Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга Виктора Соколова. Первая «Белый конь на зелёной траве»




страница1/11
Дата02.07.2017
Размер2.48 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Виктор Соколов

Жене, другу, сподвижнице

Галине Гончар ( Аюповой)
ПЕРЕБИТЫ, ПОЛОМАНЫ КРЫЛЬЯ
( Продолжение книги « Белый конь на зелёной траве»)

Вместо мемуаров

г. Копейск 2012г

ОБ АВТОРЕ И ЕГО КНИГАХ


Это вторая книга Виктора Соколова. Первая «Белый конь на зелёной траве» вышла в октябре 2010 года в одной из частных типографий Копейска малым тиражом. Книга вызвала благожелательный отзыв читателей и прессы, что подвигло автора сесть за продолжение первой книги.

В центре повествования сам автор, поскольку книга носит явно автобиографический характер, его супруга, верная помощница, сподвижница всех дел — всё та же Галина Гончар,а так же люди, которые окружали героев в их повседневной жизни.

В книге «Перебиты, поломаны крылья» изображены наиболее драматические события, испытания, выпавшие на долю семьи, близких людей, да и всей страны, которая ещё недавно носила гордое название — Союз Советских Социалистических республик. Судьбы отдельных людей и государств сплелись в единую ткань событий на рубеже двух столетий и только благодаря мужеству, взаимной преданности главных героев книги им удаётся преодолеть все испытания. Ни потеря зрения, ни затянувшийся почти на год недуг, ни хирургическая операция, ни тягостное расставание с южным черноморским краем не сломили дух автора этой книги, потому, что всё это время рядом с ним находилась его жена, испытанный друг Галина Васильевна Аюпова (Гончар). Во многом благодаря ей и стало возможным создание этой книги.

Однажды Галя написала такие слова:

Мы друг без друга, как без крыльев птица.

Нам надо вместе быть и здесь и там.

И пусть к нам старость в души не стучится.

Тебя я ей так просто не отдам.


          1. Вот так они и идут рядом- крыло в крыло, рука об руку через все испытания, невзгоды, катаклизмы. Их нередко можно увидеть на улицах города. Поддерживая супругу под локоток, Виктор Михайлович уверенно идёт вперёд и только тёмные очки во всякое время года выдают незрячего человека, Но шаг его уверен и твёрд, потому что рядом крепкая , надёжная опора, с которой не страшны никакие испытания.

Глава 1. На краю


За окном стоял жаркий, душный августовский полдень, и я испытал истинное наслаждение, когда вытянулся на прохладной, ещё шуршащей своей свежестью простыне. От усталости, которая заполнила всё моё тело, не было силы даже повернуть голову, чтобы осмотреть помещение. Я лежал навзничь с закрытыми глазами. В ушах ещё стоял взволнованный, протестующий голос жены: «Я не оставлю тебя здесь. Я не могу тебя оставить в такой дыре. Вы посмотрите, какие щели в окнах. Зимой тут, наверное, гуляет ветер.»

- Напрасно вы так нервничаете, дамочка. В прошлую зиму здесь было тепло, даже форточку открывали.

Только теперь мы обратили внимание на бомжеватого вида мужчину, который лежал в дальнем углу палаты. Был он наполовину гол, со спутанными волосами и недельной щетиной на щеках.

- А откуда вам известно, как тут было прошлой зимой?- осведомилась Галя.



    • Так я и зимой здесь лежал

    • Что же тут годами лежат?

- А чего не лежать, кормят неплохо, тепло. Ну и лечат, конечно.

Всего в палате стояло шесть или семь кроватей, небрежно заброшенных смятыми, сомнительной свежести простынями. Нянечка, которая вошла вместе с нами в палату со стопкой постельного белья, нерешительно топталась на месте. Заправлять ли постель новому пациенту, или повременить?

Вскоре она вышла в коридор, а через минуту вернулась снова.

- Пойдёмте со мной. Лариса Михайловна распорядилась положить вас в пятую палату.

Здесь я и лежал теперь, перебирая в памяти события этого суматошного дня. Ещё утром я находился в терапевтическом отделении городской больницы с подозрением на крупозное воспаление лёгких. Мой знакомый доктор Логинов подбадривал меня: «Не горюй, Михалыч, через двадцать дней ты будешь у меня, как новенький».

Но нынешним утром при обходе Юрий Петрович выглядел крайне озабоченным.



  • Ваша жена сегодня будет?

  • Надеюсь. Ещё не было дня, чтобы она меня не навестила.

  • Пусть она зайдёт ко мне,- попросил доктор и

торопливо вышел из палаты.

Просьба доктора озадачивала. Я знал, если лечащий врач приглашает к себе родственников больного, он собирается сообщить им нечто особенное. Когда у моего младшего брата Володи обнаружили рак, то сообщили об этом только самым близким родственникам. В голову лезли самые нехорошие мысли. «Неужели и у меня...?» Внутри похолодело. «Ну,конечно, последние дни я чувствую такую усталость и слабость. А потом этот чрезмерно бодрый тон лечащего врача. Почему бы ему не сказать мне о состоянии моего здоровья, а дождаться прихода жены?» За этими недобрыми мыслями и застала меня Галя. В привычной своей манере она решительно вошла в палату, бодрым голосом поприветствовала всех её обитателей.



  • Ну как ты тут у меня?

Галя присела на краешек кровати и тут же принялась разбирать пакет со всякой снедью.

  • Ты бы сначала зашла к Юрию Петровичу,он просил.

  • Прямо сейчас?

  • Ну да.

Прошло не менее получаса, когда доктор и Галя переступили порог палаты. Юрий Петрович держал в руках мой рентгеновский снимок.

- Виктор Михайлович, я тут объяснил вашей жене, -начал доктор озабоченным голосом.- Не нравится мне это,- показал он на снимок.- Сегодня консультировался с фтизиатром. Вам надо будет сейчас же подойти в тубдиспансер и определиться с вашим диагнозом. Поторопитесь. Вам надо попасть до двенадцати, на время обхода.

- Ну , почему в тубдиспансер, Юрий Петрович? У меня всего лишь воспаление.

- Не могу с уверенностью сказать, дорогой ты мой. Пусть вас осмотрит Лариса Михайловна — большой специалист в своей профессии.

Спустя полчаса, мы предстали перед немолодой уже, полноватой, седеющей женщиной, в слегка затенённых очках,которые молодили её лицо.


  • Байрон,-представилась она.

  • Я не ослышался?

- Нет-нет. Правда, к лорду Байрону наше семейство не имеет никакого отношения.

Между тем Лариса Михайловна продолжала внимательно изучать снимок.

- Да, Виктор Михайлович, должна вас огорчить. Юрий Петрович оказался прав. Вы не его пациент.

- А чей же?

- Наш.

- Я прошу, Лариса Михайловна, не надо от меня ничего скрывать. Говорите всё, как есть и чем это мне грозит.



