Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книгами из серии «Энциклопедия жизни современной российской журналистики»




Скачать 131.69 Kb.
Дата05.07.2017
Размер131.69 Kb.
ТипКнига
Трибуну нации атакует пиар

Всеволод Богданов

Ясен Засурский
Председатель Союза журналистов России Всеволод Богданов и декан факультета журналистики МГУ Ясен Засурский продолжают работу над книгами из серии «Энциклопедия жизни современной российской журналистики». В первых главах новой книги авторы берут интервью друг у друга. Публикуем журнальный вариант одной из глав.

Я. Засурский. Можно ли сказать, что наши журналисты составляют корпорацию? Есть ли у нас понимание необходимости развития журналистики как инструмента общественного мнения, как инструмента в отстаивании человечности, интересов общества, в защите нравственности? Мне кажется, что налицо разобщенность.

В. Богданов. Во многих странах журналистская корпорация — это профсоюз в чистом виде. Когда затронуты интересы журналиста, то корпорация вступается за него в сугубо профсоюзном стиле. В цивилизованных странах очень трудно человека уволить. Владелец СМИ так намыкается по судам… Кроме того, он должен выполнить требования корпорации: например, выплатить зарплату за два-три года вперед. Сама корпорация в ряде стран материально тоже весьма основательно поддерживает потерявшего работу. У нас профсоюза нет, потому что мы нищие (у российских журналистов зарплата примерно в 10-15 раз меньше, чем у европейских). Нищим создать дееспособный, боевой профсоюз очень трудно, поскольку для этого нужны большие вложения, а значит солидные членские взносы, на что современное российское журналистское сообщество пойти не может.

В России есть многовековая традиция высокого отношения общества к профессии журналиста. Мы можем взять любой период российской журналистики — хоть до 1917-го года, хоть после — такое отношение к нашей профессии было всегда. Увы, сегодня оно другое. И раньше не все было однозначно, но стремление к чистоплотности, защита интересов общества, общественных идеалов — это отличало российскую журналистику даже в советскую пору.

Мы прожили сложный период — последние 15-20 лет, — когда размывались наши традиции, и корпорация как бы начала распадаться. Да, сегодня российская журналистика, на первый взгляд, не имеет четко выраженной корпоративности, потому что разделена по социальному положению, по взглядам, ее подрывает тот разврат, который в профессию принесли политтехнологи и пиар-службы.

Ну, как могут быть люди объединены одинаковым отношением к журналистике, когда, предположим, есть коллеги, получающие 30, 50, 70 тысяч долларов в месяц, и есть другие, их большинство, которые напряженнейшим трудом зарабатывают всего 100-200 долларов. Они, конечно, разобщены, у них разное отношение к профессии. Столичные «звезды» — люди избалованные, они близки к власти, близки к олигархам. Как к ним должен относиться журналист, живущий в российской глубинке?

Сегодня в отечественную журналистику нагло влезли заказы. Не только редакторы, но и отдельные журналисты зарабатывают на них. Дали заказ: кого-то очернить — выполняют. Ко многим словно ярлык приклеен: этот человек работает на «заказухе». Таким вот образом корпоративности вроде бы не стало, все разделилось на кланы. Но, с другой стороны, разделение пошло и по иному принципу. На людей, которые пошли в пиар, стали принимать заказы, и тех, кто не ушли, остались в журналистике.

Талантлив ли, к примеру, Доренко? Думаю, что да, его переполняют амбиции. Можно спорить о чувстве меры, о вкусе, об уровне образованности, но личность он яркая, заметная. Вот он говорит о конфликте Путин — Березовский. Его выступление сводится к тому, что Путин и Березовский — два мощных мужчины, два красавца, которые смотрят на Россию как на некую девушку, и каждый хочет ее заполучить. Не тот стиль, нельзя так говорить о стране, где я живу. В его словесных эскападах нет исследования ситуации, зато с лихвой — самовлюбленной бравады. Я уже никогда не поверю Доренко, потому что помню его явно кем-то заказанные выступления против мэра Лужкова.

Итак, журналисты разделились на тех, кто навязанные условия принял, и тех, кто не принял. Эти, последние, есть и в Москве, есть и на столичных каналах телевидения, а еще в большем количестве — в регионах. Я бы сказал, что сегодня интеллектуальная и нравственная потенция — она там. Я проехал по Сибири: Тюмень, Ханты-Мансийск, Тобольск, Сургут. И был потрясен тамошними СМИ. Сколько там журналистики! И как трепетно к ней относятся! И не только в Сибири я видел такое.

