Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга выпущена по инициативе и при поддержке Общественного фонда им. Т. Океева. В издании использованы фотографии из архива фонда и семьи. Общая консультация Океевой Азизы




страница1/9
Дата04.07.2017
Размер2.06 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


© Дядюченко Л.Б., 2005. Все права защищены

© Издательство "ЖЗЛК", 2005. Все права защищены

Произведение публикуется с письменного разрешения издательства

Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования

Дата размещения на сайте: 13 декабря 2008 года

Леонид Дядюченко



ТОЛОМУШ ОКЕЕВ

(биографическая повесть)


Эта книга продолжает серию «Жизнь замечательных людей Кыргызстана» и посвящена жизни и деятельности Народного артиста Кыргызстана выдающегося кинорежиссера Толомуша Океева
Публикуется по книге: Толомуш Океев. – Б.: ЖЗЛК, 2005. – 374 с. – (Жизнь замечательных людей Кыргызстана)
Книга выпущена по инициативе и при поддержке Общественного фонда им. Т. Океева. В издании использованы фотографии из архива фонда и семьи. Общая консультация – Океевой Азизы
Главный редактор ИВАНОВ Александр

Шеф-редактор РЯБОВ Олег

Редакционная коллегия:

АКМАТОВ Казат

БАЗАРОВ Геннадий

КОЙЧУЕВ Турар

ПЛОСКИХ Владимир

РУДОВ Михаил



(Для удобства скачивания текст разбит на две части.

Ниже представлена ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА книги)

Я – торопливый тот орел, я – беркут быстрый тот,

Кто слишком рано, на заре, закончил перелет.

Осталась молодость навек в затерянном краю

Отвесных скал, зеленых гор, обветренных высот.

Алыкул Осмонов


20 ДЕКАБРЯ 2001 ГОДА
Ранним утром – телефонный звонок.

– Ты слышал? Океев умер.

– …Как – Толомуш?!.. Где? Что случилось?!..

– В Турции. Поехал попариться на какие-то термальные ключи. Ну сам понимаешь… Короче, завтра – гражданская панихида. Ты не мог бы дать в газете несколько строк?..

Я заспешил в редакцию газеты «Слово Кыргызстана», с которой многие годы сотрудничал, а когда-то и работал в штате. Но я никогда не писал что-либо о режиссере Окееве, даже умудрился не все его фильмы видеть. Так получилось. В разное время я делал пространные очерки о Болоте Шамшиеве, о Мелисе Убукееве, о Кадыржане Кыдыралиеве, о Косте Орозалиеве, о других кинематографистах «Киргизфильма», с творчеством которых и лично доводилось близко знакомиться, об Окееве – ничего.

Мы, конечно, были издали знакомы. Привет – привет. Пишущих о нем всегда хватало и без меня, у него был свой круг товарищей и друзей. И что теперь я могу изобразить на бумаге за какие-то два часа, оставшиеся до сдачи материала в набор?

Пока я думал о том, что мне предстояло сделать, в памяти назойливым рефреном звучала одна и та же строка из популярной некогда песни о Гагарине: «Знаете, каким он парнем был?». И, словно в ответ на этот нескончаемый вопрос, первый абзац будущей статьи и сложился, да так, что дежурный редактор сразу же сделал его вступительным врезом ко всей полосе, посвященной памяти Толомуша Океева: «такая всегда исходила от него энергия, такая уверенность в своих силах и в значимости всего того, что он делает, такой озорной кураж «первого парня на деревне» был чуть ли не нормой его постоянного поведения, что весть о его внезапной кончине в дальнем зарубежье вызвала у самых разных людей прежде всего шок, изумление, поспешное стремление узнать хоть какие-то подтверждающие, что-то объясняющие подробности, а уж потом – скорбь и осознание величины и непоправимости утраты».