- А я и не собираюсь от вас ничего скрывать. Судя по всему, у вас начался распад левого лёгкого. Сегодня же проверим это на томографе.

Одно только слово «распад» повергло меня в смятение. Я даже представил какую-то бесформенную, клочковатую массу. Наверное так должны были выглядеть распадающиеся лёгкие.

- И что , с этим ничего уже нельзя поделать?

- Будем лечить, не отрываясь от снимка и совершенно спокойно ответила Байрон.- Теперь всё или, во всяком случае, очень многое зависит от вас. Будете чётко выполнять все мои назначения, соблюдать режим и этак месяцев через девять-десять вы уйдёте от сюда здоровеньким.

- Через десять месяцев?

- Да. Если лечение пойдёт нормально.

Я воспринял слова доктора, как приговор к длительному тюремному заключению.

Итак , я оказался в пятой палате областного туберкулёзного диспансера. Где мне предстояло прожить долгих десять месяцев. От одной этой мысли становилось тошно. А пуще того угнетала мысль, как буду передвигаться по закоулкам старинного здания без посторонней помощи. Всего лишь два месяца назад я перенёс две операции на глазах. Знаменитые одесские офтальмологи по сути лишили меня зрения. Теперь при хорошем освещении на расстоянии вытянутой руки я едва мог различать лица. А всё, что было дальше воспринималось в виде расплывчатых силуэтов или светотеней. В больничных коридорах, где в любое время царит полумрак, передвигаться приходилось с помощью трости. В неудобстве такого передвижения убедился в один из первых дней своего пребывания в диспансере. Ранним утром отправился в туалет. Прошёл один коридор, придерживаясь правой стенки, повернул в другой и, о, ужас! Наткнулся и опрокинул какую-то посудину с водой.

- Вы что ослепли совсем?- донёсся недобрый женский голос из конца коридора.

- Ради Бога, простите. Я действительно не видел, что у меня под ногами.

- Так вы что, правда слепой?- примирительно поинтересовалась женщина.

- Да.


- Вы уж извините меня, я сама виновата, поставила ведро на дороге. Вы ведь в туалет идёте? Давайте я проведу.

- Нет-нет. Теперь я буду осторожнее. А вы меня извините, пожалуйста.

Я осмотрел свою новую обитель. Довольно просторная комната. По углам угадывались четыре кровати. И ещё одна, не застланная, посредине. Моя кровать упиралась спинкой в подоконник. В открытую форточку доносился шелест листвы, щебет птиц и отдалённые голоса людей. «Кто же они мои новые друзья по несчастью?»

-О! А у нас новенький,- нарушил мои размышления негромкий, без всяких интонаций голос. Давайте знакомиться. Меня зовут Вася, а фамилия Шпильский. Запомните- шпилька.

-А мою фамилию запомнить ещё проще,- дал о себе знать второй голос.- Немировский. Слышали, водка есть такая «Немировская»? Ну,а я Немировский. А я вас знаю. Вы писали про нашу начальницу.

- А кто ваша начальница?

- Татьяна Ткаченко, начальник пожарной части курорта «Сергеевка».

Действительно, где-то год назад я рассказывал в своей газете о необыкновенной женщине. После окончания физико-математического факультета Тане не нашлось места даже в её родной школе. И тогда она пошла простым инструктором в пожарную часть. Через короткое время стала её начальником. Помнится, очерк назывался «Огнеборка». В нём упоминалась и фамилия Немировского.

- Я тоже читал ваши статьи, подключился к разговору Василий.

- А кто у нас четвёртый?

- Да есть тут один салага, Сашка,- пренебрежительно отозвался Шпильский.- Он то лежит, то сбегает в свою деревню. Видите ли, бабушка у него там больна. Я ему говорю, что ты бы сам сначала вылечился, а потом бы уж бабушку досматривал. Не слушает он меня, пацан. А вам повезло.

- Чему же мне радоваться?

- А тому, что вас не во второй корпус положили.

- А чем он хуже других?

- Во втором лежат хроники. Оттуда выписывают только в морг. А если вас определили в наш корпус, значит ещё не безнадёжный. Ну и с заведующей нам повезло. Лариса Михайловна любого на ноги поставит, если,конечно, всё делать,как она пропишет.

- Да, это точно,- подтвердил Немировский.- Меня на днях выписывают.

- И сколько вы тут пролежали?

- Вот на неделе будет ровно десять месяцев.

- Сто грамм тяните?- перевёл разговор на другую тему Шпильский.

- С некоторых пор нет,- ответил я.

- Плохо.

- Что ж тут плохого?

- Выпьешь соточку, и душа размякнет.

- Особенно если пять раз по соточке,- рассмеялся Немировский.

- Тебе хорошо ржать, ты на волю идёшь, а мне ещё неизвестно, сколько здесь гнить.

- Давно лежишь,- поинтересовался я.

- С весны. Да я тут уже второй раз. Пару лет назад ушёл отсюда своими ногами. Говорила мне Лариса Михайловна, не вздумай пить, Вася. Продержался я так годик, не пил, не курил. Да что это за жизнь? В селе-то ведь знаете как: зашёл к тебе сосед- выпивка, ты пришёл к соседу- опять по стакану. Вино-то в каждом доме. Вот и догулял снова до больничной койки.

- А что мы в палате-то сидим?- спохватился Немиров-ский. Пошли на улицу.

Мужики ушли, а я, сославшись на усталость, вновь погрузился в свои невесёлые думы.

Глава вторая.

ОСОБЫЙ КОНТИНГЕНТ

С некоторых пор стал замечать, что все окружающие звуки я воспринимаю как-то по новому: острее, тоньше, объёмнее. Даже из незначительного бытового шума пытаюсь извлечь какую-то информацию. Всё правильно, сообразил я. Мозг, лишённый зрительного восприятия окружающего мира, пытается восполнить объём информации за счёт других органов чувств.

Лёжа в опустевшей палате, я чутко прислушивался ко всему, что происходило вокруг. Должно быть с кухни доносился лязг металлической посуды, громкий говор кухонных работников. Я без труда узнал, что сегодня на ужин будет молочный суп и перловая каша с маслом. Где-то рядом с корпусом шумно играли в домино В открытую дверь доносился сухой треск костяшек. С удивлением обнаружил, что игроки и болельщики общаются между собой исключительно с помощью междометий или матерщины. Редко когда проскакивало нормальное живое слово.

- Петруха, закрой дверь на...,- приказал чей-то сиплый голос.

Пока я пытался представить, как можно закрыть дверь таким образом, поступила новая команда.

- Петруха, поставь миску на....

Имя Петрухи упоминалось всякий раз, когда надо было выполнить какой-нибудь приказ. Мне он представился затурканным пацаном, который позволял помыкать собой всем, кому вздумается.

В палату вернулся Шпильский.



  • Фу, там такая жарища. Полежу-ка лучше. Хотите, я

радио включу? Правда, батарейки уже садятся.

- Спасибо, Вася, не надо.

