Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Когда мне шел одиннадцатый год, в семье случилась трагедия нелепо погиб отец




Скачать 115.19 Kb.
Дата06.04.2017
Размер115.19 Kb.


60-е «БИТЛЗ»

Когда мне шел одиннадцатый год, в семье случилась трагедия — нелепо погиб отец.



Ему было 42 года. Это случилось на следующий день после празднования женского дня 8 марта. Утром, 9-го, он со страшного похмелья шел на рабо­ту по железнодорожным путям и не заметил сзади идущего поезда... Мама осталась одна с тремя детьми: старшей Ниной Леонтьевой от первого бра­ка (муж сгорел в танке под Сталинградом), младшей сестрой Любашей и мной...

С горя v нее началось пристрастие к алкоголю, которое, к сожалению, не покинуло ее до конца жизни. В это время судьба нам с Любашей «отве­сила по полной программе»: баба Евлаша долго и тяжело уходила из жиз­ни, а маминых сожителей-алкашей мы не переносили на дух...

В двенадцать лет я вдруг влюбился в спорт, в коньки, благодаря нашей замечательной землячке — олимпийской и мировой чемпионке Лидии Скобликовой. С каким \тюением я тренировался! Велосипед, футбол, страс­тный болельщик наших «Локомотива» и «Трактора», московского «Спарта­ка»! Это даже мешало моей музыкальной учебе. В те годы я хватался за все, что попало. Увлекался черно-белой, потом цветной фотографией, при этом в общеобразовательной школе успевал, даже был отличником. Сейчас и не верится, но меня выбрали председателем совета дружины (!). Очень страдал из-за маленького роста. На праздничных школьных линейках по­чти все мне отдавали честь, чуть наклонившись вниз... (Умора!) В награду за прилежание наш класс наградили поездкой в Ленинград. Тогда я просто влюбился в этот чудный город! И здесь родилась мечта — во что бы то ни стало поступить в Ленинградскую консерваторию. Забегая вперед, скажу,

что мечтам не суждено было сбыться, хотя на «белом коне» я все-таки въе­хал в Питер, но с другой стороны... Однако все по порядку.



Еще одной «болезнью» я переболел в юношестве. Она называлась «те­атр». Это вспыльчивое чувство настигло меня в 14-летнем возрасте. Побы­вав в Челябинском драматическом театре, вдруг ощутил потребность хо­дить туда еще и еще... Это было какое-то наваждение, не дававшее мне по­коя! На спектаклях «Один год», «Чемодан с наклейками», «Баня», «Океан» бывал по несколько раз, досконально изучив творческий состав. Любимы­ми актерами тогда были Ефим Байковский, Петр Кулешов, Леонард Варфо­ломеев, Людмила Аринина. Вдруг в школе узнаю — объявляется набор в пи­онерский телевизионный театр. Я не пошел — я туда побежал! Сразу посту­пив, всецело отдался интересному делу. Мои первые режиссеры Куприян Васильевич Лебедев и Инна Федоровна Павлова сразу доверили мне чте­ние сказок малышам в прямом эфире. (Видеозаписи тогда не было.) Много работал со мной и популярный в то время режиссер Леонид Григорьевич Пивер — эдакий уральский Леонид Утесов... Потом пошли интересные роли в детских спектаклях. В одном из них я был Томом Сойером, а барона Мюнхаузена играл легендарный Леонид Петрович Оболенский! Тот самый киноактер, снимавшийся еще у Эй­зенштейна! В сериале для родите­лей мою по сценарию маму играла ведущая актриса местного театра Людмила Михайловна Аринина. В общем, было отчего задрать нос! И в 1964 году, заканчивая восьмой класс, я мог свою судьбу превратить в театральную. Друзья и педагоги в равной степени советовали идти и в музыку и в театр. Все-таки перевеси­ла музыка.

Сейчас я благодарю себя за этот выбор: музыкальное училище — это то заведение, которое сформирова­ло меня, мои вкусы окончательно!

Но в то время сильно мешал один комплекс — я выглядел неесте­ственно молодо...


Учащийся музучилища. 1965 г.