В секретариате газеты мне показали первый извлеченный из редакционного ротапринта зарубежный отклик:

«Кончина Толомуша Океева для нас – поистине национальная трагедия, ничем не восполнимая утрата для нашего киноискусства, одним из основоположников которого Океев был с первых дней становления кыргызского художественного кино. В этом смысле Океев для нас – историческая личность. Потенциал океевского таланта остался далеко не исчерпанным, ибо каждое новое слово Океева приносило в кино свое новое открытие. Теперь его нет рядом с нами. Мы лишились великого сына кыргызского народа, блестящего оратора и мыслителя.

Скорблю и низко кланяюсь памяти Толомуша Океева.

Чингиз Айтматов. Брюссель.

19 декабря 2001 года».
– Так что, от меня уже ничего не надо? – спросил я ответсекретаря.

– Делай свое дело, – наставительно сказал ответсекретарь, не поднимая головы от макета восьмой полосы, – делай, если успеешь…

Я работаю медленно, то и дело перекраивая то, что еще минуту назад меня вполне устраивало. К тому же случившееся было слишком неожиданно для меня, и потому я был не совсем, как принято говорить, в материале. Тем удивительней мне перечитывать теперь этот выданный на одном дыхании экспромт, в котором мне не хочется менять ни одной строчки…
НЕБО ТОЛОМУША ОКЕЕВА
«Когда-то в статье о Ларисе Шепитько, в команде которой на фильме «Зной» молодой звукооператор Океев начинал свою карьеру кинематографиста, Толомуш с улыбкой вспоминал о том, как больно задел его однажды нелицеприятный отзыв Ларисы о его фильме «Красное яблоко». А ведь этот фильм представлял советское киноискусство на международном кинофестивале в Москве, был удостоен почетного диплома ХХII международного кинофестиваля в Локарно, имел обширную и в целом комплиментарную прессу. Так, после просмотра фильма представитель японского департамента кино Кавакита Нагамаси сказал: «Японцев трудно удивить виртуозной кинематографической техникой. И тем не менее я просто восхищен изобразительным мастерством, которым отмечен новый фильм советских кинематографистов. Мне говорили, что студия в городе Фрунзе очень молода, ей нет еще и 25 лет. Но какую же во всех отношениях зрелую работу представила она».

И вдруг Шепитько, мнением которой Толомуш очень дорожил, при личной встрече с присущим ей максимализмом неожиданно сказала, хотя и в шутливой манере: «Наконец-то ты сделал плохую картину!». Очевидно, тут был намек на такие его предшествующие фильмы, как «Небо нашего детства», «Поклонись огню», «Лютый», которым «Красное яблоко», конечно же, уступало. Толомуш даже растерялся немного от столь странного комплимента, но и тут остался верен себе. «Не могу же я все время мчаться на предельной скорости по рытвинам и ухабам», – засмеялся он, сняв этой встречной шуткой возникшее было напряжение.

Но шутка оказалась пророческой. Все время мчать на предельной скорости по рытвинам и ухабам перестроечно-переходного периода сердце выдержать не смогло.

Натурную площадку для съемок ключевого эпизода фильма «Потомок белого барса» Толомуш когда-то выбрал в высокогорье Ала-Арчи, на Аксайском леднике, в окружении известнейших в альпинистском мире вершин, славящихся суровой неприступностью и красотой своих скалистых отрогов. Наверное, современные приемы монтажа и комбинированных съемок давали ему возможность развернуться в более доступной местности, комфортной как для организации съемок, так и для самочувствия актерской и операторской групп. Но он остановил свой выбор на грозной Короне, как всегда, выбирая для себя и своих героев форс-мажорную обстановку работы и жизни на пределе возможного, требующую от человека максимальной отдачи всех физических и нравственных сил.

Собственно, это было его творческим кредо, о котором он не только говорил в своих публичных выступлениях, но и смог убедительно воплотить в своих лучших фильмах. Видимо, какое-то несоответствие этому кредо в «Красном яблоке» и почувствовала чутко улавливавшая малейшую фальшь режиссер Лариса Шепитько.

