Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга Затмение Пролог Ноябрь 1916 года. Россия




страница1/40
Дата06.04.2017
Размер6.69 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   40
Враги народа

Затмение

Эльвира Воин
e-mail: goldenwolf2013@mail.ru













Посвящаю всем замученным, униженным, уничтоженным

в советских лагерях.

Вечная вам память.

Враги народа
Книга 1. Затмение
Пролог
Ноябрь 1916 года. Россия.
Гремит, разрываясь миллионами снарядов и сломанных судеб, Первая Мировая война. Начатая с таким энтузиазмом и верой в скорую победу, уверенностью в своей правоте и верности действий, она вскоре заставила людей понять истинное положение дел. Все эти два года Россия пробиралась через тернии серьезных испытаний на прочность, через многочисленные подлости и засады, собственные промахи и колоссальные ошибки. Но вот теперь, наконец-то, помощь извне пришла. Тяжелейшим трудом, мудростью, хитростью генералам все-таки удалось добиться хороших поставок оружия, боеприпасов и другого необходимого во время военных действий обмундирования от своих союзников. Теперь российская армия получила мощный перевес перед немцами. Генеральская верхушка уже проработала новую, наступательную тактику, которая позволила бы в короткие сроки резко отбросить врага на внушительное расстояние, а то и вовсе положить его на обе лопатки. Единственное, что нужно было для этого, чтобы в стране все было спокойно до весны. Весной должен состояться решительный бой, а пока приходилось только ждать. Это было известно многим.

В это время, когда русские затаили дыхание, дабы не спугнуть удачу, немцы через свою шпионскую сеть прознали о крупных поставках оружия в армию России. Вильгельм II, по сути, и начавший всю эту заваруху, совсем не желал отдавать бразды правления театром военных действий в руки Николая II, и, несмотря на то, что они были родственниками, ненависть к «этим русским» загоралась в его душе все больше, полыхая негасимым пламенем. Будучи безукоризненным стратегом, обладая циничным и изворотливым умом, Вильгельм заранее подготовился к этой критической минуте. Он выстраивал шахматную партию достаточно долго, и теперь не собирался отказываться от своего триумфа. Этот человек собрал вокруг себя тех, в ком был уверен на все 100%: фанатично настроенные, лишенные всяких моральных и нравственных ограничений, живущие не по совести и чести, а по подлости и лжи, такие люди были очень выгодны Вильгельму, ведь поманив деньгами, славой и властью, их можно было использовать, как марионеток, верша свои дела.

Так, на особом счету у Вильгельма была группа так называемых русских большевиков, во главе которой состоял Ленин. Это только спустя годы вся правда выйдет на чистую воду, но до этого, ее удавалось ловко прятать, а обладающих информацией и желающих ее раскрыть, быстро убирать.

В январе 1921 года Эдуард Бернштейн, лидер правого сектора немецкой партии социал-демократов, публикует статью, в Форвертс, в которой сообщает, что из достоверных источников ему стало известно: российские большевики получили от правительства кайзера Вильгельма II крупную сумму денег, свыше 50 миллионов золотых марок.

Разумеется, эту статью поспешили опровергнуть коммунисты, они всячески угрожали автору, запугивали его, на что Бернштейн спокойно ответил в следующем выпуске журнала, что уверен в своих словах, и если это клевета, большевики могут подать на него в германский суд или в суд Социалистического интернационала. Почему-то ленинское окружение умолкло сразу же, и это дело было замято.

О финансировании кайзером большевиков говорят и архивные документы. Так 6 июля 1915 года статс-секретарь фон Ягов направляет телеграмму в Министерство финансов: «для революционной пропаганды в России требуется 5 миллионов марок» (док. №4). 30 сентября этого же года Ромберг подает отчет рейхсканцлеру, в котором указывает на программную беседу Ленина и Кескюла о будущем обеих стран после революции в России. Ленин обещает, что будет подписан губительный для России Брестский мир, а также будет совершено много других серьезнейших уступок, удобных Германии. 21 декабря 1915 года в аппарат рейхсканцлера приходит телеграмма: «для полной организации революции в России требуется около 20 миллионов рублей» (док. №7).

О том, что большевики собираются заключить Брестский договор с Германией, становится известно широкому кругу лиц. Поднимается шум, который Ленинское окружение всеми способами старается унять, уверяя, что договор не будет подписан. Говорил Ленин это настолько убедительно, что ему поверили. В 1917 году, вопреки обещаниям и уверениями, Брестский мир был все-таки подписан1, в итоге Россия отдавала немцам Прибалтику, Украину, Финляндию, восстанавливала торговый договор, который бал разорван в 1904 году, вводила крайне невыгодные для России таможенные тарифы, уступала Турции Карс, Ардаган, Батум. Россия должна была выплачивать огромную контрибуцию. Но даже после этих уступок Германия продолжала оттяпывать у России куски послаще. Кроме Германии, на Россию накинулись Франция, Англия, Италия, США и другие западные державы, надеясь успеть урвать свое. Россия встала на колени, но об этом уже никто не смел говорить вслух, Ленин создал систему военного коммунизма, где всякое усомнение в непогрешимости лидера каралось жестоко, очень жестоко. Полились реки крови, потоки репрессированных, стали применяться изощренные пытки и методы запугивания. Началась полная анархия, хаос. Страна трещала по швам. И, если бы Ленина не ликвидировала рука Проведения, не известно вообще, чем бы все это закончилось. Хотя и то, что творилось последующие десятилетия обещанными свободами и счастьем народным не назовешь точно. Но, хотя бы некоторые территории удалось вернуть.

Еще в начале 1917 года, лидеры Временного правительства получили информацию о том, что Ленин – немецкий шпион. Его задача – повернуть оружие России против нее же, и позволить немцам разгуляться в полную силу, не переживая о возможном поражении, ведь, если бы тогда, в апреле 1917 года наступательная акция со стороны России все-таки совершилась, Германии грозил бы серьезный кризис, как военный, так и экономический. Временное же правительство совсем не собиралось раздаривать Россию, а напротив, намеревалось закончить войну с удобными для себя условиями. Германии, разумеется, это было не на руку, поэтому Вильгельм делает все, чтобы на место Временного правительства поставить своего человека. «Этот безумный фанатик нам еще будет полезен…», так говорил Вильгельм про Ильича и был прав.

Шаткое затишье в России раскололось с приездом вождя пролетариата. 2

Тут же всюду появляются слишком активные люди, провоцирующие народ на радикальные действия. В одном городе мужичок неистово выкрикивает громкие лозунги, распаляя толпу. В итоге разгневанная толпа гремит: «Где вожак, веди нас». Волна народная, сметая все на своем пути, несется к «Крестам», освобождать политических заключенных. На Выборгской при активном участии другого оратора, толпа разгромила полицейский участок, на Знаменской площади появилась громкоголосая женщина, которая долго держала речь, призывая людей вооружаться и убивать. Думаете, это кто-то из народных героев? Нет. Все те же лица, которые так часто мелькали в немецком посольстве и так обильно кормились с руки немецкого правителя: к «Крестам» народ вел М.И. Калинин, на Выборгской выступал И.Д. Чугурин, ученик ленинской школы в Лонджюмо, а та активная женщина – не кто иной, как А.И. Круглова, почти что правая рука Ленина.

Более всего провокаторы старались на фронте, где солдаты уже давно устали от бомбежек, от войны. В итоге, народ озлобился до крайней степени, все чаще стали происходить чудовищные преступления, люди напоминали стаю зверей, забывших о том, что когда-то они звались «люди». Видя эти эксцессы, даже циничные большевики вопрошали: что делать, это уже не революция, это беда! Но Ленин спокойно отвечал: «Нечеловеческие условия жизни низвели положение российского труженика до положения скотины. Именно поэтому его протест не может не принять буйных форм и неизбежно выливается в тупое отчаяние, либо в яростные взрывы дикой мести». «Мы никогда не забываем политической неразвитости и темности крестьян… но если бунты начались, революционеры не могут пройти мимо этих протестных выступлений. Свой долг они видят в том, чтобы не отворачиваться брезгливо от эксцессов, а организовывать эту массу….». «Давайте направим свою ненависть на правительство, а для этого организуемся, сговоримся с рабочими других городов, устроимте посерьезнее демонстрацию…» (Полн. Собр. Соч. Т. 1, стр. 241, 301, 309-310, 397, 403, 409, 528 и др.).