- А про вас уже весь корпус знает. Тут так заведено, только появился человек, а через час знают всю его подноготную. Это как на зоне. Вам уже и кликуху дали.

- Какую-же?

- Корреспондент. Говорят тут таких сроду не бывало. Меня хлопцы расспрашивали про вас. Что знал, рассказал.

- А что ты про меня знал?

- Ну, что работал редактором газеты, что уважаемый человек в городе и районе. Я ведь местный, сколько живу, всегда выписывал вашу газету.

- А вообще, что за люди здесь лежат?

- В основном вчерашние зэки. На зоне,говорят, почти половина тубики. Освобождаются, а податься некуда. У многих нет ни семьи, ни родни. Вот и лезут в диспансер, чтобы прокантоваться за казённый счёт. Лечиться-то они не хотят. Таблетки в унитаз спускают. Боятся, что если вылечатся, их сразу выпишут. А куда идти?

К вечеру вернулся наш четвёртый «сокамерник» Сашка.

- Ну вот, явился, не запылился,- встретил его Шпильский.- Как там твоя бабуся, жива ещё?

- А тебе-то какое дело?- недобро огрызнулся Сашка.

- Надолго прибыл? Или в субботу опять смотаешься в деревню?

- Да пошёл ты!... Сашка злобно выругался.- Сколько раз говорю тебе, не суй свой нос туда, куда собака … не суёт.

- Ты, молокосос. Будешь ещё мне указывать. Смотри, я ведь по другому поучить могу.

- Чего-о-о ?- всё больше распылялся парень.- Что ты мне своими культями можешь сделать? А вот я тебя в душ больше не поведу. И вообще на … я тебя видал.- злобно крикнул Сашка и выскочил за дверь.

- Видали, что вытворяет салага? И так всегда. Вроде хочешь по доброму с ним поговорить, а он как зверёныш какой. И ведь знает, сукин сын, чем пригрозить. В душ мол не поведу.

- А сам-то разве ты не можешь сходить в душ?

- Да пойти-то, конечно, могу,но рук у меня нет.

Василий вплотную приблизился ко мне и протянул руки, вернее то, что от них осталось. Я осторожно ощупал культи. На них полностью отсутствовали кисти. Только на правой руке сохранилась часть большого пальца. С помощью его Шпильский мог держать ложку, сигарету, выполнять какие-то нехитрые манипуляции по уходу за собой. Самостоятельно мыться в душе он, конечно, не мог. Вот в это больное место и уязвил его Сашка. Мне он представился крайне нервным, заносчивым и грубым парнем. Но первое впечатление было ошибочным, в чём я вскоре убедился.

Приближалось время ужина, я заранее начал беспокоиться, смогу ли обслужить себя. Вася объяснил, что каждый подходит к раздаточному окну, получает свою пайку, по здешнему выражению, и идёт к ближайшему столу. Заканчивает первое и с той же тарелкой идёт за вторым. Как раз в это время и появился в дверях Сашка, неся перед собой миску супа. Он поставил её на мою тумбочку.

- Вот ешьте пока первое, а потом я схожу за вторым.

- Да что ты, что ты ,Саша,- оторопел я,- Как-нибудь уж я сам.

Парень ничего не ответил. Он присел на свою кровать, дождался когда я расправлюсь с супом, потом молча подошёл, чтобы взять пустую миску. А ещё через минуту вернулся со вторым и чаем.

- Я потом сполосну посуду и унесу на кухню.

Я ещё раз поблагодарил паренька и попросил больше не делать этого. Мол мне надо привыкать самому управляться с посудой. Саша, видимо, всё понял правильно и больше не предлагал мне своих услуг. Но моё мнение о нём после этого случая изменилось. От Шпильского я узнал, что Саша живёт в одном из сёл соседнего района. Родители его запойные алкоголики. С пелёнок мальца опекала и воспитывала престарелая, больная бабушка. Вот почему каждую субботу всякими правдами и неправдами Сашка отпрашивался и уезжал в село, чтобы помочь бабушке управляться с огородом, запастись на зиму топливом и выполнить другую деревенскую работу. За его грубостью и мальчишеской бравадой скрывалось отзывчивое, благородное и любящее сердце. Но показывать это среди грубых, циничных, бездушных людей ему не хотелось. Конечно же он продолжал водить Шпильского в душ и оказывать ему другую помощь.

Сразу же после ужина я решил лучше познакомиться со своей новой обителью. «Никакой посторонней помощи»,- дал я себе установку, только спросил у Василия, как пробраться к выходу корпуса.

- Как выйдите в коридор, справа будет столовая, а слева выход.

То, что называлось столовой представляло собой небольшое помещение. У передней стены на высокой подставке стоял телевизор. Я видел светящийся экран, какое-то мельтешение и

не более того. За сдвинутыми к задней стене столами сидели несколько зрителей. Тут мне делать было нечего и я направился к выходу. Придерживаясь правой, стенки прошёл длинный коридор, тесноватый тамбур и оказался на крыльце. Как и предполагал, недалеко от входа стоял грубый, вкопанный в землю стол. За ним-то и резались в «козла» праздные обитатели диспансера. Играли на высадку. Место проигравших тут же занимала очередная пара. И так шло до бесконечности.

Как только я появился на крыльце, гвалд вокруг стола мгновенно стих. Я почувствовал на себе десятки любопытных глаз. Да и не удивительно. Чисто выбритый, аккуратно одетый, в неизменных тёмных очках и с тростью я должно быть выбивался из общей массы. К тому же, как оказалось, был я самым пожилым пациентом и хотя бы поэтому мог рассчитывать на какое-то снисходительное отношение.

От крыльца влево, вправо и прямо уходили широкие асфальтированные аллеи. Их направление нетрудно было определить даже полуслепому человеку по выбеленным бордюрам . Я нащупал тростью первую, вторую ступеньку, спустился с крыльца и отправился по левой аллее, плотно придерживаясь бордюра. Она привела меня к решетчатым металлическим воротам. За ними жила своей обычной жизнью городская улица, мелькали силуэты прохожих, проносились тени автомобилей... Правая аллея упёрлась в какое-то приземистое здание. Осталось исследовать центральную. Она тоже заканчивалась массивными железными воротами, но с калиткой для пешеходов. Значит с территории диспансера в любое время можно было выйти в город. Недалеко от выхода обнаружил удобную, одиноко стоящую скамью, которая в последствии сослужила мне добрую службу. Здесь, в стороне от любопытных глаз, я принимал навещавших меня друзей и коллег.

В этом уголке больничного парка всегда было тихо. Прилегавшая к нему улица оказалась тупиковой и редко когда по ней проходили автомобили. Но и сюда доносились возбуждённые голоса играющих в домино. От Василия я узнал, что эта игра была не столь уж безобидной. Нередко сталкивались на интерес. Ставки были скорее символические: на какую-нибудь мелочь, сигареты или пайку. Если кому-то ставили на стол сразу две тарелки каши, значит одну из них он выиграл.