Помню, когда пришел смотреть списки поступивших в училище, уборщица тетя Лида начала громко скандалить: «А ну, пошел отседова — чего припёрся? Тут пионерам де-

лать нечего!..» В ответ пухлыми губёшками буркнул: «Я поступил же, вон моя фамилия!..» Через год получил паспорт и долго ходил с ним в кино на «дети до шестнадцати...» Друзья-баянисты, с которыми я начинал, теперь уважаемые музыканты в Челябинске: Виталий Вольфович нашел себя в организации «Играй, гармонь», Виктор Лебедев — дирижер одного из луч­ших народных оркестров страны «Малахит», Владимир Бычков — профес­сор баяна, педагог в вузе.

Первые юношеские потрясения — филармонические симфонические концерты с дирижером Аркадием Рахмилевичем. «Зимняя дорога» Чайков­ского, фортепьянные концерты С. Рахманинова просто переполнили меня, и я сел за свое первое инструментальное сочинение — сюиту для баяна... Затем у меня наметились успехи в дирижировании, это признал мой пе­дагог Евгений Георгиевич Гудков — уральский композитор. Вообще тогда учителя обнаружили какую-то мистическую взаимосвязь: показывая фото­снимки маленького Димы Шостаковича и сравнивая их с моими, диву дава­лись — как мы похожи! И говорили: «Это перст судьбы! Ты должен стать композитором и дирижером симфонического оркестра!» Но будущего ди­рижера в оркестре народных инструментов посадили за балалайку-контра­бас, из-под которого торчали только мои уши! Было кому-то забавно ви­деть, как почти детская ручонка скачет всей пятерней по ладам гигантской балалайки! С этого момента началась, наверное, моя судьба басиста — так мне нравился этот инструмент!

Вдруг по радио услышал записи ансамбля «Джаз-балалайка» Игоря Куп-ревича. Тут же созрело решение создать нечто подобное! Пришлось «уло­мать» пятнадцать человек из оркестра остаться после уроков и поиграть смешную музыку: к этому времени я уже написал «Барыню-твист». Очень скоро доморощенная «Джаз-балалайка-2» участвовала в разных благотвори­тельных концертах, даже в госпиталях. «Масла в огонь» подлила комедия Гайдая «Кавказская пленница». В это время у меня началась очередная «эпидемия просмотра» этой гениальной ленты. На дверях своей комнаты я даже делал зарубки, но после седьмого десятка сбился... Дело в том, что в то время я работал баянистом в ансамбле Павла Анохина при кинотеатре «Родина», а фильм, имея бешеный успех, шел ровно месяц! Магнитофона я не имел, поэтому, полагаясь на свой абсолютный музыкальный слух, сидел с листочком в темном зале и писал партитурку песни «Неплохо очень иметь три жены...» Но «Джаз-балалайка» просуществовала немного: работа «на шару» стала не нравиться музыкантам группы, и ансамбль развалился.

Однажды ко мне подошел однокашник — баянист Витя Ланг: «Хочешь поиграть на электрогитаре?» Тогда это предложение было сродни полету в космос! Правда, нужно было ездить в город Копейск — 40 минут на автобу­се, но я согласился! Какими глазами я смотрел на маленький контрабас в виде гитары! И стоило только чуть-чуть задеть струну, он стонал и мычал,

как раненый бык! А ионика «Юность» с колесиками — это было нечто'. Можно было очень громко играть Баха, при этом не растягивая какие-то меха... Конечно, сейчас это смешно, но тогда я попал в «другое изме­рение», из которого вытащить меня было уже невозможно! Мой первый эстрадный ансамбль назывался круто: ВИА «Поющие сердца» клуба шахты 4/6 города Копейска Челябинской области! Среда — репетиция, суббота, воскресение — танцы. Почти не было песен — одна «инструменталка», но звуки плачущих гитар у исполнителей и танцующих возбуждали любовные чувства! Все гитары были выструганы в прямом смысле мастером-самодел-киным, руководителем Володей Плаксиным, за что мы его любовно называ­ли «папой Карло»! Полтора года я мотался в соседний город, зарабатывая гроши, да не в деньгах тогда было счастье!