Когда даже видавшие виды вояки в ужасе взирали на кровавые бойни, Ленин и его окружение потирали ручки, более того еще сильнее распаляли народ, хотя вполне уже можно было провести революцию более тихими путями, но им это было не нужно. В это время Людендорф пишет: «Посылая Ленина в Россию, наше правительство принимало на себя особую ответственность. С военной точки зрения это предприятие было оправданно, Россию нужно было повалить». Повалили.

В Украине откуда ни возьмись появились сепаратисты, которые устраивали бунты, чтобы расколоть страну на десятки отдельных республик. Россия разваливалась на глазах. 3

Ко всему этому была долгая подготовка. С 1905-6 годов СМИ проводили хитрую работу по разложению духовно-нравственных устоев страны. Массировано внедрялись в сознание народное искаженные образцы поведения, как норма. В газетах больше не публиковалось что-то доброе, позитивное, напротив, убийства, насилия, пьяные разборки расписывались, как романы, и многие люди клюнули на эту удочку, подобрав брошенную им приманку. За делами по убийствам следили, как за действием увлекательного сериала. Тот тут, то там открывались притоны, подставными человечками устраивались массовые дебоши. Все это вперемежку с потоком агитационных листовок, сделали свое черное дело.

А царское правительство наблюдало за этим, как кролик за приближающимся удавом. Можно было предпринять решительные меры, можно было спасти Россию, можно было облегчить жизнь народа, чтобы не было повода для эксцессов. Но власть как-то отделилась от всего, стараясь не замечать реальности. 4

В это время Ленин закручивал гайку все плотнее. Теперь он взялся уничтожить веру, как таковую.5 Почему? Два ответа: во-первых, когда человек живет искренней верой, не фанатичной, это другое, но настоящей, то он имеет мощнейший духовный стержень, который заставляет его осмысленно относиться ко всему, что видит, задумываться, анализировать.

Вторая причина ярой ненависти Ленина к религии заключалась в его личных духовных изъянах. О том, какие страсти его раздирали, говорит уже то, что в 1921 году по приказу вождя был открыт Дом Лаборатория, в которой, опираясь на метод З. Фрейда, развращали детей. «Ученики» от 3-5 лет подвергались всевозможных пагубным опытам, таким образом, Ленин мечтал создать общество без предрассудков и границ, свободное не в самом лучшем смысле этого слова. Те, кто, понимая порочность метода, отказывался участвовать в этом, становился мишенью удара ЧК. Дом Лаборатория функционировал до 1924 года, под предводительством Веры Шмидт, после смерти вождя был немедленно закрыт.

Карусель завертелась в бешеном темпе, и остановить ее уже было невозможно. Вильгельм торжествовал. Но он недооценил своих марионеток. Получив власть в России, они мечтали теперь о власти во всем мире. В 1918 году революция грянула и в Германии, но там власть поделили другие. Ленин расстроился.

Измученная, истерзанная Россия! Сколько же выпало на твою долю страданий, испытаний на прочность. Еще больше ждало впереди….

Да, многое в царской России было неверным, фальшивым, ложным. Многое выводило людей из себя. У руля, как и всегда находились те, кто плевал на Россию, плевал на народ. При таком подходе переворот был неизбежен. Но беда как раз состояла в том, что этой энергией воспользовались те, кому было еще больше плевать на народ, те, кто, прежде обещая всевозможные блага, в итоге сгнобили миллионы честнейших людей в тюрьмах, расстреливая, как собак. Народ мечтал о свободе, а получили сплошной лагерь, где порушено все Святое; ждал покоя, а нашел бесконечный страх и животную затравленность; верил, что, наконец, пребудет справедливость, а увидел полный беспредел.

Обещания не выполнены, надежды убиты. Страна всего за год стала одной из самых отстающих, а ведь прежде звалась Державой….

И все это бедствие началось с фразы, которую рука «вождя пролетариата» ловко вывела в своем дневнике: Der Sturm naht.6




Враги народа


1919 год. Россия.
Маленькая, отдаленная от центра деревенька начинала свой новый, трудовой день. Солнце еще только медленно поднималось над землей, окрашивая багрянцем зеленеющие поля, луга, леса. Вдали таинственно серебрилась полноводная речка, и в кронах берёз гулял вольный апрельский ветерок. Красота. Кто бы мог подумать, что в это время, когда природа беспокойно просыпалась после долгого, зимнего сна, когда птицы выводили трели о надежде, радости и любви, в огромной стране, происходили чудовищные вещи, Россия, прежде такая непобедимая, была поставлена на колени силой чудовищной, беспощадной, страшной. Она пока еще не успела во всей своей мощи добраться до этого тихого места, благодаря дальности расстояния, и местные жители еще не вдохнули угара революционных преобразований, а просто ждали, что будет дальше, жили, работали на износ, мечтая, что в скором будущем, мир и покой воцарятся на их земле. Но так было только пока, то есть совсем недолго.

На солнечной полянке, возле старой, покосившей избы играли три мальчугана. Им было по пять-шесть лет, и сейчас они наслаждались этой почти беззаботной порой, сотканной из счастья. Полностью погрузившись в свою игру, ребята не заметили, как в деревню пришли чужие, о чем оповестили разрывающиеся от лая дворовые собаки. Первым очнулся старший, Васька, коренастый, подвижный паренек.

- Смотрите, смотрите, какие-то люди идут, по виду городские, да много как их! Странные только они, мне кажется, совсем недобрые.

- Так, они в твою избу идут! - воскликнул его друг, Серега, светловолосый паренек с задорным личиком. – Гляди, как озираются по сторонам, действительно странные типы.

- Пойдем, посмотрим? – отозвался третий, самый младший из всех, его звали Петькой.

Заинтересованные неожиданным вторжением незваных гостей, друзья побежали в сторону избы, подслушать, подсмотреть. Но уже за несколько метров до мальчишек донеслись громкие крики, ругань, казалось, рушат мебель.

- Выметайтесь отсюдова, сказано вам, контры, вы поганые, не понимаете с первого раза, - ревел полупьяный мужской бас.

- Да куда ж мы пойдем, ироды окаянные! – голосила хозяйка старушка, Клавдия Петровна, бабушка Васьки. - Понятно, что вам нужно здание, но нам-то куда? Неужто на улицу теперь? Это ли обещала ваша революция?

Ответа не последовало. Кучка озверелых пришельцев молча вышвырнула старушку, не дав ей даже собрать вещи.

- Дайте хоть иконы заберу, да одежду внуку, - уже просительным голосом взмолилась женщина.

- Иконы? Ха! Не положено советскому человеку в богов верить!

В уголке стояли маленькие иконки, которые передавались из поколения в поколение в течение многих лет, которые так берегла хозяйка, которые в тяжелый час только и давали утешение и помощь. Теперь же незваные гости в бешенстве кинулись в тот угол, и, не успела несчастная женщина опомниться, как размели все с яростью и ненавистью, растоптав, разломав.

В эту минуту в избу кинулся маленький Васька. Никогда в жизни он не видел свою любимую бабушку такой слабой, раздавленной и измученной. Впервые за свою короткую жизнь Васька бросился на обидчиков с кулаками, ненавидя чужаков всей душой. Но его страстный порыв был пресечен в одночасье. Обоих, бабушку и внука вышвырнули, как щенков за порог, и собравшаяся уже возле дома толпа, напуганная, недоумевающая, подобрала изгнанных, пытаясь как-то утешить.