Однако игра на интерес была не самым большим грехом особого контингента. Если верить Шпильскому, в соседней палате по ночам, когда медперсонал отдыхал, варили ширку. Для этих целей у любителей кайфа была приобретена электроплитка, чайник. А уж какое зелье они в нём готовили, только им ведомо. По ночам там раздавался дикий хохот, матерные песни, случались и стычки. Но всё это затихало, когда включали магнитофонные записи. Меня они раздражали больше всего. Вдрызг пропитой, прокуренный голос, должно быть в подражание Высоцкому, жаловался на свою судьбину. Изливал тоску по матери, по родному дому, любимой женщине, по воле... Магнитофон обычно врубали на полную мощность. Дежурная сестричка пыталась как-то урезонить весёлых пациентов. Песня на какое-то время затихала, но душа просила праздника и, едва дежурная выходила из палаты, громкое веселье возобновлялось. Наконец, не выдержав, дежурная прибегала к последнему средству.

- Вот если сейчас же не прекратите, завтра обо всём доложу Ларисе Михайловне. Всё!

Сестричка резко хлопала дверью и запиралась в своём кабинете.

Авторитет заведующей отделением Ларисы Байрон был непререкаем. Оказывается, долгие годы она заведовала медицинской частью колонии строгого режима, начальником которой был её покойный муж.

Лариса Михайловна вмиг умела осадить самого разнузданного пациента. Мне довелось быть свидетелем такого случая. В проходной палате, дверь которой выходила в столовую, появился новый больной, только что освободившийся из колонии по случаю запущенной болезни, немолодой уже человек. Видимо , у себя на зоне он ходил в авторитетах. Из всех вещей у него был огромный магнитофон, какие давно уже не выпускались. В первый же вечер новичок на полную мощность врубил свою «машинку» и, удобно развалившись на кровати, решил удивить народ клёвым репертуаром. А народ в это время толпился в столовой, наблюдая за ходом очередного футбольного матча. Это была единственная передача, которая собирала к экрану почти всех обитателей диспансера. Ни новости, ни мыльные сериалы, ни какие-либо познавательные передачи их не интересовали. Доносящиеся из магнитофона блатные песни, видимо, мешали болельщикам следить за ходом игры и кто-то из них прикрыл дверь палаты. Это как-то подействовало на тонкую психику любителя лагерного фольклора. Он вскочил с кровати и пинком отбросил дверь в столовую. Тогда кто-то из болельщиков догадался прибавить звуку на телевизоре. Теперь вообще невозможно было разобрать о чём говорит спортивный комментатор и поёт зэковский шансон.

- Это что тут у вас за погром?- заскочила в столовую дежурная сестра. Сейчас же убавьте звук, людям пора отдыхать.

- А вон пусть тот свою шарманку выключит, тогда и мы звук убавим.

- Выключите магнитофон или идите слушать его где-нибудь на улице.

-Чего-о-о? Меня на зоне десять лет дрессировали как жить. А теперь я сам себе хозяин. Как хочу, так и отдыхаю.

Сестричка ещё что-то пыталась объяснить настырному пациенту, но её слов невозможно было расслышать. Женщина решительно направилась к выходу, а через минуту весь корпус погрузился в темноту.


  • Ах, с..., она свет вырубила,- выругался обладатель

  • магнитофона. -Ну, сейчас она узнает...

Рябоконь, как позже я узнал фамилию новичка, кинулся вслед за медсестрой, но та заперлась в своём кабинете.

- Включи свет, с...! Дай людям отдохнуть.

- Сейчас,сейчас будет вам свет,- донеслось из-за двери.

Толпа любителей футбола глухо роптала и, похоже , винила в случившемся Рябоконя.

Через короткое время в корпусе вновь вспыхнул свет. На пороге столовой стояла Лариса Михайловна.

- Это кто тут нарушает режим?

- Да вот этот,- кто-то указал на Рябоконя.

-А что, имею право. Как хочу так и отдыхаю. Я человек вольный.

- Вот что, человек вольный, завтра утречком с вещичками на выписку. Я подготовлю бумаги. А вы продолжайте отдыхать,-обратилась она к собравшимся в столовой.- Только так, чтобы это не мешало больным. А ты Рябоконь запомни, здесь правила поведения устанавливаю я.

И с этими словами заведующая отделением вышла из столовой.

Утром следующего дня освободившуюся койку в проходной палате уже занимал другой пациент. Назвать поступок Ларисы Михайловны суровым я бы не решился. Особенный контингент требовал к себе особого отношения. Абсолютно лишённые понятия этики и правил общежития вчерашние зэки были неуправляемы. Каждый из них, даже самый больной и хилый, стремился хоть каким-то образом подчеркнуть свою значимость, а то и превосходство. Слабые, податливые немедленно становились мишенью унижения и издёвок. И Байрон прекрасно знала об этом. Только сильные, решительные личности могли влиять на поведение этих людей

И всё же Лариса Михайловна не была бездушным диктатором. Позже я узнал, что Рябоконя она просто перевела в другое отделение, которое располагалось в пригородном селе.

Чем больше узнавал я Байрон, тем больше убеждался в её доброте, сострадательности и высочайшем профессионализме.

После того, как умер её муж, Лариса Михайловна жила одиноко в своей квартире рядом с диспансером, который стал для неё и домом и семьёй. Как-то в доверительном разговоре призналась, что если её уволят, она просто не найдёт себе другого места в жизни.

-А что разве есть основания для беспокойства,- поинтересовался я.

- Да. Начинают намекать на мой возраст, плохое здоровье. Но я-то знаю, кому-то из молодых не терпится занять моё место. Вот только не знаю будет ли кому-то от этого польза. Может покажется смешным, но лечение туберкулёза- занятие творческое. К каждому пациенту надо подходить с разными мерками.

В правоте этих слов я убедился в первые же дни пребывания в клинике. Прошло три дня. Всем пациентам раздавали таблетки, приглашали на уколы, а мне только измеряли температуру да прослушивали стетоскопом. Это настораживало и беспокоило.

- Почему вы меня не лечите,- спросил я у Ларисы Михайловны при очередном обходе.

- Не спешите, Виктор Михайлович. Я сейчас разрабатываю индивидуальную методику, чтобы не лишить вас остатка зрения. Не все традиционные препараты вам показаны. Перевернула кучу литературы и наконец нашла то, что мне нужно. Вернее то,что нужно вам в таком положении. С завтрашнего дня начинаю лечение. Томограф подтвердил мой диагноз. В вашем левом лёгком образовалась каверна где-то семь на девять миллиметров. Представьте себе, лёгкое как-будто пулей прошито. Если не начать интенсивное лечение, каверна начнёт расти, появятся новые очаги распада. Тогда неминуема операция, то есть удаление части лёгкого. Но я надеюсь, до этого не дойдёт. Если, конечно, и вы мне будете помогать. При всей своей жёсткой требовательности Лариса Михайловна закрывала порой глаза на явные нарушения больничного режима.