Шел последний год учебы в музучилище. С любовью вспоминаю чудако­ватого, но очень профессионального педагога по баяну Константина Серге­евича Петрова. Этот фанат инструмента заставил меня серьезно относить­ся к звукоизвлечению на любом музыкальном инструменте. На памяти — прекрасный педагог-пианист, очень тонкий музыкант, директор музучили-ща Борис Михайлович Белицкий. Правда, от его грубости страдали мно­гие. Но «пылил» он тогда по делу. Помню госэкзамен, с которого он демон­стративно ушел, не согласившись с моим прочтением Чаконы Баха, хоть и сдал я тогда на «четыре». Борис Михайлович «на дух» не переваривал эст­раду! Но, спустя несколько лет, случайно послушав на каком-то сборном концерте мой парафраз на тему «Отдавали молоду», изрек фразу, которую я до сих пор считаю очень высоким комплиментом: «Ты знаешь, а ты меня убедил!»

Заканчиваю училище, все мои помыслы направлены на Ленинград. Но осенью 68-го в Челябинске открывался Институт культуры, и по совету дру­зей я поступил в этот вуз почти без напряга! Тем более, что музпед-факуль тет приравнивался к консерваторскому. Нас было мало — одни первокурс­ники, поэтому все — музыканты, режиссеры, танцоры и библиотекари были почти родными. Начиналась новая биография вуза. Тут я опять раз­вил свою бурную деятельность: писал сценарии к капустникам,, выпускал стенгазеты, возродил «Джаз-балалайку-2», правда, уже в мини-составе, из шести человек. Это рвение нельзя было не заметить, особенно такому че­ловеку, как Давид Борисович Перчик, декан культпросветфакультета. В дальнейшем с его именем будет ассоциироваться много крупных скандалов, связанных с моими будущими артистами.

Опять началась бескорыстная эксплуатация моего секстета, который вскоре логично самоликвидировался. Начальство института пошло на шан­таж: «Будешь концертировать — закроем глаза на твои пропуски...» Но тут предложили работу, не Бог весть какую, но оплачиваемую! В ДК завода им. Колющенко освободилось место руководителя. Так родился эстрадный кол-

лектив, предвестник «Ариэля» — «Аллегро». Костяк состоял из работяг и студентов. Я сразу им дал клички-псевдонимы: Мишка — ритмишка, Саш­ка — соляшка, Васька — ударяська и Люська — ионюська. Пацаны — так се­бе — самоделка, но Люся Фоминых — это институтское приобретение с ди-рижерско-хорового впечатляла. Ее мощное тело на фоне узенькой ионики «Юность» смотрелось весьма импозантно!





Дворец культуры з-da им. Колющенко. На танцах. 1969 г

.

Танцы в «Колюхе» проходили «на ура». В зале — постоянный терпкий запах «Агдама». Для публики, еще не знавшей буржуазной «кока-колы», этот «контактный» напиток был нектаром богов! Если под словом «боги» подразумевать местных блатарей... Они, к счастью, нас не трогали, хотя ту­алет после каждых танцев был в крови... Скоро я приобрел еще одну пыш-нотелую солистку — Еву Евневич, пели все, что звучало по радио, на магни­тофонах. Особенно мне удавался хит Валерия Ободзинского «Льет ли теп­лый дождь...»fПо городу ползли музыкальные слухи: «Аллегро» — кайф, но «Ариэль» — лучше! Я все думал — кто же это такие? Потом вспомнил: на последнем курсе музучилища обратил внимание на двух баянистов оркест­ра. Один из них все время таскал ба­рабанные палочки и периодически стучал ими по своим коленкам, а другой «выпендривал» на балалай­ке какие-то подтяжки и при этом как-то странно, по-собачьи, скулил... Кто-то мне шепнул: «Они из какого-то шизанутого ансамбля». Потом я узнал, что это были музыканты «Ариэля» барабанщик Витя Колес­ников и гитарист Витя Липченок. И вот однажды я все-таки их увидел на сцене. Это был какой-то городской конкурс ВИА. Под рев толпы появи­лись пятеро музыкантов, среди них выделялся полноватый юноша, не­жный голосочек которого никак не вязался с его внешностью и медве­жьей походкой. Так впервые я услы­шал Льва Гурова. В то время он еще являлся солистом джаз-оркестра под управлением Олега Тергалинского. Всегда с теплотой вспоминаю Олега Васильевича, открывшего и воспи­тавшего множество высокопрофес­сиональных музыкантов, разбросан-

ных по всему свету. Его советы я всегда воспринимал безоговорочно, на­столько велик был его авторитет!