Характерная метаморфоза произошла когда-то с названием кинокартины «Небо нашего детства». В рабочем варианте оно звучало как «Пастбище Бакая». Но, при всем глубоком расположении к имени одного из любимейших персонажей великого сказания, Толомуш все-таки отдал предпочтение образу неизмеримо более высокой категории народной духовности и почитания – извечному небу. Одна из самых сильных сторон в творчестве Океева – эпическое восприятие родной природы, народных художнических и этических традиций, способность органически слить в единое целое национальную фактуру в ее высоких проявлениях с творчески опосредствованной эстетикой общечеловеческой культуры и лучших образцов мирового киноискусства. Этот круто замешанный сплав реального и поэтического, исторически достоверного и воображаемого с редкой по живописности силой проявился в красочной кинопритче «Любовь Мани», в чем-то предвосхитившей судьбу и самого Океева. Жизнь мифического художника и проповедника предстает беспредельным путешествием сквозь время и пространство, между востоком и западом, севером и югом, с преодолением все новых границ и сфер влияния извечных начал света и тьмы, добра и зла. Как и во всем творчестве Океева, здесь активно соседствуют и слепая жестокость, и тончайшее движение человеческой души в ее стремлении к надежде, к любви и нежности, к состраданию и вере. И в этом – весь Океев.

И если верна расхожая фраза о том, что режиссер фильма или спектакля живет на своем веку не только предназначенной ему судьбой личной жизнью, но в каждой новой работе и жизнью своих геро­ев, то такими надвременными произведениями, как «Лютый», «Поклонись огню», «Потомок белого барса», долгая жизнь в памяти человеческой уготована и имени их создателя – Толомушу Окееву»…
Статья была напечатана, но сомнения, которые одолевали меня по дороге в редакцию, уже не отпускали. Не отпускают и теперь, когда мне предложили написать об этом неординарном человеке книгу серии «Жизнь замечательных людей Кыргызстана».

Что же все-таки представляет собой творчество Толомуша Океева, что это была за личность и что все-таки с ним случилось? Ведь если уж говорить откровенно, то Океев, как человек, особых симпатий у меня не вызывал, хотя бы громогласным апломбом своих суждений и самооценок («Талант – товар штучный и относиться к нему нужно соответственно»), подчас коробящей беспардонностью своего обращения с другими людьми... Словом, лицом к лицу лица не увидать.

С другой стороны, более значимой фигуры, как творческой личности, так и общественного деятеля, в разноликой среде киргизских кинематографистов назвать трудно. И дело не только в том, что в своем большинстве фильмы, снятые Толомушем Океевым, стали событиями в современном кинематографе, а высокий профессиональный рейтинг их создателя подтверждается красноречивым перечнем таких присвоенных ему званий, как лауреат Всесоюзного кинофестиваля в номинации «Специальный приз за дебют» (1968 г.), лауреат премии Ленинского комсомола Киргизии (1967 г.), лауреат государственной премии Киргизской ССР (1972 г.), лауреат Всесоюзного кинофестиваля в номинации «Первые премии за художественные фильмы» (1974 г.), Народный артист Киргизской ССР (1975 г.), лауреат Всесоюзного кинофестиваля в номинации «Призы за режиссуру» (1978 г.), Заслуженный деятель культуры Польши (1979 г.), лауреат Всесоюзного кинофестиваля в номинации «Премии кинофестиваля» (1981 г.), лауреат Всесоюзного кинофестиваля в Минске в номинации «Главные премии» (1985 г.), лауреат Берлинского кинофестиваля в номинации «Приз за художественный вклад» (1985 г.), Народный артист СССР (1985 г.), заслуженный деятель искусств Казахстана (1997 г.). В соответствии со столь разнообразно представленным лауреатством разворачивалась и общественная деятельность Толомуша в кинематографе, будь то в ранге члена худсовета или председателя бюро творческой секции киностудии «Киргизфильм», члена коллегии Госкино Киргизской ССР, члена редколлегии журнала «Советский экран», правления СК СССР и его комиссии по международным связям, а также первого секретаря Союза кинематографистов Кыргызстана, секретаря Союза кинематографистов СССР, вплоть до заместителя председателя Конфедерации кинематографистов СНГ в 2001 году.