Как мы уже удосужились, за пределы диспансера можно было свободно выйти в любое время. Этим и пользовались его обитатели при всём том, что больным с открытой формой туберкулёза категорически запрещалось появляться в людных местах. Однако наших можно было встретить на городских рынках, на речном, авто и железнодорожном вокзалах — всюду, где можно было заработать какую-нибудь копейку, чего-то выпросить или стянуть. У вчерашних узников не было никаких средств к существованию. А они, между тем, не смотря на свой опасный недуг, продолжали пить и курить. Приходится только удивляться той изобретательности, к какой прибегали обитатели диспансера. Некоторые приноравливались к рыбалке. Благо на Днестровском лимане прямо с берега или полузатопленной баржи круглый год можно было дёргать бычков, а на ставках (прудах) пригородных хозяйств хорошо брал карп, лещ, судак и другая пресноводная рыба. Улов продавался или обменивался на вино. С вином тоже не было никаких проблем. К территории больницы с двух сторон примыкала одноэтажная застройка частного сектора и едва ли не в каждом доме круглый год водилось виноградное вино. Вернее то, что получалось из виноградных отжимок, сахара и воды. Продукт этот почему-то назывался штапелем. Стоил он баснословно дёшево. Литр за гривну (пять рублей). Мужики прекрасно знали многочисленные «точки», где можно было отовариться в любое время суток. Виноделам их зелье обходилось в копейки. К окраинам Аккермана (старое название Белгорода-Днестровского) со всех сторон подступали виноградники. После массовой уборки ягод, а этим обычно занимались школьники, разрешалось прочёсывать плантации всем, кому не лень. Этим и пользовались жители окраинных улиц. Выдавленный виноградный сок использовали для приготовления настоящего вина для собственных нужд, а на отжимках настаивался штапель для продажи. Из того же штапеля гнали и напитки покрепче. Были и другие способы зашибить деньгу. Наиболее предприимчивые пациенты сколотили небольшую артель. Они подряжались на различные строительные, ремонтные работы у частных хозяев, не брезговали перекопкой участков, заготовкой дров. Платили им сущие копейки или рассчитывались вином. И все были довольны.

У принявшего на грудь самопального вина душа просила праздника. С умом можно было устроить и небольшой фестиваль. Так называлось приглашение дам из третьего корпуса, который располагался на соседней улице. Делалось это тайно с исключительной осторожностью. После двадцати трёх часов, когда дежурная медсестра закрывалась в своём кабинете, через известную уже нам калитку проникали дамы. Кавалеры выбирались из корпуса через окна. Свидания проходили в больничном парке.

Особый контингент жил своей особой жизнью.


Глава третья. ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ...


Выйдя из автобуса, Галина Васильевна медленно побрела вдоль сельской улицы. До дома надо было пройти не менее двух километров, а ноги совсем не слушались. Ещё муторно было на душе. Мучила мысль: «За что? За что такие напасти?»

Прошло только два месяца, как мужа выписали из областной больницы. Ещё не успели отойти от этого шока, а тут новый удар.

С этими тяжёлыми мыслями свернула на свою улицу с игривым названием «Весёлая». И уже подходила к дому, когда окликнула соседка Валя Орленко.

- Васильевна, что то вас сегодня целый день нет дома. Барс вон с ума сходит, как-то нехорошо воет. Говорят, когда

собака так воет, не к добру будто. Да на вас лица нет.

- Ой, не к добру, Валечка, не к добру. Виктора положили в туберкулёзный диспансер.

- Да что за напасть? А слышали, у Тани Лётчицы мужа, Алика-то, туда же положили. А тут, слышала, с Пограничной парня увезли с туберкулёзом.. Ну что за напасть на наше Беленькое?

Барс- европейская овчарка, необыкновенно верный и умный пёс, услышав голос хозяйки, пришёл в неистовый восторг. Он норовил просунуть морду сквозь прутья ворот, заливисто лаял и подвывал. Он страшно тосковал по хозяевам даже ночью. Вот почему с наступлением утра начинал будить их постукиванием лапой по оконному стеклу. Он бегал от одного окна к другому, пока не замечал какое-нибудь движение в доме. Это означало — хозяева проснулись. Тогда он со всех лап несся к дверям веранды и застывал в стойке сфинкса, прислушиваясь к каждому шороху. Встреча и общение с хозяевами были для Барса самыми счастливыми минутами в его собачьей жизни. Вот и теперь, едва Галина отворила калитку, пёс буквально бросился ей на грудь, норовя лизнуть лицо.

- Ах, Барсик, опять положили нашего папу, теперь надолго.

Галя выставила еду собаке и бессильно упала на кушетку прямо на веранде. Но прошло лишь несколько минут, как она поднялась: «Вот разлеглась. Надо что-то делать». Галя знала, что надо делать. Уже не первый год выписывала газету «ЗОЖ» (Здоровый образ жизни). С пунктуальностью, присущей учителю-методисту, а таковым Галина Васильевна была, она вела своеобразный каталог. В особой тетрадке записывала, какими нетрадиционными способами можно излечить болезни сердца, печени, суставов, кожи и т. д. Тут же обозначались номер журнала и страница где можно было найти нужный рецепт. Она достала подшивки газет за прошлые годы и, справляясь с тетрадкой, начала перелистывать страницы вестника. Чем только не лечили туберкулёз в народе: барсучьим, медвежьим и собачьим жиром, козьим молоком, сушёным чесноком, высушенными и измельчёнными в порошок медведками, многочисленными составами...

Выписав на отдельном листке все рецепты, Галина пошла поделиться своим горем с соседкой Ганной, с женщиной, которую без преувеличения можно было назвать живой энциклопедией. Ганна определённо знала всё- что, как, когда, зачем и каким способом надо делать в хозяйстве. Соседка искренне принялась утешать Галину и тут-же предложила свою помощь.

- Вот что, Галя, реви, не реви, а Виктора надо спасать. Козье молоко очень хорошо помогает. А у меня две козочки. Вот, считай, Изаура всё молоко будет отдавать Михайловичу. Она у меня окотилась поздно и будет с молоком всю зиму. Так что каждое утро будешь брать прямо парное.



    • Спасибо тебе, Ганна,- обняла Галя соседку за плечи. - Деньги я заплачу вперёд.

- Ты что, Галина? Какие деньги? Не вздумай, а то я с тобой и разговаривать не буду.

Галя было попыталась убедить соседку, что брать молоко бесплатно просто не хорошо, тем более, что козье намного дороже коровьего. Тогда Ганна прибегла к своему испытанному приёму. Она вяло откинулась на спинку стула и схватилась за сердце.

- Ой, перестань говорить, если окончательно не хочешь угробить меня. Как я сказала, так и будет. И вот ещё что, Галя, - слабым голосом продолжала Ганна, не отрывая руку от груди, собачье сало хорошо помогает. Надо найти чистенькую домашнюю собачку. Ладно, я что-нибудь придумаю.