Корпоративность в журналистике выдержала колоссальное испытание. Всех нас попытались развести по материальному достатку, по льготам и т.д. Но истинная журналистика осталась верна себе. Она выдержала испытание войной на Кавказе, не ушла от самых главных тем, которые волнуют народ. Она устояла перед попытками создать разного рода коньюнктурные организации типа Медиасоюза, другие структуры. Некоторые давно сгинули, некоторые остались, но самое главное — многие подобные структуры работают вместе с Союзом журналистов России. Я имею в виду клубы, ассоциации, которые часто держатся на одном энтузиазме. На корпоративности нельзя заработать денег. Корпоративность требует подвижничества. Это как церковь в каком-то смысле.

Особый разговор — об Этическом кодексе. Мы хотим, чтобы его признавал каждый, чтобы все лучшее, что есть в нашей профессии, было сохранено для будущего.

— А помнят ли об Этическом кодексе, принятом Союзом журналистов, следуют ли ему? Ведь, насколько я знаю, есть и другие документы того же плана.

— Было много попыток узаконить этические нормы для всех журналистов. Этических кодексов немало, они есть и в региональных союзах журналистов, во многих структурах, которые время от времени создаются. Корпоративная этика существует везде, во многих странах. Любая радиотелекомпания мира, любой издательский дом имеют этический кодекс. Эти кодексы громоздки, велики. Там предусмотрено буквально все, вплоть до того, с кем можно пойти пообедать или поужинать, а с кем — нет. Все правильно, разумно. Но должны быть какие-то основополагающие принципы.

Лет десять назад проходил Конгресс российских журналистов. Мы принимали тогда Этический кодекс. Обсуждение было бурным даже по, казалось бы, бесспорным вопросам. Например, может ли журналист брать в руки оружие? Многих тогда смутило жесткое отношение к заказным материалам. Ну, как же без них? На что тогда жить? Но что бы там ни было, все больше людей притягивает этическая сторона журналистской работы и происходит некое самоочищение на основе кодекса, который все-таки тогда приняли.

— Но кроме этических есть ещё и профессиональные кодексы.

— Профессиональный кодекс стоит на защите интересов конкретного издания или издательского дома, телекомпании. Однако этические нормы профессии выше, их нельзя переступить, иначе твоя профессия кончится.

Мне кажется, что профессиональные принципы пришли в журналистский быт раньше, чем этические, и они легче контролируются. Вот «Коммерсант». Известно, кто там хозяин, кто работодатель, известно, что это издание — серьезная оппозиция правительству. Но «Коммерсант», тем не менее, — газета, которая сегодня популярна в обществе и к которой относятся с доверием. Газета заявляет, что она в оппозиции власти, но она сотрудничает с властью на самом высоком уровне. Весьма сложная нравственная ситуация.

Журналист совершает самоубийство как журналист, когда отходит от профессиональных этических норм. Нарушив их, он может остаться работать в СМИ, но это будет уже другой человек. Серьезное нарушение в этой сфере — по большому счету обман общества. Однако в нашей профессии всегда был риск уйти от этических норм. Можно вроде бы позволить себе какие-то хитрости для получения информации, когда ты хочешь куда-то проникнуть, раздобыть какие-то сведения. Однако есть профессиональная азбука — знать, что ты можешь, а что нет. Работодатель при заключении договора этого не учитывает. Тут решение — за самим журналистом.

— Может ли человек оставаться журналистом, если он ушел работать, скажем, в правительство, а потом опять возвращается в журналистику?

— Все возможно. Не вижу в том никакой беды. Бывает другое, что человек, уйдя в правительство, предает журналистские этические нормы. А этика в нашей профессии — как библия, как религия, что ли.

Возьмем для примера Александра Бовина. Кто он такой? Легенда журналистики, легенда Центрального дома журналиста? На обед туда собиралась масса людей посмотреть, как он выпивает свои четыре бутылки шампанского, съедает четыре порции фирменных блюд. Он всегда работал на такой имидж. Это фигура, в каком-то плане равная Гиляровскому.