Я, к сожалению, не помню сколько-нибудь значащих обстоятельств, при которых я впервые увидел Толомуша Океева. В далеких шестидесятых, когда я начал впервые появляться на «Киргизфильме» в качестве автора дикторских текстов к киножурналам «Советская Киргизия» и сценариев документальных фильмов, мое внимание было безраздельно приковано к документалистам, тем более что при случайных встречах в кругу общих знакомых я улавливал со стороны Океева направленные в мой адрес флюиды плохо скрываемой неприязни, объяснить причины которой я тогда не мог. И только теперь, покопавшись в подшивках газет сорокалетней давности, я понимаю, что, как журналист, я был для него прежде всего штатным работником той самой газеты, которая попортила ему немало крови... И я вновь и вновь подумывал о том, что не лучше ли мне отказаться от предложения издательства «ЖЗЛК» написать книгу о Толомуше Окееве.

А когда я впервые за многие годы и, собственно, в другой стране пересмотрел «Небо нашего детства», «Мураса», «Уркую», впервые посмотрел «Лютого», то все мои сомнения отпали. И тогда включился компьютер памяти, и по мере ее раскрутки все громче зазвучали отголоски каких-то полузабытых частностей, тот упрямый внутренний голос, до которого не было дела в суматохе траурного дня.

Как это так: «привет-привет», если я был редактором на его документальной картине «Скульптор Ольга Мануйлова»?!


Понятно, что на этом фильме я, как редактор, особенно не перетрудился, и если этот факт запомнился мне, то разве что курьезным случаем в моей начинавшейся тогда редакторской практике.

Словом, встречает меня как-то в студийном дворе Толомуш Океев и с присущей ему напористостью устраивает мне форменный разнос:


Б.Шамшиев, Ч.Айтматов, Т.Океев

после вручения высокой государственной

награды – ордена Манаса
Ты у нас редактором числишься на фильме? Почему с автором не работаешь? Ради галочки приняли сценарий и успокоились? Где ваш автор, который обещал дорабатывать драматургию в процессе съемок? Я что-то давно его не вижу. Я, что ли, буду за него работать?

– Толомуш, – я даже растерялся. – Ты это всерьез? Или это ваши с Маром шуточки? Вы же сами торопили нас с запуском, давили на нас своим авторитетом. Сами разбирайтесь.

К тому временя на счету Толомуша были все его основные художественные и документальные картины, а сценарий только что законченного художественного фильма «Золотая осень» написал известный в Киргизии прозаик и драматург Map Байджиев. Пьесы Байджиева ставились в самых разных театрах страны и даже в Москве, далеко не новичок он был и в написании сценариев документальных фильмов, тем более что в свое время он сам работал редактором то на студии «Киргизфильм», то в Министерстве культуры... Словом, у редколлегии скромного объединения «Хроника», не избалованного наличием высокопрофессионального авторского актива, были все основания надеяться, что уж такой испытанный и тем более дружеский тандем достойно обогатит условную схему формального сценария необходимым образным и смысловым наполнением.
А фильм, посвященный такому персонифицированному образу старого русского творческого интеллигента, какою была во Фрунзе многие годы Ольга Максимилиановна Мануйлова, отвечал еще и пожизненному влечению Толомуша к необъятному миру русской художнической культуры, его все более усиливающемуся с возрастом практическому интересу к проблеме взаимообогащения культур разных народов Евразии. Собственно, именно поэтому он и взялся за эту картину, и относился к ней не как к проходной единице производственного плана или средству заполнить паузу между более важными для него работами...

Через несколько минут после встречи с Толомушем в том же студийном дворе меня останавливает Map Байджиев.