- Что там за бандитизм! – взревел Митька плотник, сжав покрепче захваченную по пути внушительного вида дубину.

Но когда он с другом собрались уже навести порядок, на улицу вышел один из городских, видимо, среди всех он был за главного. В отличие от своих соратников, громил, этот, неказистый с виду мужичок с хитрым, хищным взглядом, надел на себя маску вежливости и учтивости, заговорил он в лучших традициях ораторского мастерства:

- Граждане крестьяне! Все мы знаем, что в стране произошла революция. Сколько столетий вас эксплуатировали буржуи, богатеи, вы пахали на них, а они только по балам разъезжали, вы голодали, а они издевались над вами! Теперь этому кошмару настал конец, теперь вы – свободные люди! Товарищ Ленин так объясняет суть новой власти: фабрики рабочим, а земля крестьянам. Поймите, теперь вы хозяева на своей земле, теперь вам никто не указ, работайте, радуйтесь, вот ваше счастье!

По толпе прошла глухая волна одобрения. Будто бы большинство уже и забыло, свидетелями чего только что были, и только Митька смело задал логичный вопрос.

- То, что вы говорите, это, конечно, хорошо. Но вот что сейчас было? Получается, вы выгоняете людей из собственного же дома и хуже того, унижаете и швыряете, как котят? Что ж у вас слова и дела не сходятся? Чем же вы тогда лучше помещиков?

Оратор сверкнул в его сторону проклинающим взглядом, тот же взгляд плотник поймал и от всей группировки, но разговор глашатай продолжил в том же подчеркнуто вежливом тоне:

- Поймите, товарищи, нам нужно здание для устройства в нем сельсовета. Не на улице же нам председательствовать? Свободных зданий нет, но есть кулаки, которые жируют, которые живут лучше вас всех, вот, пусть они и делятся, помогают революции, если хотят после сливки снимать с нее. Из кулаков в деревне только несколько семей, этот дом – один из них, его мы и выбрали.

- Да какие ж мы кулаки? – удивилась Клавдия Петровна. – Мы же чуть ли не нищие, всё, что у нас есть, это полудохлая, тощая коза и пять куриц. Всё! В доме шаром покати, пусто, деревянные лавки и стол. А пашем, за десятерых. Всю жизнь на государство ваше работали, все руки стерли в поле. На войне муж и трое сыновей полегли, невестка погибла, один сын только и остался, контуженным с войны вернулся, и тот теперь до ночи в поле, да внучок малолетний. – Старушка не сдержалась и расплакалась от такой несправедливости.

- Вот именно. Коза, курицы. А у других и этого нет. Не так ли? – победоносно указал оратор.

- Точно, они хорошо живут! Я вон давеча просил денюжкой подсобить, а бабка не дала. Кулаки, они и есть кулаки! – прошамкал какой-то пьянчужка.

- Да, как тебе не стыдно, Степан! У тебя ничего нет, потому что ты пропил всё, и работать ты не привык. Сколько раз я тебе помогала, так ты и не помнишь ничего доброго!


В тот момент, когда толпа гудела на все лады, со стороны речки со всех ног в их сторону бежал старенький человек в черной рясе, местный батюшка, отец Иоанн. Кто-то из мальчишек рассказал ему, что происходит в доме Авдеевых, и он тут же бросил свою любимую рыбалку, поспешив к месту конфликта, батюшка надеялся, что сможет помочь чем-то.

- Люди, Православные! – еле переводя дух, прогремел он. – Да что же это такое творится? – обращаясь к городским. – Откуда в вас столько злобы, ненависти? Пришли в дом чужой, хозяйничаете в нем, хоть бы старушку устыдились!

- Эй, поп, - бросил оратор, перемигнувшись со своими, которые плотным кольцом окружили своего предводителя, - ты бы лучше шел отсюдова по добру по здорову. Знаешь кто у нас следующий по счету? Ты. Ты у нас кулачок, которого потрясти хорошенько нужно. Храм твой потрясти, золотишко может и найдем. Вы, поповский род, вообще враги народа…. Вон, в соседнем городе митрополита припугнули, так он как бежал, аж пятки сверкали, ой как бежал, аж червонцы из карманóв повыскакивали… Ха-ха-ха….

Батюшка аж задохнулся от возмущения. Такого сволочизма он еще никогда не встречал, хотя за свои восемьдесят три года повидал всякого.

- Во-первых, да будет тебе известно, молодой человек, что не стоит мерить всех по одному-двум. Если кто-то из нашего чина и позорит имя Церкви деяниями своими, жаждой наживы или трусостью, то это на их совести, им перед Всевышним втройне отвечать. Во-вторых, с каких пор Церковь стала врагом народа, вы ведь не отдельных лиц во враги записали, а всю веру, я правильно понял? Во все времена Богу врагом был только дьявол. Так от кого вы тогда пришли, от него ль? Посмотрите на себя, в вас же уже не осталось ничего человеческого! Глаза залили и пошли душегубствовать, думаете, вычеркнули Бога из своей жизни и потом вам ничего не будет? Ошибаетесь. Будет и еще как. Одумайтесь, опомнитесь! Вот, вы решили и меня сейчас запужать. Думаете, напужали? Ничего подобного. Я столько повидал на своем веку, что меня ничто земное не собьет с выбранного пути. Тем более такие негодяи, как вы! А вот Клавдию не троньте! Она – человек кристальной души, честнейший, настоящий, вам не чета. Пришли властвовать, пожалуйста, но только по закону человеческому, а не по закону зверей. Извинитесь перед женщиной и идите с миром.

- Да ты что поп, обезумел нечай?

Несколько городских направились к батюшке, желая проучить за дерзость, но тот даже глазом не моргнул, зато вовремя спохватился Митька, своим грозным видом показав, что пусть только попробуют тронуть батюшку, несколько мужиков также были на стороне правды. Глашатай, оценив ситуацию, махнул своим, чтобы отошли... на время….

- После разберемся, - процедил сквозь зубы он и, повысив голос, добавил: – Крестьяне, запомните, советская власть она уже пришла, хотите вы того или нет, и пришла она для того, чтобы вам помочь, защитить от эксплуататоров, от обманщиков разного рода, чтобы вам же и жилось хорошо…

Говорил он еще долго, красноречиво, как-то по-книжному, как крестьянский люд и не слышал никогда. Теперь среди людей пошло разделение. Кто жил по совести, чести, оставался при первоначальном мнении: они понимали, что за сладкими речами новоприбывших таится яд, и, что с их приходом житья не будет. Другие, из тех, кто любил выпить и оттого не имел в доме ничего, были, наоборот, за городских. Третьи находились в сомнении, не могли определиться, вроде бы и говорят хорошо, но и уже успели проявить себя не с самой лучшей стороны. Но этого только и ждали городские, они поняли, что останутся здесь надолго, отпора, как во многих других селениях они не встретили.
2.
День клонился к закату. Клавдия Петровна с Васькой разместились у отца Иоанна. Батюшка долго не мог успокоиться, все рвался в драку, чего за ним вообще никогда не наблюдалось, ему было больно не за себя, а за Бога, за Церковь, за Клавдию, за людей, которые покорно опустив головы, смолчали, испугавшись массовости прибывших и грядущих проблем.

- Вот из-за того, что мы так разрознены, всегда боимся всего, нас и давят и будут давить. Чувствую, что эти молодцы нам еще покажут, а мы молчим, а мы терпим. Всегда возмущаюсь этому качеству народному! И особенно тому, что и саму веру давно уже смешали с этим послушанием. Скажи, Клавдия, ну почему так, откуда это вообще взяли, зачем, для чего? Я сам священник и не могу понять, что творится, что творилось. Христос учит нас ведь не покорности рабской, нет, а мудрости, чистоте, взаимопомощи! Ох, как тяжко мне, сколько неправды, несправедливости со всех сторон!

