всегда считал власовцев предателями. Как и подавляющее большинство наших пленных, он каждый раз решительно отказывался записаться во власовские части, несмотря на то, что после такого отказа непокорных избивали, морили голодом, и лагерный режим становился для них еще более строгим. Проверка подходила к концу. В последний раз Филя вызвал следователь. Это был один из тех людей, кто действовал противозаконными методами, которые насаждал тогда авантюрист Л. П. Берия. Но Филь в то время ничего об этом не знал. Следователь положил перед ним два экземпляра протокола проверки и предложил подписать их. Филь взял один из них, чтобы прочитать.

- Ты что? Советской власти не веришь? - с угрозой в голосе внезапно спросил следователь. И Филь, чистосердечно думая, что этот человек в военной форме действительно является настоящим представителем его родной Советской власти, просто и доверчиво сказал:

- Конечно, верю!

И подписал, не читая, оба протокола. Его отпустили, и вскоре он получил предписание отправиться в Якутскую АССР, в город Алдан. Еще не понимая, что произошло, он приехал туда и, явившись, как ему было приказано, в Алданский районный отдел НКВД, увидел, как на его глазах принадлежащие ему документы вдруг достали из папки с надписью "Власовцы". Он тут же запротестовал, но в ответ ему показали подписанное им самим признание в том, что он вступил в армию генерала Власова.

Как изменник Родины, А. М. Филь был приговорен к шести годам заключения и отправлен в Якутию, в г. Алдан.

Это были тяжелые, гнетущие годы в его жизни. Филь честно, отдавая все силы, работал на золотых приисках, потом стал бухгалтером в приисковом управлении. Но, что бы он ни делал, мысль о позорном пятне, которое поставлено на его биографию, не давала ему покоя и тяжким камнем лежала на сердце. Замечая иногда недоверие к себе, а порой заранее опасаясь, что ему не доверяют, как предателю, он замкнулся, стал мрачным и нелюдимым. Он даже не пытался разыскивать своих родных и довоенных друзей: ему страшно было подумать, что они, знавшие прежнего, веселого Сашу Филя, могут поверить в его предательство. Тем дороже была для него встреча с женщиной - местной жительницей, которая сразу поверила в него и полюбила. Семья ее вскоре стала его родной семьей, ее сын - его сыном, и, когда в 1952 году истек срок несправедливого наказания, Филь остался жить в Якутии, на родине своей жены и ребенка.

В своей книге С. С. Смирнов описывает, как добивался рассмотрения Генеральной прокуратурой дела А. М. Филя, как в течение долгих месяцев ждал ответа. И, его упорство и вера в человека были вознаграждены. Вот как он описывает это:

«… В начале января 1956 года я смог наконец дать Филю долгожданную телеграмму. При этом я послал ее не по его личному адресу. Хотелось, чтобы как можно больше людей узнало об этом радостном событии, чтобы все сослуживцы Филя, знавшие его в тяжелые времена, когда над ним тяготело несправедливое обвинение, быть может, и не доверявшие ему тогда, сейчас удостоверились бы в его полной невиновности. Именно поэтому я решил телеграфировать прямо в адрес управляющего трестом «Якутзолото».

Вот текст этой телеграммы: «Алдан, Якутзолото, Заикину, для начальника лесоучастка Ленинского приискового управления Александра Митрофановича Филя. Тридцать первого декабря Генеральный прокурор подписал постановление о Вашей полной моральной реабилитации. Постановление выслано в Алдан, днями Военная прокуратура высылает в Ваш адрес официальную бумагу. Поздравляю Вас, героя Брестской крепости, с полным восстановлением Вашего доброго имени».

Уже вскоре я получил восторженную телеграмму Филя, а затем его письмо, говорившее о том, что он сейчас почувствовал себя возрожденным к жизни и полон радостных надежд на будущее. Оказалось, что я был прав в своих предположениях - телеграмма, посланная в адрес Заикина, обошла весь трест, а потом и Ленинское приисковое управление. Товарищи горячо поздравляли Филя с радостным для него событием. Прошло еще полгода, и в январе 1957 года я снова послал поздравительную телеграмму в Якутию. Я поздравлял Филя с высокой правительственной наградой - орденом Отечественной войны, которым были отмечены его доблесть и мужество при обороне Брестской крепости».

Приложение IV
Воспоминания Анастасии Васильевны Щербань,

записанные ею в 1999 г.

(рукопись из фондов Алданского историко – краеведческого музея)
Я приехала в Незаметный в 1931 году, и долгие годы проработала в системе образования района. В годы войны, работая директором семилетней школы, я ходила в чунях, сшитых из рукавов фуфайки и с галошами. Зедин А. К. (начальник участка Самодумовск) как – то встретил меня на совещании, смотрел, смотрел, а потом говорит: «Кто такого директора выпускает на трибуну выступать, на-ка , голубушка, талон, выкупи валенки и носи», я, конечно, была ему безмерно благодарна». Весной и осенью, вспоминает Анастасия Васильевна, появлялись кроме школьных и другие заботы. Все учителя во главе с директором щколы почти ежедневно выходили в ночную смену на добычу золота, и в летнее время участвовали в «Днях золота». Все очень хотели скорой победы в войне, ее окончания. Поэтому и работали под девизом: « Каждый добытый грамм золота – удар по врагу!». Помимо основных обязанностей у директора школы была еще масса дел. Это – сбор теплых вещей для фронтовиков, сбор средств в фонд обороны страны, в фонд помощи семьям фронтовиков, подписка на Государственные займы и многое другое. Например, зимой 1943 г. на Якокутской ЦЭС возникла необходимость построить узкоколейную дорогу для подвоза дров из тайги к электростанции. Весь состав комитета комсомола, в том числе и Анастасия Васильевна, был мобилизован на стройку. А зима в тот год была особенно лютой, морозы до 60 градусов, вьюги, сильные морозы и тяжелая физическая работа, казалось бы непосильная для молодых девушек и женщин. Но для меня, как и для многих других алданцев, практически не стало таких слов как: «не могу», «не умею». Все жили единым вздохом, единой волей, выраженной в словах: «так надо!».

1   2   3   4

  • (рукопись 2005 г.) и записанные 15 ноября 2011 г.
  • Приложение III Материалы о А. М. Филе из фондов Алданского историко-краеведческого музея и книги С. С. Смирнова «В поисках героев Брестской крепости»
  • Приложение IV Воспоминания Анастасии Васильевны Щербань, записанные ею в 1999 г. (рукопись из фондов Алданского историко – краеведческого музея)