Он имел и другую легенду — генерал то ли КГБ, то ли ГРУ. Но это легенда. Зато все точно знали, что он был близок к генеральному секретарю ЦК КПСС. Человек после ломки старой системы оказался чуть ли не первым демократом, потом поехал послом в Израиль. Судьба его, я бы сказал, громоздка и противоречива, если судить прямолинейно. Но для меня он, несмотря на все эти имиджи и легенды, был, прежде всего, журналистом.

Он служил журналистике и никогда не переступал ее этических норм. Несмотря на все свое озорство — например, позвонить Брежневу и сказать: «Леонид Ильич, пришлите мне, пожалуйста, полкабана. Так хочется кабана попробовать». И Брежнев присылал. Это не противоречило его взглядам на жизнь, его нравственности. Прежде всего — изучение жизни на грани риска.

К сожалению, много появилось людей, пренебрегающих этическими кодексами. И все же, я думаю, что сегодня начинается очищение нашей профессии. Все больше среди коллег появляется весьма неординарных людей. Живет, скажем, в Санкт-Петербурге Андрей Константинов. Он возглавляет там Союз журналистов, создал агентство журналистских расследований. Человек потрясающей биографии. Как он пришел в профессию? Пришел из ГРУ. Это ни для кого не тайна. Служил в Африке, выполнял оперативную работу, он прошел такие испытания на прочность…

— В некоторых странах считают, что человек, работавший в спецслужбах, не может быть журналистом.

— Думаю, есть разная работа и в спецслужбах. Можно быть в спецслужбе и бороться с режимом. Такое тоже известно. Гораздо большее раздражение вызывают люди, которые боролись на баррикадах, а потом стали политтехнологами. Но у Константинова вся его предыдущая деятельность была изучением жизни, практики. Я пролистал одну его книгу и узнал такое о тайнах человеческих отношений, о чем даже не подозревал, он не просто меня обогатил, я на многие вещи посмотрел иначе.

— Однако считается, что если человек одновременно работает на спецслужбы, он нарушает журналистскую этику тем, что действует не в интересах всего общества, а, прежде всего, в интересах своей службы.

— Это сложно. Есть же у нас Кобаладзе. Он был телевизионщик-профессионал, но одновременно работал во внешней разведке. В чем тут, на мой взгляд, вопрос? Человек оставался журналистом или работа в СМИ была лишь прикрытием. В этом все дело. Сегодня появилась более серьезная опасность.

Вот пример. Приезжаю в один из областных центров. Я дружил с губернатором, он был популярен, имел авторитет. Встречаюсь с журналистом, с которым у меня доверительные отношения. И вдруг он говорит, что губернатора больше не изберут, уже существует некая команда, она давно уже платит зарплату кое-кому и двойную зарплату — людям действующего губернатора. А губернатор об этом и не догадывается.

Я сказал губернатору, что он в опасном положении. Он не поверил. И разгромно проиграл. Пиарщики щедро оплачивали нужных работников СМИ. Это во многом содействовало потере доверия общества к прессе, кого-то отвратило от профессии.

— И что особенно грустно: такая обстановка, как мне кажется, упорно нагнетается сверху. Не так ли?

— Был такой министр печати Михаил Юрьевич Лесин. Из десяти министров, которые занимались печатью на протяжении моей профессиональной биографии, он был самым молодым, модным и пробивным. Появился он в тот период, когда легко можно было пройти в «дамки». Еще вчера человек работал инженером по свету в одном из цехов Гостелерадио и вдруг стал владельцем крупнейшей рекламной компании Video International, а затем «в мгновенье ока» — министром.

Если бы Лесин стал на сторону журналистики, какое бы это было счастье! Но он официально заявил, что журналистика — проводник информации, а журналист — некий оператор связи, не более того. Словом, ребята, знайте свое место. Над вами есть люди посолиднее, это — пиар-агентства, которые вам закажут, что надо, и научат, как это сделать, есть политтехнологи, которые точно знают, что нужно президенту, парламенту и народу.

Сегодня настоящая журналистика изгоняется из общественной жизни, на нее не обращают внимания. Правда, и она платит обществу тем же. Однажды телеведущий Владимир Соловьев пригласил меня на съемки передачи «Золотой соловей». Передача началась с того, что депутаты Государственной думы под руководством Андрея Макаревича спели песню «Мы марионетки». Потом выходит обаятельный, в галстуке-бабочке Соловьев и говорит: «А вот еще к нам сегодня прибыл Владимир Жириновский». Тот выскакивает на арену и орет: «Да, вы все воры, вы все украли, и Хакамада, и Немцов, и ты, Соловьев, такой же». Вдруг сверху раздается голос режиссера: «Дубль не получился, надо повторить». Жириновский возвращается на место, а суперталантливый журналист второй раз объявляет: «А вот к нам сегодня прибыл Владимир Жириновский». Жириновский снова вскакивает и кричит: «Да, вы все воры, вы все украли, и Хакамада, и Немцов, и ты, Соловьев, такой же». Опять что-то не получилось, и снова — по третьему заходу.