Клавдия удрученно кивала в знак согласия, то и дело, смахивая набегающие слезинки, и беспокойно смотрела в окно, понимая, что в деревню пришла беда. Завидев вдали сына с друзьями, возвращающимися с полевых работ, Клавдия Петровна заплакала еще больше, понимая, что сейчас будет. Она выбежала ему навстречу, стараясь взять себя в руки.

- Мама, что с тобой? – удивился сын Клавдии Петровны, Александр. – Кто обидел?

- Да, сынок, там такое. Там революция…

- Ах, да я знаю, слышал. Ну, так что же здесь страшного, наоборот, радоваться нужно, что теперь равенство будет, во всяком случае, так в народе говорят. Ну, что же ты плачешь? Мы же не банкиры, какие-нибудь, это им плохо теперь.

- Сыночек, они нас кулаками объявили. Из дома выкинули. Иконы растоптали, сказали, что советский человек не должен в Бога верить…

Александр нахмурился.

- А вот это уже серьезно. Пошли, – обращаясь к друзьям, Андрею и Михею, тоже мрачно задумавшимся: – Ребята придется навести порядок. Я им дам, кулаки… в Бога не верить… Нехристи!

Сердце Клавдии Петровны больно защемило в предчувствии непоправимого, чего она не могла остановить.

Мужики во главе с Александром пинком ноги отворили дверь. За столом сидели городские и распивали самогон, обильно закусывая. Видимо, уже подсуетились местные из тех, кто готов услужить любой власти, руководствуясь правилом: кто в силе, тот и хороший….

Городские, уже в достаточном подпитии, подняли на вошедших налитый кровью взгляд. По этому взгляду было ясно, что мирной беседы не будет.

Первым разговор начал законный хозяин дома.

- Вы по какому праву ворвались сюда? Нельзя было по-человечески что ли, или храбрые только баб погонять, да старушек с детьми? А ну, попробуйте на мужиков пойти. Струсили? Иконы кто разбил?

Александр негодовал. В душе что-то яростно металось, гнев, отчаяние, боль за порушенную Россию, за то, что опять обманули народ, за то, что теперь творится полная анархия, и ее усмирять можно только силой.

За столом сидело девять человек во главе с предводителем. Тот медленно привстал и произнес, делая ударение на каждом слове.

- Запомни собака, с Никанором никто не смеет так говорить.

Александр не успел среагировать, слишком быстро все произошло: этот, назвавший себя Никанором, схватил лежавший на столе нож и кинулся на него, ранив точным, твердым ударом опытной рукой палача. Друзья сразу же смекнули в чем дело, и бросились на преступника, но тут подоспели подпитые «товарищи».

- Что ж вы делаете звери! – как гром прогремел чей-то до боли знакомый голос.

«Только не он!» - подумал Александр, уже теряя сознание, - «отец Иоанн, зачем он пришел!..»

Батюшка не смог усидеть на месте. Он забыл о своих преклонных годах, о ревматизме, который мучил уже лет так тридцать, обо всем на свете, просто он понимал, что происходит самая большая несправедливость, и он не сможет называть себя больше служителем Божьим, если отсидится в тихом местечке даже не попытавшись помочь своим духовным детям. Да. Далеко не все церковнослужители на его месте поступили бы также, но это уже не Божьи люди, а лицемеры, прикрывающиеся именем Бога, а отец Иоанн никогда не был лицемером.

- Господи Иисусе, помоги, поддержи меня немощного!

Быстро перекрестившись, батюшка бросился в самую гущу драки и успел отвести контрольный удар ножа, который летел в сторону упавшего Александра. Никанор не ожидал такого, и второй удар был уже направлен в батюшку, но и этот удар отец Иоанн резво отбросил каким-то неизвестным ни в каких из существующих боевых методик способом.
- Вот это да! – сам себе удивился Иоанн и кинулся дальше.

Андрей с Михеем не щадили себя. Раненные они дрались, как тигры, но и противники были не промах. Спасало повстанцев то, что городские были уже слишком пьяны, чтобы следить за координацией своих движений, самым трезвым из них был Никанор, но его вывел из рабочего состояния отец Иоанн, а остальные вскоре сами выдохлись, всплеск энергии подошел к концу.

Поняв, что полной победы, ради которой приходили все равно не добиться, деревенские решили уходить, Александру было совсем худо, и тут уж не до разборок. Пока новая власть очухивалась, друзья вытащили раненного из дома.

Уже смеркалось. В небе мистически сияла полная луна. Она была необыкновенно большой и почему-то, какой-то огненно красной, кровавой. Никогда прежде местные жители не наблюдали такого природного явления, такой неестественной, воинственного вида, луны. С востока подул холодный ветер, и тревожно заухала сова, вспугнутая недавним переполохом.


3.
С трудом Андрей, Михей и отец Иоанн дотянули раненного до дома батюшки. Клавдия Петровна, как увидела раненного сына, опять схватилась за сердце, так что откачивать пришлось еще и ее. Маленький Васька забился в угол, он уже начинал осознавать, что мир гораздо сложнее и суровее, чем ему казалось еще вчера, этот мальчуган повзрослел всего за день, и нещадно корил себя за то, что не мог в такой тяжелый час помочь отцу и бабушке.

Сделав перевязку Александру и напоив его отваром лекарственных трав, которые у Иоанна всегда имелись в наличие, наши герои сели держать совет. Они уже поняли, что поутру им не стоит ждать ничего хорошего, поэтому необходимо сейчас выработать серьезную тактику дальнейших действий. Решили собрать всех, кто на стороне правды. Тут уж пригодился и Васька, он был послан, как курьер с важной информацией, и уже через пять минут, быстроногий мальчуган привел в дом Митьку, который даже и не знал, что Александр ранен, и еще троих мужичков, которых возмутило поведение пришлых. Все горели негодованием, но не знали, что можно сделать против орды возомнившей себя царем Вселенной, нечисти, которая притом имеет хорошую крышу в городе, да и вообще во всей стране. Внезапно лицо Митьки осенила мысль, ему вспомнился недавний разговор на рынке в соседней деревне, когда он ездил продавать картошку.

- Мужики. Я тут от народа слышал, что в соседней губернии собираются такие же недовольные беспределом новой власти, как и мы, похоже, там создается серьезная сила, способная смести таких вот молодцов, которые могут бросаться только на безоружных и только стаей. А что, если туда кинуться? Другого выхода я тогда просто не вижу. Здесь всех перебьют поодиночке, и пикнуть не успеем. Но тут палка в двух концах: женщины не поедут, старики и подавно, а их оставлять на растерзание – грех. У меня отец парализованный, мать больная. Не оставишь. С другой стороны, тут теперь тоже беда, а Александру, Андрею, Михею после драки и вообще житья не будет. Выходит одно: вам троим в деревне теперь оставаться нельзя, вам дорога, а нам здесь придется как-то воевать, за своих бороться…

На несколько минут в доме воцарилась тишина. Иоанн горько схватился за голову, он хорошо представлял, невольным свидетелем каких событий становится, и осознавал, что в данном случае его друзья правы, не стоило рассчитывать, что городские оставят их в покое. Судя по всему, Никанор обид не прощает.

- Да. Надо решаться. Другого выхода, действительно уже и нет, – тихо ответил ослабевший Александр.

- Но как же ты дойдешь, сыночек? – возопила обезумевшая от горя Клавдия Петровна.

- Если я останусь здесь, мама, поверь мне, эти звери уж точно не дадут мне подняться на ноги, они сделают из меня пирожок с мясом и сожрут. Я это понял по сегодняшнему «разговору». Знаешь, такого я совсем не ожидал. А я, глупый, еще недавно так радовался, когда царя свергли, все-таки столько крови у нас выпили эти богатеи. Но пришло зло еще более страшное. Что же это такое!

Александр забылся и резко рванулся в сторону, отчего в глазах потемнело, и он осел по стенке. Хорошо, что друзья поддержали его.

- Клавдия Петровна, – встрепенулся Митька, – не волнуйся, у меня лошадка есть, старенькая, правда, но все же, и телега. Вот пусть ребята ее и забирают в безвозмездное пользование.