– Слушай, старик, ты, как редактор, воздействуй на пана режиссеpa! Вы же на сценарной коллегии приняли, утвердили мой сценарий, а Толомуш с ним не считается, занимается отсебятиной. Еще и меня упрекает: дескать, я не работаю. А я свое дело сделал. Вы защищайте автора. Вы же должны быть на стороне авторского права, я же не с улицы к вам пришел!

Мне оставалось только рассмеяться. Все знали о дружеских пикировках этих двух балагуров, каждый из которых не упускал случая поупражняться в жанре любимого в киргизской среде айтыша – состязания острословов. Однако почему-то запомнившийся мне этот спор двух создателей одного кинопроизведения с годами все меньше стал казаться мне не заслуживающим особого внимания и чуть ли не розыгрышем. Наоборот, со временем он все отчетливей представляется далеко не частным случаем широко распространенного противостояния режиссера и драматурга в их отношении к принятому в производство сценарию.

А поскольку кинокартина не есть набор «живых» картинок, иллюстрирующих литературный текст, но есть самодостаточное, как принято ныне говорить, произведение искусства, то понимание такой позиции Толомуш убедительно показал уже в первой своей игровой картине «Пастбище Бакая».

И так, с теми или иными вариациями, у Толомуша было всегда, значится ли он в титрах фильма как соавтор сценария или нет. И если в современных публикациях, посвященных кинематографу, а также в титрах картин последнего времени можно увидеть такие странные термины, как «авторское кино», «главный автор сценария», то они вполне применимы к лучшим картинам Толомуша, в которых он выступает именно как главный автор.


«А Я НЕЗДЕШНИЙ…»
Однако пора перейти от общих деклараций к рутине их перевода в реальность. И я начал с предшественников. Благо, для этого стоило лишь протянуть руку к книжной полке.

В 1998 году издательство «Кыргызстан» выпустило в свет книгу прозы Дооронбека Садырбаева «Светлая боль моя». В этой книге нашла место и небольшая повесть «Солнечные тени детства», в основу которой легли воспоминания автора о его встречах с Толомушем Океевым. Видимо, не случайно Дооронбек явно предпочитает не называть своего старшего собрата по киноискусству по имени. Он настойчиво обходится словом «учитель», отчего документальное повествование приобретает несвойственный ему привкус велеречивой патетики. Тем не менее эти страницы сохранили живые, своеобразные черты характера Толомуша, которые специально не придумать.

В 1968 году на третий Всесоюзный кинофестиваль в Ленинграде делегация «Киргизфильма» привезла художественную картину Толомуша Океева «Небо нашего детства». Фильм не был «котом в мешке». Годом раньше снятый в 1966 году фильм был впервые показан в Душанбе на VI смотре-соревновании кинематографистов Средней Азии и Казахстана. В Душанбе фильм получил диплом I степени и главный приз – «Большой горный хрусталь». О фильме много говорили, писали, так что для киргизских студентов Ленинградского института инженеров кинематографии посмотреть картину своего земляка, тем более закончившего когда-то этот институт, было делом первейшей необходимости. Но билетов в кассах фестиваля, конечно, не было, и студент четвертого курса Дооронбек Садырбаев, человек, как и положено будущему кинорежиссеру, решительный и без комплексов, отправился в гостиницу «Ленинградская», где остановилась киргизская делегация. С Океевым студент знаком не был, но знал его по единственной тогда у Толомуша работе – документальной короткометражке «Это лошади», которая, несмотря на свою сугубо коневодческую тематику, потрясла Дооронбека, как он потом признавался, до слез. Теперь же интерес к новой ленте Океева, несомненно, подогревался тем обстоятельством, что «Небо» было дебютом Океева в игровом полнометражном кинематографе – уж тут-то мастер должен был развернуться. А мастером для Дооронбека Океев стал с первой же одночастевки. Как, впрочем, и учителем.