Я подумал, что, наверное, нет такой страны, где бы парламентарии позволили с собой так обращаться, чтобы пели, что они марионетки, потом участвовали бы в таких шоу… В принципе, это игра, ну, подурачились, поиграли, но это игра, которая навязывается обществу вместо серьезного разговора, вместо серьезного отношения к гражданам своей страны. Запись продолжалась семь часов, я ушел где-то в середине.

Если говорить о сегодняшнем телевидении, то, думаю, журналистики там совсем не стало. В целом в СМИ, по исследованиям ученых, осталось 7—8 процентов журналистики, все остальное — другие жанры: реклама, пиар, политтехнологии, компромат в разных видах. Многие газеты выживают исключительно за счет заказных материалов.

— Справедливости ради заметим, что не только мы страдаем от этой болезни.

— Согласен. Французский еженедельник «Экспресс» провел анализ положения дел в современном телевидении. Выводы такие: из телевизора можно сделать совершеннейшее орудие глупости, безумия, пытки, отупения, телевизор может быть идеальным орудием воспитания пассивности народа. Но телевидение может стать и великим орудием просвещения, средством распространения культуры и освобождения человека. Телевидение может приносить радость, смягчать скуку дней в старости, оживлять досуг молодежи, крепить семейные узы, сближать народы и т.д.

Соединение с рекламой придает телевидению совершенно новое качество, и, как отмечает В.Кара-Мурза, сейчас главным является рынок образов, который диктует свои законы. На Западе сегодня реклама дает 75 процентов дохода газет и 100 процентов дохода телевидения. В конце 1980-х годов на американском телевидении плата за передачу 20-секундного рекламного ролика во время вечернего сериала составляла в среднем 67 тысяч долларов, а во время популярных спортивных состязаний — 345 тысяч долларов. Показ 30-секундного ролика во время финального матча чемпионата США по американскому футболу оказался рекордным — полтора миллиона долларов.

Трагедия российского телевидения произошла в тот момент, когда впервые на телеэкран пришла реклама и когда было принято роковое решение (я тогда был членом коллегии Гостелерадио) о том, что Гостелерадио получает за минуту рекламы 2 тысячи рублей (деньгами той поры, разумеется, хотя уже тогда минута рекламы реально стоила 40—50 тысяч долларов). Все остальное причиталось редакции, программе, которые эту рекламу нашли и разместили у себя. С этого начались все беды, войны на телевидении. Убийство Влада Листьева тоже, вероятно, произошло из-за этих «рекламных» денег, исчисляемых сотнями миллионов долларов.

Превращение даже новостей в шоу влечет за собой превращение граждан в потребителей и отвечает интересам тех, кто у власти, позволяя им существовать бесконтрольно, поскольку политическая активность населения снижается. Гражданин-потребитель политически пассивен, инертен, что способствует манипуляции сознанием аудитории. Телевидение берет валом, напором, бесчисленными повторами и сменой ярких картинок, гипнотизируя зрителя, завораживая его. Телевизионный гипноз делает человека более внушаемым. Обладая такой силой воздействия на людей, российское телевидение, в отличие от американского, не позволяет человеку чувствовать себя хорошо, защищенно, как раз наоборот, оно создает мрачную картину мира.

Ярко выраженный катастрофизм нашего телевидения — не случайное явление. В период нестабильности опасность массовых возмущений довольно велика, и нагнетание негативной атмосферы через телевидение приводит к подавленности и социальной пассивности зрителей. Телевидение, выплескивая на аудиторию поток «чернухи», подавляет волю людей к сопротивлению, к критической оценке реальности. После телевизионных картинок-«ужастиков» реальная жизнь начинает казаться не такой уж страшной.

Результатом многолетнего нагнетания отрицательных эмоций стала острая потребность в позитивной картине мира. Но эту потребность зрителя умело подменили потребностью в мифе, потребностью в наркотике.