- Спасибо, брат, – в один голос ответили трое мужчин.

- Пора собираться, - подвел итог Митька. – Нужно выехать до рассвета. Я вам в помощники племяшку своего дам, он паренек шустрый, дорогу эту знает хорошо, мы не раз с ним в тот край ездили, так что он вас проводит. А там уж, как сам решит, может с вами, а может сюда. – Повернувшись к отцу Иоанну: – Батюшка, вам бы тоже отсюда лучше бежать, не дадут они вам житья. Надеюсь, что не на всей Земле зло поселилось, может, где-нибудь пока осядете, а потом, глядишь и вернуться можно будет…

- Митя, – тяжело вздохнул батюшка, – как же я паству свою оставлю, когда такое творится? Я не могу бежать. Не по-Божески это как-то. Если уж суждено претерпеть, то куда я денусь? С Богом, ребятки. Идите.

- С Богом.

Александр обнял мать, прижал к груди Ваську, и, держась за бок, стараясь не показывать своих мучений и набегающей дурноты, вышел с друзьями в темноту. Дверь за ними закрылась. Где-то вдали заржала кобыла, и послышался скрип несмазанной телеги. Потом стих и этот звук, и вновь на деревню опустилось тягостное безмолвие.


4.
Утро наступило, как и обычно, встречая людей петушиным криком и собачьим лаем. Теплый, апрельский ветерок доносил с полей легкий аромат пробуждающихся травок и цветочков. Небо синее-синее, было причудливо изрисовано мистическими узорами, которые составляли редкие облака. Диво дивное. Глядя на эту красоту, невольно думаешь: как же хочется жить! Но только тихо, спокойно, чтобы никто не мешал жить.

Как ни странно, городские вели себя пока вполне тихо. Только один в восьмом часу утра сел на лошадь и помчался в сторону города.

«В противоположную сторону от ребят...», облегченно подумали наши заговорщики, увидев в окно скачущего всадника. По плану, трое бежавших должны были отъехать уже далеко, во всяком случае, Никанор пока их не достанет.

Увидев, что все тихо, люди разбрелись по своим делам. Митька плотник пошел в свой сарай, он еще не сдал заказ, большой обеденный стол, который обещал сделать одному хорошему человеку из соседнего села. Отец Иоанн ушел в храм, вечером должна была состояться праздничная служба. Клавдия Петровна занялась домашними делами, она решила помочь батюшке навести порядок в доме, а Васька побежал к своим друзьям, Сережке Громову и Петьке Сидоренкину.

Солнце поднималось в зенит.

В двенадцатом часу дня Клавдию Петровну внезапно отвлек от домашних дел нехороший шум за окном. Сердце вновь почувствовало недоброе. Выглянув в окно, она осела: видимо молодчик, унесшийся с такой скоростью утром, привел подкрепление, и теперь по деревне вышагивало несколько десятков сапог, пинающих Землю русскую с какой-то непонятной ненавистью, которую много лет спустя проявят разве только фашисты. Пригнали и автомобиль, который мрачной громадиной стоял у дома Авдеевых. Из дома с самодовольной усмешкой вышел Никанор. После вчерашней пьянки он выглядел плохо: уродующие лицо мешки легли под глазами, на щеке красовался крупный синяк, в суматохе поставленный отцом Иоанном, соломенного цвета жидкие волосы не расчесанной копной сбились на затылке. Никанор прошел вдоль домов, выкрикивая фамилии тех, кто ему был нужен.

- Авдеев. Фомин. Снеговы. Весёлкин.

Услышав свою фамилию, Весёлкин, Митька, по привычке вышел во двор, он не привык прятаться. Потихоньку собралась вся деревня, которая еще не успела, в большинстве своем, уйти в поле. Вышел из храма и батюшка, его фамилию Фомин, Никанор прокричал с особой интонацией.

- Где Снеговы и Авдеев? – нетерпеливо-раздражительно задал вопрос Никанор.

Ответа не последовало.

- Повторяю, где эта контра собачья прячется?! – повторил свой вопрос он.

Опять тишина. Когда атмосфера накалилась до предела, раздался робкий голос Авдотьи, матери Петьки.

- Они уехали…

Услышав это «они уехали», ее супруг, Виктор Семенович, серьезного вида мужичок, недоуменно и одновременно, гневно сверкнул на жену. Он-то знал, куда уехали ребята, но не собирался выдавать односельчан, а жена… Как же так? Прожил с ней столько лет, и не разглядел, кем она была на самом деле. Вот когда проявляется истинная сущность… стукача.

- Куда? – взорвался Никанор.

- Не знаю, - уже пожалев о сказанном, пролепетала Авдотья. – Я ночью видела, как Митька лошадь запрягал.

- Ну, баба дурра, – в сердцах бросил Виктор Семенович. Никогда он словом плохим ее не называл, любил, уважал, а теперь не понимал, как мог так ошибиться. И что на нее вообще нашло? Выдала еще и Митьку…

- Так... Заговор контрреволюционный раскрывается, – пропел Никанор и по привычке оскалился. Такая же гримаса появилась и на лицах его соратников.

– С этими гнидами разберемся. Далеко они не уйдут, – повысив голос: - А вот вы арестованы, - заключил он, обращаясь к Митьке и Клавдии Петровне. – И ты, поп тоже.

- А батюшку то за что? – воскликнули женщины в толпе.

- Мы знаем за что. Эй, чего встали, как вкопанные. Для вас персональное приглашение требуется? Хорошо, будет. А ну, ребята, пригласите-ка этих голубчиков к нам на чаек. Ха-ха-ха!

Услышав команду, стая сторожевых псов в человеческом обличье, швырнула сначала Клавдию Петровну, потом Митьку, а затем и батюшку Иоанна, причем его постарались швырнуть так, чтобы он упал, а после еще и пнули. Так что встать он смог не сразу. Ваську, побежавшего за бабушкой, эти же чекисты откинули, как пушинку и десяток рук в толпе бережно утащили его из этой свалки, дабы еще и мальчонке не досталось. На несколько минут наступила тишина. Эту тишину разрывал только отчаянный Васькин плач. Большая толпа, состоящая из пятидесяти человек, стояла, опустив головы. Животный страх уже закрался в глазах. В головах многих вращалась одна и та же шальная мысль «А что, если… взять лопату, грабли, вилы и показать этим негодяям…» но это была только мысль. Люди боялись. Страх. Источник всех бед. Разрозненность. Беда общества.

Чекисты посадили троих арестованных в машину с решетчатыми окнами, закрыли двери и вернулись к своему предводителю. По их возбужденным, перекошенным звериной ухмылкой лицам было понятно, игра еще не закончена, она в самом разгаре.

- Ну, что товарищи. Революция нуждается в средствах. У нас их нет. Не у крестьян же бедных брать? Вон, товарищи, перед вами шкатулка со средствами стоит. Берите. Революция зовет.

И два десятка натравленных на политучениях, горящих ненавистью ко всему святому и чистому, чекистов понеслись к скромно стоящему деревянному храму, сияющему позолоченными куполами на ярком ослепительном полуденном солнце.

Небо стало затягиваться тучами, быстро, стремительно и неожиданно.

Чекисты не удосужились даже нормально открыть дверь, они выбили ее бешеным ударом ноги. Старенькая, хрупкая, она упала наземь с оглушительным грохотом. Кто-то из толпы дернулся, долг христианина обязывал кинуться на защиту Божьего дома, но предвидев это, Никанор, коршуном следящий за реакцией затравленной толпы тихо, по-змеиному шипяще произнес.
- Не пырхайтесь. Хотите, расскажу вам одну сказку прибаутку? Интересная. В одной деревне, такая же церковка стояла. Богатенькая, золотишка там много была и всякой утвари. А революции денюжки нужны. Ну, так вот, герои революции решили позаимствовать золотишко у церковки этой. А народец пожалел золотишка, взбунтовался. Нет больше этой деревеньки. Вороны доклевывают то, что осталось от нее.