В «Ленинградской» повезло. Океев был в номере. Дооронбек постучался, вошел, представился:

– Толомуш-байке, я из Киргизии...

– Это заметно, – хохотнул Толомуш.

И в столь спонтанной реакции на мимолетное, в предельной лаконичности высказанного был весь Толомуш.

– Ты с девушкой? – спросил Толомуш, пригласив присесть и выслушав просьбу о билетах.

– Нет, я с курсом. Нас двадцать пять, вместе с преподавателями. Деньги мы собрали, вот...

– Ну, парень, ты даешь... А ведь тут не Фрунзе... – засмеялся Толомуш, но все же взялся за телефон...

Через несколько лет они встретились уже во Фрунзе. После окончания института Дооронбек снял несколько короткометражек и готовился к съемкам фильма по одному из ранних рассказов Айтматова «Свидание с сыном». Как-то ему передали, что его хочет видеть Океев. Толомуш приболел, лежал в больнице. Дооронбек тут же помчался на встречу с мастером. Догадываясь, о чем будет разговор, прихватил с собой сценарий. Сценарий назывался «Арман».

– Слышал, хочешь снять фильм по рассказу Айтматова?

– Да вот, собираюсь.

– Долго собираешься.

– Айтматов все-таки.

– Имени испугался? Тогда уходи в сторону. А если считаешь себя художником – работай. Сценарий принес? Причем тут «Арман»?

– Ну, это как бы светлая грусть о несбывшемся, о заветном. Никак на русский не могу перевести...

– А зачем переводить? Если фильм получится – люди поймут и без перевода. Не возражаешь, если я карандашиком кое-где пройдусь? Оставь на пару дней...

– Благодарен буду...

– Ну, это еще неизвестно...

Через пару дней Дооронбек, как и было обещано, получил свой сценарий обратно. Все страницы были перечеркнуты крест-накрест. Не более многословен был и сам Толомуш.

– Название оставь. Все остальное выбрось.

– Как?! – опешил Дооронбек.

– Молча, – ответил Толомуш.

И в этом «молча» был опять-таки весь Океев. Он не любил нудных разбирательств. Он был уверен, что человеку, который всерьез занимается своим делом, вполне достаточно поставить на полях его рукописи точку или вопросительный знак. А тот, кто эту точку или вопросительный знак прочесть не может, – тот занимается не своим делом, и разговаривать с ним не о чем.

С Дооронбеком он все-таки поговорил, буквально вернув его с порога. Пояснил, что в перечеркнутом им «как бы сценарии», сценария, честно говоря, он при всем желании не увидел, а увидел лишь труд переписчика, с пиететом повторившего текст писателя своей рукой. А кроме этого – ничего. Ни режиссерского, ни тем более творческого, ты уж не обижайся…

А как не обижаться?.. Обиделся. Но при «домашнем анализе партии» – смирился. И еще несколько раз приходил к Толомушу, показывал новые свои разработки, пока наконец карандашу мастера, к обоюдному удовольствию, нечего стало перечеркивать. Но и тогда присутствие Толомуша стало для Дооронбека более чем необходимым, и особенно на съемочной площадке, где так важны не только художническое видение, интуиция, способность уловить тончайшие нюансы в поведении актера, актерского дуэта, но и навыки управления массовкой, всей группой, опыт, авторитет, в конце концов, командирский голос, абсолютная уверенность режиссера в себе, в непременном исполнении всего того, чего он добивается.

И Дооронбеку удалось однажды уговорить Океева прийти на съемки одного из сложнейших постановочных эпизодов «Армана» – проводов солдат на Фрунзенском вокзале, закамуфлированном под сорок первый год. Жара – за тридцать. На площади – обливающаяся потом десятитысячная разношерстная массовка. Где-то неизбежные накладки, нестыковки. Время идет. Все напряженно ждут режиссерской команды, на которую он никак не может решиться. Оказывается, это страшно. Он обратился к Окееву, буквально взмолился:

– Байке, может, вы?