— Но вернемся к телевидению. Как Вы думаете, имеет ли перспективы местное телевидение в условиях, когда все федеральные каналы дуют в одну дуду? Сможет ли оно не поддаться этому поветрию?

— Сегодня во многих регионах очень высокая интеллектуальная потенция, но все замкнули на Москву якобы потому, что информационный и интеллектуальный уровень в регионах крайне низок. Неправда! Возьмите Ханты-Мансийск, Сургут, Тюмень. На местном телевидении подлинной журналистики гораздо больше, чем на общенациональных каналах.

У студии Ханты-Мансийска «Югра» — 23 часа собственного вещания. «Югра» снимает телевизионные сериалы и продает их в другие регионы. Там не только интеллектуальный потенциал, там финансовый потенциал появился. Думаю, что не далек тот день, когда та же «Югра» начнет вещать на всю Россию, а через спутники и не только на Россию. Уверен, что благодаря быстрому развитию новых технологий журналистика обязательно вернется на телевидение. Тогда мы сможем увидеть на своих голубых экранах множество интереснейших людей с новыми мыслями, идеями и программами. Тогда можно будет говорить о чем-то похожем на информационную революцию.

— Не слишком ли смелое утверждение, имею в виду слово — «революция»?

— Может быть, Вы правы. Но давайте порассуждаем на эту тему. Я много лет дружу с немецкими журналистами. Когда они начали «топтать» Коля, я сказал: «Какие вы, немцы, бессовестные. Столько Коль для вас сделал, объединил Германию и все прочее, а вы сейчас вот так на него нападаете». Они отвечали: «Это вы, русские, дурные, потому что у нас таких, как Коль, в поле общественного мнения может быть 100, может быть 200, может 300 человек, и весь народ их знает, знает этих людей, которые для общества прозрачны и полезны. А у вас как один кто-то появится, так вы ему бьете поклоны до пола, и никого другого у вас даже в бинокль не разглядишь».

Разве они неправы? Как к политическим деятелям приходит известность? Прежде всего, благодаря телевидению. А что у нас сейчас? На нескольких каналах — «Кривое зеркало» Петросяна, жмешь на одну кнопку, на другую — везде он со своей группой, со своей супругой. Есть еще политическое «Кривое зеркало» — десяток политиков от Жириновского до Хакамады. Новые лица практически не появляются, во всяком случае, так часто. Мы не видим людей с оригинальными точками зрения, с программами, способными что-то изменить. Когда будет возможность регулярно видеть и слышать таких людей, наша политическая жизнь станет богаче и содержательнее.

— В результате, скажем так, неточных действий правительства в отношении льготников пошатнулся авторитет государства. Конечно, виноваты, прежде всего, те, кто писал и принимал этот закон. Но почему журналисты заблаговременно не подняли крик по этому поводу, чтобы государство не сделало неверного шага? Может быть, им этого не позволили? Наверное, произошло так потому, что власть не видит в оппонентах людей, которые им помогают.

— В любой европейской стране перед этим, наверное, была бы общенациональная дискуссия, которая проходила бы не один год. Оппозиция наверняка вела бы себя крайне агрессивно, в ходе этих общественных баталий выявились бы все проблемы, которыми чревата отмена льгот. Пресса могла бы тут здорово поработать. А глава государства собрал бы все точки зрения и сказал бы парламенту: «Вот видите, сколько вам дельного насоветовали. Теперь думайте, взвешивайте, сопоставляйте, ищите разумные компромиссы».

Ну, а у нас по привычке решили до основания срыть старую систему льгот, ничего толком не обсудив, не объяснив, не поняв. Если бы пресса два-три года работала по этой теме, можно было бы поднять массу вопросов, которые только сегодня мы себе задаем. Пресса перестала работать как трибуна нации.



— Я думаю, что СМИ должны быть нацелены еще и на создание в обществе консенсуса, согласия. Когда можно проводить реформы? Тогда, когда есть согласие у власти и народа. Реформы всегда ущемляют чьи-то интересы. Надо людям разъяснить, ради чего это делается. Если для общего блага, для будущего, то с этим можно смириться. Кто должен взять на себя эту деликатную обязанность? Пресса. А мы привыкли всегда и во всем искать врагов.

— Это очень опасно. Журналистика должна давать возможность высказывать разные точки зрения, критиковать представителей власти, но, согласен, она обязана работать и на консенсус, вести дискуссии, сопоставлять позиции, чего у нас тоже пока нет.