И вновь Никанор разразился диким, демоническим хохотом, поигрывая револьвером. Оставив недоуменных крестьян в состоянии шока, он направился к храму, «помогать» своим.

Люди застыли, как истуканы, а арестованные, видящие все сквозь зарешеченное окно, плакали навзрыд, не в силах выдержать такого зрелища. Только что такие сильные, когда унижали только их, они ослабели, видя немощь свою, когда нежданные гости оскорбляли святыни.

Не прошло и пяти минут, как кто-то из чекистов сбросил с высоты храма крест. Он обрушился, подняв огромное облако пыли, прочно врезавшись в землю, оставив глубокий след. Вскоре вандалы вынесли иконы, подобрав наиболее почитаемые, старинные.

- Холодно у вас что-то. Согреться бы, – продолжал издеваться председатель. – Костер палить будем, а с ним все ваши былые предрассудки. Хватит верить в богов. Где они? А? Вот, смотрите, как эти дощечки гореть будут. И что? Думаете, меня сейчас прям на месте гром разразит? Не разразит. Вот он я, живехонький стою. Ха!

Страшным пламенем взвился костер. Костер из икон. Никогда такого не было на Руси. Во времена татаро-монгольских набегов святыни удавалось сохранить, в период тяжелых турецких войн, храмы оставались, а тут свои, русские пришли... звери. И этому вандализму дал широкую дорогу новый царь, красный царь, который первым подпалил самые почитаемые иконы на Руси в Петербурге в 1918 году, приплясывая у этого костра, дав тем самым пример своим слугам творить то же самое. 78


Только что синее небо, стало мрачным, серым. Солнце спряталось за грозовую тучу. Где-то вдали сверкнула молния. В этот момент раздался крик.

- Клавдия! Клавдия померла!

Эта сильная женщина выдержала все: побои, унижения, страхи, переживания. Но такого ее сердце не вынесло. Еще одной чистой душой на грешной Земле стало меньше. Еще одна душа отправилась в Рай.
5.
Прошло три часа, как отъехал автомобиль с арестантами. Костер погас и теперь дымился, являя собой олицетворенную боль народную. Храм, разрушенный, разбитый, казалось, с укором взирал с высоты своей на людей, слабых в своих пороках, некрепких в трусости и желании спасти собственную жизнь, пусть даже и ценой жизней других.

Люди поспешили закрыться в своих домах. В душах многих гремели бури, так было в семье Громовых: отец Сереги, светловолосого мальчишки, которого мы уже с вами видели, метался из угла в угол. Его жена убитым взором следила за этой эмоциональной вспышкой мужа и полностью понимала его. Как им хотелось сейчас сделать хоть что-то, выйти в противовес этому злу. Но их было всего двое, а тех – десятки вооруженных громил. Виктор Семенович, отец Петьки, тоже очень переживал. Еще хуже ему было от осознания того, что он живет бок о бок с предательницей, которая, наверное, в случае чего, так же просто сможет выдать и его самого. «Хоть бы Петьке не передался этот характер порочный», - то и дело думал он, посматривая на щупленького, какого-то несуразного, лопоухенького мальчишку, в котором так остро угадывались черты матери: тот же острый взгляд светло серых глаз, та же нервозность. Прежде Виктор не предавал всему этому значения, а теперь на сердце стало совсем тошно. Жена ушла к соседке. «И хорошо, что ушла», - проносилось в его голове.

Авдотья медленно шла на другую сторону деревни к Дашке, своей закадычной подружке. Ей было не по себе после случившегося. Она сама не ожидала от себя такой подлости, глупости. Как будто кто-то за язык потянул. Зачем сказала? Любопытство, злорадство и страсть к сплетням год от года уводило эту женщину вдаль от верной дороги в неизвестные дебри. И сегодня проявился результат этого скорбного пути.

Задумавшись, Авдотья не сразу услышала, что ее окликнули. Только, когда кто-то окликнул ее чуть громче, она вышла из своего ступора.

- Куда идешь, девица-красавица? – Пропел чей-то знакомый голос.

Авдотья обернулась. Никанор стоял совсем неподалеку, загадочно улыбаясь.

- Может, провожу, а то небезопасно таким красивым в одиночку ходить, – подавая руку, вкрадчиво добавил он, – ты не смотри, что я такой суровый. Просто у меня работа такая. А ты не бойся. Не обижу. Пройдемся, а то заскучал я совсем…
И Авдотья, наша запутавшаяся в своих мыслях, страхах и страстях, Авдотья, пошла. Забыв про мужа, про сына, про то, кем был тот человек, который сейчас смотрел на нее волчьим голодным взглядом. Эта женщина сделала еще один стремительный прыжок в пропасть, выбраться из которой потом будет практически невозможно.
6.
Друзья, Александр, Михей, Андрей и племяшка Митьки, пятнадцатилетний Илюшка, уже подъезжали к Тамбовской губернии, молчаливые, задумчивые. Еще такой молодой Андрей, которому недавно исполнилось только девятнадцать, сейчас выглядел, как старик. Первые ранние морщинки проложили за эту ночь глубокую борозду на переносице. Михей, заводила и весельчак, стал серьезным, как никогда. В свои двадцать три он был готов уже покинуть этот бренный мир. Александр, самый старший из всех, дожив до тридцати познал и боль утраты, и кошмар войны, и отчаяние беспредела, который все более опутывал столь любимую им Родину. Все трое думали сейчас о своей деревне, о родных, близких, друзьях, Андрей вспоминал озорной взгляд Василиски, соседской девчонки, которая, то манила, а то осаждала парня холодным безразличием, играя на его чувствах. Теперь, похоже, все это позади. Ах, кто бы мог знать тогда! И не ведал Андрей, что эта самая гордячка Василиска сейчас лила горькие слезы по нем, не надеясь увидеть его хотя бы еще раз.

- Приехали, – устало провозгласил Илюшка. Он тут был много раз, и знал дом, где обитали повстанцы, ведь они были хорошими знакомыми Митьки, мятежный дух которого никогда не давал ему жить, как все. Но вот прибиться к этой группировке он, к своей большой печали, в силу сложившихся обстоятельств не мог. Дом ничем не выделялся на фоне старины большого села, единственное, он был еще более ветхим, чем все остальные. Люди, тайно собирающиеся здесь, еще не успели проявить себя и, благо об их замыслах, не стало известно красным. Илюшка постучал кодовым сигналом, три быстрых и четыре размеренных удара. Дверь не сразу, но открылась. Хозяин внимательно посмотрел на Илюшку, узнал, проницательным взглядом оглядел троих мужчин и кивком головы пригласил внутрь.

- Тоже красные достали? – сурово и одновременно, по родному понимающе, спросил невысокий, но хорошо сложенный мужчина лет тридцати, впуская гостей в дом. В комнате стоял большой дубовый стол и три лавки. На одной из них сидело четверо мужчин, остальные места, видимо, были приготовлены для тех, кто еще не пришел. – Располагайтесь, мы тут как раз совет держим.

- Да. У нас там такое твориться стало, ужасть, – ответил Александр, скромно садясь на край свободной скамьи.

- То ли еще будет, – резко ответил хозяин дома. - А первоначально-то сколько обещали… Ленин с трибуны провозглашал демократическое, справедливое государство, которое примет всех политических заключенных и репрессированных по религиозной принадлежности людей со всего мира, обещал свободу совести и вероисповеданий, обещал, что будет абсолютное счастье. Поэтому люди за ним и пошли. А потом началось… Гайка закручивалась быстро, даже очень быстро. Учредительское собрание разогнали, все газеты, которые имели другую точку зрения, закрыли, всех, кто шел, хоть как-то вразрез с мыслью партии, уничтожали. Теперь и на нас открыта охота, как на неугодных. Вот так. А, кстати, разверстку в вашем селении уже проходили?

- Пока еще нет, не успели. А что это?