И тут «байке» неожиданно хохотнул:

– А я не здешний, – и отвернулся...

Дооронбек вспомнил, как однажды воспользовался этой отговоркой, когда ему случайно довелось присутствовать при очередном споре двух друзей-оппонентов – Толомуша и кинодраматурга Мара Байджиева по поводу какого-то эпизода снимаемого фильма. Дооронбеку больше нравился вариант Толомуша, но не хотелось раздражать и острого на язык пересмешника Мара.

– А я нездешний, – спасительно пришла на память фраза из старого анекдота, в котором два полуночных гуляки в азарте спора допытываются у перепуганного прохожего, что там над горами светит – солнце или луна?

Тогда все рассмеялись, а Толомуш удачный ответ запомнил, хотя сам нигде и никогда нездешним не был.

Но на привокзальной площади эхо давнего анекдота прозвучало как нельзя более кстати, и Дооронбек словно пришел в себя и закричал: «Приготовились! Мотор!». Привычно затарахтел «Конвас», и все пришло в действие, все стронулось с мертвой точки. А дальше бояться было уже некогда, и если Дооронбек и оглядывался по ходу дела на Толомуша, то ничего по его замкнутому, отрешенному лицу прочесть не мог. Но учитель просидел рядом до конца съемок, а когда прозвучало долгожданное «Снято!», Толомуш достал откуда-то из-под брезента канистру, налил в литровую банку холодного кумыса и просто сказал:

– На, выпей! – и уехал.

Но, когда Дооронбек решился повторить свою просьбу и пригласил Толомуша на следующую съемку, Толомуш быстро поставил своего подшефного на место:

– Тебе больше некого послать за кумысом?

И в этом тоже был весь Толомуш: забываться с ним он никому не позволял. И все же при всей внешней грубоватости он умел щадить самолюбие другого человека, даже если приходилось так или иначе вмешиваться в дела, которые напрямую его вроде бы не касались.

Так в самый разгар съемок художественного фильма «Деревенская мозаика» у режиссера-постановщика Садырбаева сложилась конфликтная ситуация с администрацией студии «Киргизфильм». Сгоряча Дооронбек написал заявление об уходе, работа встала. Для маленькой киностудии с годовым производством в две-три полнометражные картины закрытие одной из них означало почти катастрофу. Очевидно, об этом дали знать Окееву, потому что уже вскоре после случившегося он появился на съемочной площадке. Настолько весомо было слово этого человека, не занимавшего ни в киностудии, ни в Госкино никаких административных должностей, что в спорные моменты к нему, как в третейский суд, обращались и рядовые киношники, и столоначальники. И Дооронбек напрягся в ожидании неприятного разговора, тем более в присутствии всей группы. А Толомуш поначалу к нему даже не подошел. Сначала обратился к директору фильма Насыру Зарипову:

– Как, Насыр? Будете снимать сегодня?

Насыр только обескураженно развел руками.

– Тогда тебе режиссер не нужен? Я его заберу.

Ничего не объясняя, пригласил Дооронбека в машину, затем почему-то пригласил душу любой компании – актера Орозбека Кутманалиева, и они куда-то поехали. Как вскоре выяснилось – в пригородное село Алты-Барак, которое среди любителей кумыса славилось своим фирменным напитком. Приехали, попили кумыса вдоволь, повспоминали старые анекдоты. С тем и вернулись в город. И хотя Дооронбек напряженно ждал, когда Толомуш заговорит о главном, о главном не было ни слова. И только вылезая из машины, Толомуш прошептал Дооронбеку в приоткрытое ветровое окно:

– Будешь завтра снимать – приглуши Орозбека. Он ведь яркий актер, он тебе театр сделает, а не «кыйно»!

И в этом был опять-таки весь Толомуш, его очередной урок профессионализма и житейской мудрости.



Кыйно – это из другой байки о Толомуше.