И правда, вскоре такая собачка домашняя и чистенькая нашлась. Спустя несколько дней после разговора с Ганной, Галя привычно возвращалась из больницы. У ворот своего дома её поджидала Надя Мерешко.

- А я всё поглядываю на улицу, жду когда вы с остановки пойдёте. Зайдите к Ганне. Там для вашего мужа лекарство приготовлено.

- Спасибо, Наденька. А что за лекарство?

- Да вот своего Пушка мы пожертвовали. Чистая была собачка, мы её даже со двора не выпускали и кормили, чем сами питаемся. Внучка очень любила играть с ней.

- Да как же вы, Надя, на такое решились?

- Как-как, мой муж говорит, человека надо спасать, а собаку другую заведём.

Семья Мерешко (Виктор и Надя) жила на особицу. Дом их на Весёлой был не чета другим. Высокий, просторный с широкими окнами. От улицы он был отгорожен металлической витой оградой и массивными воротами. Двор асфальтирован. В глубине его- гараж, просторная летняя кухня и другие хозяйственные постройки. Тут же колодец, а чуть позади- голубятня на высоких металлических опорах. Не менее достопримечательными были огород и виноградник с различными сортами ягод, где с утра до вечера трудилась Надя, миниатюрная и миловидная женщина, смахивающая на подростка. Образцовое ведение хозяйства- было главной заботой и работой Нади. Виктор же служил инспектором рыбохраны. Человек суровый и, казалось, нелюдимый, он целыми сутками пропадал на работе. Устраивал засады в плавнях, гонял браконьеров на Днестровском и Шаболатском лиманах, в прибрежной полосе Чёрного моря. По этой причине у него было много недоброжелателей, завистников. Наверное и потому жили Мерешко замкнуто. И тем удивительнее было решение рыбинспектора пожертвовать любимой собачкой своей единственной внучки.

Ганна натопила жира, а освежёванную тушку бедного Пушка положила в холодильник.

- Вот что, Галина,- объяснила Ганна. - Сало будешь давать по чайной ложке с тёплым молоком. Мясо я буду готовить сама с разным гарниром. Скажешь Виктору мол козлика зарезали. Думаю, он ничего не поймёт.

Так и порешили. Теперь каждое утро ещё до больничного завтрака я проглатывал ложку якобы барсучьего сала и запивал его тёплым молоком из термоса. А потом съедал приготовленное Ганной рагу с нутом, фасолью или какими-нибудь овощами. И только несколько месяцев спустя, когда я уже начал набирать вес и пошёл на поправку, раскрылась тайна с чистенькой домашней собачкой. Я проникся искренней благодарностью и признательностью к суровому рыбинспектору, к душевной домохозяйке Наде и доброй, щедрой на помощь Ганне Усаченко.

Я не переставал удивляться душевности и участию, с которыми отнеслись к нашей беде самые обыкновенные , в общем-то чужие нам люди. Это были соседи и те, которых мы почти не знали. Помнится, уже на седьмом месяце моего заточения случилась ещё одна оказия. Схватил приступ аппендицита. Меня срочно перебросили в хирургию, спустя несколько часов выпотрошили. А уже вечером, ещё не приходя в сознание, но благополучно прооперированный, я лежал на больничной койке. На пятый день меня выписали и на радость нашей семье отпустили домой. Хирург велел больше двигаться. На краю Беленького мы с Галей вышли из автобуса и медленно двинулись в сторону дома. Одной рукой я опирался на локоть жены , другой- на трость. Каждый шаг невыносимой болью отдавался в подбрюшье. А тут ещё встречный, холодный, влажный ветер с моря. Дело было в начале марта. Мы успели отойти лишь несколько метров, как рядом с нами резко затормозила идущая нам навстречу иномарка. Из неё вышли две женщины.

- Галина Васильевна, давайте быстренько в машину,- решительно предложила одна из них.- Мы пойдём пешком, тут нам недалеко. А Юра довезёт вас до дома.

Юра тем временем развернул машину, одна из женщин помогла мне устроиться на заднем сидении. Минут через пять мы были уже дома. Выйдя из машины, я поинтересовался, что это были за люди.

- Так это Лена Бондаренко и Таня Ортемчук. Они живут на другом конце села, но видно слышали о наших проблемах.

И таких примеров живого, совершенно бескорыстного участия можно привести множество. Соседи не только поддерживали нас морально. У Вали Орленко прекрасно получалась домашняя брынза. Этим продуктом мы были обеспечены постоянно. Да и благодаря её курочкам, яйца у нас тоже не переводились. Молдаванка Мария (соседка напротив) — отличная стряпуха, то и дело потчевала нас изысканной стряпнёй. А у Нади Мерешко частенько в излишке оказывалась какая-нибудь рыба и она щедро делилась ею с нами. Галина пробовало было бунтовать, не могу, мол, ничего брать бесплатно, но соседи и слышать ничего не хотели.

- Это помощь от чистого сердца,- отвечали они. И если мы возьмём деньги, пользы от нашей помощи не будет. Не по Божески это.

Ну а Ганна, та вообще всё готовила на две семьи. Пойдёт к ней Галя утречком за молоком, а рядом с банкой уже стоит кастрюлька наваристого борща. Ещё и очищенное яйцо туда бросит для сытости. И попробуй только откажись. С Ганной тут-же станет плохо. Она схватится за сердце и будет умолять не лишать её последнего здоровья. А может и прикрикнуть.

При всей своей видимой строгости Ганна была добрейшей души человеком. А уж как умела готовить! По заведённому ею обычаю она, как минимум четыре раза в году, устраивала приёмы. Это происходило на Рождество, Восьмое марта, которое совпадало с днём её ангела, Пасху, храмовый праздник села Беленькое, он отмечался девятого октября. В эти дни стол Ганны ломился от яств. На Рождество, например, полагалось поставить на праздничный стол не менее двенадцати блюд. И были тут домашние колбасы, холодец, заливная, жареная и солёная рыба, жаркое, неизменные голубцы, мясо домашней птицы в разном приготовлении, фаршированные яйца, всякие салаты... Всё это запивалось прекрасным красным виноградным вином, так-же изготовленным умелыми руками хозяев. Ганна обычно сидела во главе стола. Ей очень нравилось наблюдать, с каким смаком истреблялись труды её нескольких дней и ночей. Под такую закуску быстро опустошались графины с вином, и тогда Ганна вынимала откуда-то связку ключей и передавала их мужу.

- Пойди, Гриша, в камору и наточи вина.

В другие дни Гриша не имел доступа к ключам, а значит и к каморе, где до нового урожая винограда хранилось домашнее вино. За хлебосольным столом у Усаченко собирались не только близкие родственники и ещё какие-то люди.