- О. Это такая штука… Не знаю, слышали ли вы, был такой царь в далеком прошлом на Руси, Иваном Грозным величали. Ну, так вот, этот Грозный устроил опричнину, это организация такая, которая под видом благонадежности и жажды правды перебила добрую половину страны, издеваясь, насилуя, грабя, не щадя ни детей, ни стариков. Теперь то же самое творится. А разверстка – это когда приходят чужые в деревню и отбирают все, что мама твоя наработала в огороде, что сам накосил в поле, забирают куриц, любой скот, зерно, картошку, молоко, хлеб, в общем, все, что найдут.

- А дальше куда? – поинтересовался Илюшка.

- Всё. А ты что думал? Большая часть разворовывается этими же чужаками, потом еще другими, которые выше их, потом еще идет в казну, а то, что останется, распределяется между этими же крестьянами, у которых добро и отняли. Как правило, семья получает ровно столько провианта, сколько может съесть мышонок. А раздели на пятерых-семерых? Человеку с таким пайком не прожить. Если так пойдет дальше, голод, а значит и восстания неминуемы. Ну, то, что храмы рушат, я думаю, вы уже в курсе.

- У нас в деревне церковь старенькая стоит. Неужто и ее разрушат? – в ужасе спросил Андрей.

- И не сомневайся. Скорее всего, уже обчистили и прошлись с секирой. Страшно это все. Вот поэтому мы и собираем надежных людей, готовых восстать. Поймите, братцы, борьба будет нешуточная. Да у нас есть связи с другими батальонами повстанцев, такие по всей России появились, но враг силен, поэтому нужно приложить максимум мужества, отваги, не думать за себя, а думать за матерей своих, жен, детей, за Россию, которую превратили в половую тряпку, вытирая об нее свои грязные сапоги враги. Вот, год назад житель одного и сел, добрый, наивный человек, жалобу Ленину написал, думал, что достучится до вождя, расскажет ему, что на местах творят, верил, что беспредел этот вождь прекратит. Хотите, зачитаю письмишко это?

- Конечно, - дружно ответили все.

- Слушайте. Тут целая поэма.
«Обращаясь к Вам, товарищ Ленин, как к защитнику высшей справедливости, я от себя и от имени своих братьев прошу Вас оградить отца и брата от нападок и оскорблений, которые они не заслуживают, и обратить внимание на то, что в ячейке коммунистов засели и командуют трудовым крестьянином люди с настоящим и прошлым темным, бывшие убийцы, хулиганы, пьяницы, картежники и лодыри, которым неизвестно, что такое честный труд, как в виде Алексея Барсова, который ещё при Николае II отбывал тюремное заключение — 3 года за убийство в Орехово-Зуево, где им и было совершено убийство. И эти лица, прикрываясь великим именем коммуны, держат в страхе все трудовое крестьянство. О последующем, что будет сделано, убедительно прошу Вас по вышеуказанному адресу дать знать мне, Вашему меньшему брату, который просит Вас с полной уверенностью, что Вы не откажете протянуть свою сильную руку помощи во имя той справедливости, которая становится как воздух необходимый больше, чем когда-либо, в переживаемую эпоху измученному русскому народу, ожидающему в награду себе за вековые страдания счастья и свободы. При сем прилагаю список подписавшихся крестьян. И. Ф. Белов»9

- И как? Был толк?

- А как же! Еще какой… Проклятье!10 – Выругался мужчина и надолго замолчал. Все было понятно без слов. Спустя минуту молчания, он поднял горящий взор: - Мы можем надеяться на вас?

- Да, – в один голос ответили Александр, Андрей, Михей и Илюшка.

- Тогда рад представиться, Александр Степанович Антонов.
7.
Отгорели последние отблески заката, и солнечный диск, огромный, огненный быстро опускался за линию горизонта. Еще минута и он вовсе исчез, забрав с собой последние остатки этого такого страшного, тяжелого, мучительно дня. По коридору бесконечно длинному и мрачному вели двоих арестантов, Митьку и отца Иоанна. Оба старались не показывать тех треволнений, которые терзали их души, они знали, что перед врагами нельзя предаваться горю, каким бы сильным оно ни было. Все думы отца Иоанна были об ушедшей из мира сего Клавдии Петровне. Митька мысленно метался от событий прошедших часов до картин будущего, которые пугали его еще больше. Как там жена, мать, отец?.. То и дело вопрошал он сам себя. А их всё вели, вели, вели. Казалось, конца коридору не будет никогда. В одном из многочисленных кабинетов открылась дверь, и из нее вышел кто-то. По одному внешнему виду этого человека можно было сделать соответствующие выводы: прожигающий, дикий взгляд почти что черных глаз пронзал, как копьем. В этом взгляде было все: ненависть, жажда власти, денег, крови, но только не человеческая сущность. Цепко посмотрев на арестантов, он хрипло спросил:

- Эти что?


- Буянили. Одни драку устроили, на представителей советской власти руку подняли, потом сбежали, а эти знают и скрывают их местонахождение. Кстати, поп тоже в драке участвовал, – ответил один из конвоиров.

- Замечательно! Разделяй. Мужика вперед, попа в спец. сектор. Будем показания добывать. Посмотрим, сколько они продержатся…

От этих слов у обоих заключенных упало сердце. Что там впереди, и что это за спец. сектор? Но не успели они собрать мысли, как их уже толкали в спину.

- Ну, пошли, сволочи. Вперед, быстрей, быстрей, кому говорят.

Первым до места назначения дошел Митяй. Его завели в какой-то кабинет, расположенный в самом конце коридора, и швырнули прямо к ногам следователя. Тот долго, с презрением смотрел на взъерошенного парня, взял махорку, скрутил, расправил, глубоко затянулся и задал первый вопрос:

- Отвечай. Кто, откуда, за что приведен?

- Митька Веселкин… Дмитрий Веселкин, Васильевич. 1895 года рождения, деревня Покровская. Плотник. За что привели – не знаю. Я честный человек, за всю жизнь ни разу не украл ничего, никому зла не причинил. А вот ваши беспредельщики пришли к нам в деревню, такое натворили. Унижают, громят, как враги народа какие-то…

- Заткни пасть! – подскочил следователь, настолько резко, неожиданно, что Митька аж отшатнулся в сторону. – Враг народа передо мной стоит, которого теперь судить будем по революционному трибуналу. Правильно Владимир Ильич говорит, что надо землю русскую очищать от таких вредных насекомых, и давить их, давить, пока они не заполонили всю страну. Вот таких насекомых, как ты и твой дружок поп давили, давим и будем давить, пока не уничтожим окончательно!11

- Ну, тогда вам весь народ давить придется. И только такие беспредельщики, как вы и останутся…

Не успел Митька договорить этой фразы, как уже лежал на полу, сбитый дубиной следователя. Не знал Митька, что у следока под столом всегда лежит резиновая дубина для выбивания информации и запугивания. Такие дубины лежали в каждом кабинете. Но некоторые предпочитали пользоваться более изощренными методами дознания, причем с верхов это поощрялось. 12

- Ты мне сейчас все напишешь, все выложишь, на блюдечке с золотой каемочкой! – выкрикивал следователь, беспощадно обрушивая удар за ударом на несчастного Митьку, который теперь в почти бессознательном состоянии истекал кровью, и, если первое время еще пытался защищаться или укрываться от ударов, то теперь просто лежал и подлетал, как от пулеметной очереди от нового удара.
Отца Иоанна темными лабиринтами уводили в подвал. Сырой, пропахший плесенью и смертью, он навевал ужас. Но батюшка не подавал виду, как ему страшно, и только беззвучно молился, прося Бога дать ему и Митьке сил выдержать этот кошмар.

- Заходи, поп, - грубо толкнул в плечо батюшку конвоир. Иоанн оказался в просторном, освещенном несколькими большими лампами, кабинете. Огромный портрет вождя пролетариата красовался за спиной сидящего здесь человека.