– Пошли, кыйно смотреть, – предложили однажды соседские пацаны. «Кыйно» показывали в райцентре, в Кольцовке, а Толомуш жил тогда в небольшом подгорном аиле Торт-Куль, у дедушки Бакая, а точнее, у дяди – брата отца. До Кольцовки было километров десять, а поскольку кинотеатром служила пришкольная спортплощадка, куда приезжала кинопередвижка, сеанс начинался с наступлением темноты и завершался заполночь. И крутили по частям. И пленка рвалась. А то и очередная бобина оказывалась неперемотанной, тогда-то и начиналось настоящее «кыйно», потому что нередко оно шло задом наперед или вверх ногами. Возвращался Толомуш в одиночестве. Пацаны не осмелились смотреть картину до конца, потому что, когда на столбе зажигался фонарь, местные подростки могли разглядеть пришлых, а этого хотелось избежать. И потому торткульские смывались по-английски, еще до заключительных ракордов, но Толомуш смотрел до конца. И возвращение в темноте, ночным проселком, мимо что-то шепчущих кустов чия и зловещих руин древних гумбезов придорожных кладбищ, казалось продолжением «кыйно», не менее будоражущим все чувства. Тем более что у околицы, у брода через речку, что-то возбужденно обсуждала группа парней. Сворачивать было некуда, и Толомуш, собравшись, пошел прямо на них. Парни удивленно расступились, и Толомуш прошел сквозь их круг, как нож сквозь масло – как написал бы об этом иной мастер художественного слова. И только за поворотом, когда парни исчезли из виду, Толомуш перевел дыхание, высоко подскочил с воинственно поднятой над головой рукой, издав как боевой клич нечто вроде «кыйно – это во!»

В детстве Толомуш подолгу гостил у двоюродного брата отца – Бакая. Отец Толомуша, Окей, не случайно любил оставлять сына под присмотром этого доброго, трудолюбивого человека, рядом с которым Толомуш с малолетства постигал неписанную нигде науку ухода за животными, все тонкости кочевого уклада жизни на высокогорных пастбищах. Внешность этого могучего, статного человека гармонично сочеталась с благородством и щедростью его натуры, и Толомуш пронес привязанность к Бакаю сквозь всю жизнь.

Что касается отца Толомуша – Окея, то он был известен среди сельчан как искусный сказитель санжыры – своеобразного жанра устного народного творчества, предста-вляющего собой поэтически переданную генеалогию того или иного рода. Не менее заметной в селе личностью была мать Толомуша. Она одевалась по-городскому, работала в магазине, а звание «завмаг» в сельском социуме тех лет значило не меньше, чем даже «башкарма», то есть председатель или бригадир. Однако в духовном плане имя Бакай было неизмеримо выше всего этого, поскольку так звали наставника самого Манаса. И Толомуш откровенно гордился тем, что его дядюшка не только носил это высокое имя, но и соответствовал ему по своим человеческим качествам, что признавалось всеми соседями. Неудивительно, что одна из ключевых фигур фильма «Небо нашего детства» носит имя Бакая, а первоначально фильм так и назывался: «Пастбище Бакая».

Происхождение собственного имени тоже занимало Толомуша. По семейным преданиям, это имя дал ему Бакай, и в приближенном переводе на русский оно сопоставимо с понятием «восполнение», «возвращение долга». Прямо скажем, не очень поэтическое имя, но ведь не Октябрь, не Аскер, не Тракторбек, а именно такие политизированные имена были тогда в ходу, как и всевозможные аббревиатуры из наиболее громко звучавших тогда имен, из чего получались всевозможные Владлены и Марклены. Но тут было нечто философское, свое, что мог придумать только мудрый Бакай, нацеливая маленького человечка на исполнение долга перед своими близкими, перед своей землей. И это имя действительно стало Именем.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9

  • ТОЛОМУШ ОКЕЕВ
  • 20 ДЕКАБРЯ 2001 ГОДА
  • НЕБО ТОЛОМУША ОКЕЕВА
  • «А Я НЕЗДЕШНИЙ…»