Ещё обильнее было пасхальное застолье. За два дня до великого праздника, в большом корыте замешивалось сдобное тесто. За ночь хозяйка не один раз подойдёт к нему, чтобы не проспать момент, когда надо высаживать куличи в русскую печь. Их выпекалось великое множество, разных размеров и форм. Хлебы затейливо украшались различными сладостями и цветным пшеном. А яйца красили целыми вёдрами, чтобы потом щедро раздавать их людям всю пасхальную неделю.

Свои молодые и зрелые годы Ганна и Гриша отдали каторжному труду на колхозных полях, виноградниках и животноводческих фермах. Ганна ходила в звеньевых. За бойкий язык и прямоту её уважали, а кто-то и побаивался. На колхозных собраниях Ганна не боялась рубануть правду-матку самому председателю колхоза или какому-нибудь заезжему колхозному начальству. Всё это было давно-давно. Вот уж и колхоза не стало, ушли в мир иной почти все её подруги, тихо, как жил, так и скончался её Гришенька.

Не оставили меня в беде и коллеги мои, журналисты. Все они наперебой старались как-то успокоить, подбодрить, развлечь. Помнится, первым навестил меня корреспондент редакции радиовещания «Днестровская волна» Александр Квочкин. Я даже удивился, с Сашей мы были едва-едва знакомы. Выложив полагающиеся в таких случаях фрукты, Саша принялся рассказывать о последних новостях городской жизни.

- А вот тут я вам ещё подарочек приготовил,- Квочкин протянул мне небольшую касету.- Тут записаны материалы, посвящённые шестидесятилетию Победы. В том числе ваши очерки о ветеранах войны. А озвучила их, кто бы вы думаете? Не догадаетесь. Лена Мазур.

- Так она же у вас давно уже не работает.

- Да, теперь Лена на одесском телевидении, ведёт свою программу. По старой дружбе она согласилась озвучить ваши очерки и , как сама призналась, сделала это с удовольствием.

- Мне это тоже приятно слышать. При случае передайте Лене привет и мою благодарность.

Лена Мазур. Перед глазами встаёт невысокая, светловолосая женщина, больше похожая на подростка, с внимательными почему-то всегда с грустными глазами. Будучи студенткой журфака киевского университета, она приехала в нашу редакцию на практику. С необыкновенной ответственностью, присущей уже опытным журналистам, и тщанием школьницы-отличницы она выполняла каждое моё задание. Естественно, после окончания практики Лена вернулась в университет с лестными отзывами о её профессиональных качествах.

Позже я узнал, что наша практикантка вышла замуж. Её мужа молодого офицера направили на прохождение службы в наш город. Тут-то и произошло событие, которое взбудоражило провинциальный Белгород-Днестровский и стало поворотным в судьбе молодой матери и журналистки Елены Мазур. Муж её увлёкся некой особой, служащей коммерческого банка. Заподозрив её в измене, явился в банк и на глазах ошеломлённых сотрудников заведения и посетителей из штатного оружия застрелил любовницу. Следующим выстрелом Мазур смертельно ранил самого себя.

Нетрудно представить состояние молодой женщины, одновременно пережившей коварное предательство и трагическую гибель любимого человека. Но надо было жить, растить осиротевшую дочь. Лена за копеечную зарплату устроилась корреспондентом местной редакции радиовещания. В том же качестве подрабатывала в соседнем районе. Её заметили коллеги из областной телерадиокомпании, где и раскрылся в большей мере её журналистский талант.

Во взаимоотношениях мужчин не принято говорить о чувствах. Бывает, поработаешь с человеком десяток другой лет, да так и не узнаешь его истинного отношения к тебе. Разве только иногда после доброй чарки положит коллега руку на твоё плечо и скажет: «А я тебя, старик , о-очень уважаю». Другое дело, когда оказываешься в какой-то чрезвычайной ситуации. За долгие месяцы своего лежания в диспансере я имел возможность оценить и почувствовать на себе всю неброскую красоту мужской дружбы.

Как-то после плотного обеда, включив на малую громкость свой неразлучный радиоприёмник, я отдыхал в палате. Незаметно задремал. Очнулся от того, что кто-то легонько тормошил меня за плечо. Передо мной стоял Шпильский.

- Вас там какой-то капитан вызывает.

- Что ещё за капитан?

Невысокий такой, в штатском, но говорит, передайте Соколову, мол, его ждёт капитан.

Только теперь я сообразил, кто бы это мог быть. Спешу к выходу. Ну, конечно же, перед крыльцом стоит Борис Михайличенко.

- Это как же понимать, поручик?- в присущей ему манере заговорил Михайличенко.- Обзвонил всех знакомых, говорят, Соколов лежит в областной больнице с глазами. А вы оказывается вот где устроились. Идёмте где-нибудь посидим. С Борисом одно время мы работали в газете «Советское - Приднестровье». Потом его взяли собкором в областную газету, но наши приятельские отношения не прекращались. Ещё теснее мы подружились, когда вновь оказались в одной, теперь уже в армейской газете. После окончания высшей партийной школы в звании лейтенанта я был приписан к 180-й Тираспольской, орденов Суворова и Кутузова, гвардейской мотострелковой дивизии. Она в то время дислоцировалась в Белгороде-Днестровском и, хотя была не кадрированной, располагала всеми необходимыми атрибутами полноценного воинского соединения, в том числе и собственной редакцией и полевой типографией. Нас, офицеров запаса, призывали на службу только на время учебных развёртываний дивизий или каких-то крупных манёвров её частей. Редактором дивизионной газеты «Солдат Родины» был капитан Борис Михайличенко. Я же под его началом служил корреспондентом, а позже, уже в звании старшего лейтенанта- ответственным секретарём газеты. Вот тогда-то и закрепил Боря за мной звание поручика. И даже тогда, когда я был произведён в капитаны и сменил его на посту редактора, для Михайличенко оставался поручиком.

Мы расположились с Борей на отдалённой скамейке.

-А я-то вас собирался на рыбалку пригасить. Сейчас на ставках (прудах), говорят, килограммовые лещи клюют и пудовые карпы. Может на пару дней смотаемся, поручик?

Я рассказал капитану о своих последних злоключениях. Оказалось, и у него со здоровьем не всё благополучно. Садится зрение, беспокоит сердце, а тут ещё предлагают лечь на операцию по удалению простаты.

- Ну да ладно, старина. Что мы всё о болячках, да о болячках. Раз нельзя выехать на рыбалку, мы сейчас тут с вами накроем поляну. Я кое что прихватил с собой.

Этим «кое-что» оказался пятизвёздочный молдавский коньяк «Белый аист», упаковка пресервов из ломтиков нежнейшей дунайской сельди и небольшой термосок горячего крепкого кофе. Боря устроил мне настоящий праздник. Он то и дело подливал коньячка и буквально с вилочки подавал закуску. За разговорами, приятными воспоминаниями, о предстоящих выездах на рыбалку мы просидели до самого ужина. Зная о проблемах здоровья Бори я убедил его не приходить в диспансер. Была велика опасность заражения. Но общаться мы продолжали через его одноклассницу, которая работала в диспансере.