- Майор Абакумов, – представился он.

Иоанн облегченно вздохнул. Ему показалось, что это хороший знак, если следователь начинает разговор в пусть сухом, но более ли менее, вежливом тоне.

- Отец Иоанн, - в свою очередь, представился священник.

- Кому отец, а кому и контра, - отрезал Абакумов, - куда бежали остальные члены бандитской группировки?

«Видимо, я ошибся», - с грустью отметил батюшка и ответил вопросом на вопрос.

- О какой группировке вы говорите? Быть может о тех молодцах, которые, придя в тихое селение, разрушили все и вся, поправ святое? Или о тех мирных людях, которые прожив всю жизнь в деревне, трудились на износ, о тех, кто и мухи за всю жизнь не обидел?

Быть может, вы не знаете, что у нас произошло? Вас обманули?! Послушайте, пожалуйста, наша деревня жила тихо, спокойно, люди работали, никому не мешали, никого не трогали, но пришли городские, от вашей новой власти, начали издеваться, всё рушить, крушить, женщину до смерти довели. По-вашему кто контра, кто враг? Ну, услышьте же меня, наконец!

- Повторяю в последний раз. Куда бежали члены бандитской группировки, у меня и фамилии есть, Фомин и Снеговы.

- Эти люди не относятся к такой категории. Это – честные люди. А куда они ушли, я понятия не имею, – твердо отчеканил отец Иоанн.

- Понятно. Подельников своих выдавать не будешь. Что ж. Тебе же хуже. Эй Петров, уведи гостя в кабинет номер 4. Пусть подумает, может, что и вспомнит.

В кабинет пулей влетели два громилы и под руки утащили ослабевшего за этот день старенького батюшку. Абакумов отвернулся к стене, как бы изучая портрет Ленина. Адский огонек светился в его прищуренном взгляде.

Иоанн не сразу понял, чего от него хотят, и уж тем более, куда его ведут. Его запихнули в какую-то непонятную камеру и захлопнули дверь.

«Наверное, что-то типа карцера», - подумал священник, облокотившись о стену. Как странно, стена была не бетонная, а из чего, даже не скажешь…

Внезапно батюшка почувствовал, что со страшной силой сдавливает голову, руки, ноги, все тело, выворачивая, скручивая, так, что выдержать этой муки было нельзя.

«Господи, что это такое?!», - пытался понять батюшка. Он подумал, что ему стало плохо от нервного перенапряжения. Но ему никогда не было так плохо! Не знал он, что в это время, следователь Абакумов все выше поднимал рычаг, отвечающий за подъем давления в карцере, с наслаждением следя за реакцией заключенного. В своем кругу кабинет № 4 называли горячим карцером, это была комната пыток, такие годы спустя будут применять фашисты. Первыми их стали использовать чекисты молодого СССР.

Отец Иоанн с ужасом отметил, что из пор кожи стала выступать кровь. Внутри выдавливало все, особенно глаза. Он не мог сказать точно, как долго продолжалось это истязание, пожилой человек, не приспособленный к таким нагрузкам, потерял сознание.

Абакумов все это время следящий в глазок за священником, ехидно бросил своему помощнику.

- Вот слабак. А мы еще не успели «вонючку» включить.

Вонючкой назывался выброс в камеру через специальные трубы угарных газов, от которых человек загибался долго и мучительно. Температура воздуха при этом достигала запредельных показателей. 13
8.
То, что происходило в российских тюрьмах, не было самодеятельностью местных властей. ЧК действовало согласно строгой инструкции сверху, причем далеко не все были согласны с этими указаниями, но этих несогласных убирали быстро.

Осенью 1918 года Ф. Э. Дзержинский провозгласил: «Законы 3 и 5 сентября наконец-то наделили нас законными правами на то, против чего возражали до сих пор некоторые товарищи по партии, на то, чтобы кончать немедленно, не испрашивая ничьего разрешения, с контрреволюционной сволочью…». Уже 17 сентября этого же года этот же Джержинский подчеркнул: «ЧК необходимо ускорить и закончить, то есть ликвидировать, нерешённые дела»14

Согласно постановлению СНК РСФСР от 2 сентября 1918 г.: «обеспечение тыла путём террора является прямой необходимостью», «республика освобождается от классовых врагов путём изолирования их в концентрационных лагерях», «подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам».15

На деле расстрелу подвергался каждый неугодный, сильный, смелый, причем он вовсе не обязан был относиться к белогвардейцам или мятежникам. Чем, например, мешал власти обычный мужик крестьянин, не сведущий в вопросах политики, бабушка молочница, мечтающая только о покое, чем помешал новой власти старенький батюшка, тихо проводящий службу в маленькой церкви?! С каждым днем новая власть ожесточалась все больше. Теперь она не просто убивала, а убивала публично, издеваясь, измываясь и всячески унижая, чтобы «другим не повадно было».

Так священнослужителя, старца Золотовского перед тем, как повесить, не только избили, но и переодели в женское платье, заставив пройти так по улицам под конвоем. Протоирея Иоанна Кочурова 8 ноября 1917 года били в течение продолжительного времени, а после убили путем волочения по шпалам железнодорожных путей. В 1918 году в г. Херсоне священнослужителей распяли на кресте, как Иисуса Христа, причем все это проводилось с издевками, хохотом, унижениями. В декабре 1918 года епископа Соликамского Феофана (Ильменского) казнили публично, путём периодического окунания в прорубь и замораживания, время от времени его подвешивали за волосы, сохнуть. В этом же году, в Самаре публично казнили епископа Михайловского Исидора (Колокова), он был посажен на кол. Епископа Пермского Андроника (Никольского) закопали в землю заживо в присутствии большого числа народа, который стоял, опустив голову, боясь малейшим движением вызвать следующий удар на себя. Епископа Серапульского Амфросия казнили путем привязывания к хвосту лошади. Архиепископ Нижегородский Иоаким (Левицкий) был публично повешен головой вниз на соборе, в котором служил. В Воронеже в 1919 году было одновременно убито 160 священников во главе с архиепископом Тихоном (Никаноровым), которого повесили на Царских вратах в церкви Митрофановского монастыря. В начале января 1919 года, в числе иных, был зверски умерщвлён епископ Ревельский Платон (Кульбуш).16 17

Перечисленное - еще не самые кощунственные способы умерщвления, которые были в практике у чекистов. Наиболее сильных в вере и крепких духом батюшек уничтожали методами Малюты Скуратова, палача времен Ивана Грозного.

В сентябре 1917 года в своей статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин утверждал, что революция находится в опасности, поэтому для наведения порядка допускаются любые методы. Приведем цитаты из этой статьи: «…без смертной казни по отношению к эксплуататорам (то есть помещикам и капиталистам) едва ли обойдётся какое ни есть революционное правительство».18

«Ни одно революционное правительство без смертной казни не обойдётся и что весь вопрос только в том, против какого класса направляется данным правительством оружие смертной казни».19

Также Ленин укорял сотрудников ЧК за излишнюю мягкость в проведении чисток по стране:

«Диктатура есть железная власть, революционно-смелая и быстрая, беспощадная в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов; А наша власть — непомерно мягкая, сплошь и рядом больше похожая на кисель, чем на железо… Никакой пощады этим врагам народа, врагам социализма, врагам трудящихся. Война не на жизнь, а на смерть богатым и их прихлебателям, война жуликам, тунеядцам и хулиганам… Богатые и жулики, это — две стороны одной медали, это — два главные разряда паразитов, вскормленных капитализмом, это — главные враги социализма, этих врагов надо взять под особый надзор всего населения, с ними надо расправляться, при малейшем нарушении ими правил и законов социалистического общества, беспощадно. Всякая слабость, всякие колебания, всякое сентиментальничанье в этом отношении было бы величайшим преступлением перед социализмом».20

«Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков,

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   40

  • Посвящаю всем замученным, униженным, уничтоженным в советских лагерях. Вечная вам память. Враги народа
  • Враги народа