Ансамбль «Аллегро».

Ансамбль под управлением пианиста Льва Фидельмана был создан в 1966 году, существовал без названия два года. Первым продюсером был тогда студент Челябинского политехнического института Валерий Паршуков, ко­торый чуть позже и дал название ансамблю. Вообще, слово «Ариэль» очень древнее, почти на всех языках толкуется как «дух воздуха». В некоторых странах — это мужские и женские имена. Чтобы как-то защитить себя от советской цензуры того времени, Паршуков обратился к литературной классике советского писателя-фантаста Александра Беляева, роман которо­го так и называется: «Ариэль». Персонаж — юноша, наделенный удивитель­ной способностью летать. Позже, в мою бытность, на это имя было поку­шение обкома партии, по мы его отстояли. С 1966 года ансамбль менял му­зыкантов, и через три года его называли: группа трех Львов — Фидельмана, Ратнера и Гурова. Вместе с Колесниковым и гитаристом Слепухиным -состав 1969 года. В музыкальном отношении — это, в основном, перепевы песен «Битлз» — наимоднейшей в то время группы в русском варианте. Причем то были не переводы, а свои тексты, что тоже делало честь кол­лективу. Несколько песен музыкантов были весьма похожи, в стиле 60-х. Поэтому не удивительно, что молодняк считал их своими кумирами.

Что касается меня, то я аж до 1967 года не признавал «Битлз», но, вер­нее сказать, — просто не знал! Слыша урывками грязные магнитофонные рокешники, уходил в сторону. Я же готовил себя к классической карьере! Как вдруг...

Тот же Витек Колесников однажды пригласил меня в какую-то каморку с магнитофоном: «Хочешь послушать "Битлз?"» Я скривился: «А ну!..» И тут зазвучало: «Is there anybody going to listen to my story...» — «Кто это?» — «Битлз!» — здесь он уже торжествующе посмотрел на мою обалдевшую фи­зиономию. Так я по-настоящему влюбился в ливерпульскую четверку! Позже я стал ходить к друзьям «на Битлз», как еще раньше ходили «на телевизор».

...Дела в институте шли плохо: пропуски, неуспеваемость, да и просто уже ноги не шли... Впереди маячил Ленинград — светлая мечта, так хоте­лось там учиться! Решил написать «по собственному желанию...», но Давид Борисович был другого мнения, и я полетел «за пропуски».

Собрав нужные документы, махнул в северную столицу, но меня по суще­ству «срезали» на первом же экзамене, поставив четверку. Это было неслу­чайно: на самом деле «зеленую улицу» давали нацменьшинствам. Потом я узнат. что приняли, например, якута с оценкой три с минусом! Было жутко обидно!



Студенческий музыкальный квартет Института культуры. Слева направо: А. Бурдин, В. Ярушин, Р. Гепп. На заднем плане А. Оснач. 1968 г.

Приехав домой, не нашел ничего лучшего, как помириться с началь­ством института, перескочив на 2-й курс. Пришлось сколотить халтурный квартет: Панчоха, Бурдин, я и Гепп. В институте я познакомился с Ростис­лавом (в дальнейшем буду называть его, как многие, Стасом). Однажды, проходя по коридору, услышал прямо-таки виртуозные пассажи какого-то пианиста. Зашел и обратил внимание на молодого черноволосого человека, который терзал фортепьяно с такой силой, что инструмент раскачивался, как при землетрясении! Вот это сильный музыкант, подумал я. Разговори­лись, оказывается, он родом из Златоуста. Поступил на дирижерско-хоро-вое отделение. Пел басом. Но обладал таким высоким фальцетом, что пев­ческий диапазон позволял ему справляться со сложнейшими партиями, что потом очень пригодилось в звездном составе «Ариэля».