Из всей пишущей братии, с которой тесно была связана моя работа и жизнь, Борису Михайличенко я отводил особое место. Невысокого роста, поджарый, с копной вьющихся волос и мелкими нервными чертами лица он был необыкновенно деликатен в общении с людьми. Но в своих журналистских расследованиях смел до дерзости. Боря был одним из немногих журналистов, кому удавалось органически соединить журналистику с криминалистикой. С присущей ему педантичностью, доходящей до щепетильности, он занимался расследованием противоправных дел партийно -хозяйственной

номенклатуры. В условиях большевистской диктатуры занятие это было весьма опасным. Особенно ясно мы осознали это после убийства редактора «Вечерней Одессы» Бориса Деревянко. Отпустив служебный автомобиль, Деревянко направился к подъезду редакции. Тогда-то и прогремели выстрелы. Как и водится в таких случаях, заказчиков расправы над редактором не нашли. Не раз слышал угрозы в свой адрес и Михайличенко, но с завидным упорством продолжал разоблачать власть имущих. И, слава Богу, благополучно дожил до пенсии. Но ещё долгое время продолжал работать собкором областной газеты.

За несколько дней до нашего отъезда в Россию капитан побывал у нас в гостях. За бокалом доброго бессарабского вина мы, наверное, уже в сотый раз попытались с Борей перейти на «ты». Но вот проходит несколько дней, звонок от капитана: «Слыхали, поручик, на Днестре снова голубой рак объявился? Как вы смотрите на то, чтобы в субботу махнуть на рыбалку?».

И опять сплошные «вы». Всё наше последнее застолье с капитаном мы добросовестно тыкали друг другу. Тогда я подарил ему редкий двухтомник «В редакцию не вернулся»- серию очерков о фронтовых репортёрах, навсегда оставшихся на полях сражений.

Вышли покурить на балкон. Сколько помню, Боря курил исключительно папиросы с фильтром «Сальве». Они производились только в Одессе ещё с конца девятнадцатого века. Я, хотя и давно бросил курить, всякий раз, встречаясь с Михайличенко, «стрелял» у него такую редкую папиросу. Не удержался и на этот раз.

-Какая оригинальная пепельница,- заметил Борис,сминая мундштук папиросы.

-Вот и замечательно, что она понравилась. Я-то как раз и собирался подарить её тебе.

-Нет-нет,- запротестовал капитан,- вижу вещь неординарная и, наверное, дорогая.

-Это чугунное каслинское литьё. Пожалуй, теперь таких не выпускают. Но ты знаешь, я-то ведь давно не курю. Значит она мне без надобности. Так что забирай и вспоминай поручика.

Боря ещё поупрямился, но подарок всё-таки принял с нескрываемым удовольствием и благодарностью.

У порога мы обнялись.

-Ну,капитан, теперь-то уж точно я вас никогда не увижу.

- Почему «вас» поручик? «Тебя» и только «тебя», - сдавленным голосом отозвался Борис и шагнул за порог.

- Прощай, капитан.

Ответом были лишь торопливые шаги по лестнице.

Тёплая дружба связывала меня с другим собкором- Борисом Устименко. Под его руководством я начинал свою карьеру в «Советском Приднестровье». Боря только что оставил пост редактора многотиражной газеты Измаильского порта и перебрался в Белгород-Днестровский. Здесь ему предложили возглавить отдел писем региональной газеты. А меня, только что принятого с испытательным сроком, определили корреспондентом этого отдела. Отдел писем занимал особое место в структуре редакции. Сюда стекалось множество писем, в которых читатели жаловались на произвол чиновников, неустроенность быта, делились радостями и заботами, присылали труды своего творчества... Ни одно письмо нельзя было оставить без внимания. Большинство писем так или иначе использовалось в подготовке обзоров,

других газетных публикаций. Иные рассылались в различные инстанции для принятия мер. Нередко по просьбе читателей приходилось выезжать на места и разбираться в затянувшихся тяжбах, склоках, скандалах... И уже когда письмо совсем никуда не годилось, приходилось вежливо объяснять его автору о невозможности публикации послания. Особенно нас донимали самодеятельные поэты. Они были уверены, что их произведения- само совершенство. Приведу один из таких опусов.

Бабы с поля с тяпками идуть,

Да так швыдко, что мужики догнать их не могуть.

Что это за женщины!? Что у них за организм!?

Мы с такими бабами построим коммунизм!

Стихотворение мы, конечно, не напечатали, но Боря частенько использовал его в качестве тоста в тех случаях, когда надо было сказать спитч в честь прекрасных дам. Устименко- по природе романтик, неисправимый оптимист и удивительный рассказчик. Я, с детства бредивший морской романтикой, заслушивался рассказами старого морского волка. Отслужив положенный срок на Черноморском флоте, Боря продолжал свою карьеру на гражданском. Ходил на сухогрузах, танкерах и промысловых судах знаменитой на весь мир китобойной флотилии «Слава». Устименко не мог долго оставаться без моря. Поработав короткое время в газете, он снова уходил в рейс. Через шесть - девять месяцев опять появлялся в редакции загорелый, обветренный, заросший густой щетиной. Поощряя моё любопытство ко всему, что связано с морем, дальними походами за экватор, к берегам Антарктиды, Боря привозил мне дорогие для меня сувениры. Так я оказался обладателем китового уса и зуба кашалота. При этом Устименко уточнял на какой широте и долготе южного полушария добыты эти сокровища.

Не порывая с морем, Боря окончил факультет журналистики Ростовского университета. Много и бойко писал. За годы морских скитаний собрал богатейший материал, который лёг в основу его солидного двухтомника «Тридцать два румба». По сути это энциклопедический труд, в котором по разделам и тематике собраны крылатые фразы, изречения мудрых мира сего, что называется, от Ромула до наших дней.

Боря безбоязненно приходил ко мне в палату, садился напротив и принимался развлекать меня своими рассказами. А рассказчик он был необыкновенный.

- Стояли мы под разгрузкой в каком-то японском порту,- травит старый морской волк, которому довелось бить китов у кромки антарктических льдов и водить самоходные баржи по северному морскому пути. - Кому-то пришло в голову организовать для нас экскурсию. Решили показать как живут тамошние крестьяне. Земля в Японии, скажу я тебе без преувеличения, на вес золота. Не то, что метр, каждый миллиметр в деле. Приезжаем на пшеничное поле. А хлеб стоит стена-стеной. Если бросить поверх колосьев плащ, можно лежать на нём и стебельки не согнутся.

И таких историй в памяти старого моряка было великое множество...

Кто только не навещал меня в те дни. Да разве обо всём расскажешь? Я же лишний раз смог убедиться в том, что только в беде познаются истинные друзья.

Глава 4 РУКИ

Из всех своих новых знакомцев по палате ближе всех я сошёлся с Василием Фёдоровичем Шпильским. Немировский к тому времени уже заканчивал своё десятимесячное заточение и готовился к выписке. Его задерживали только какие-то формальности. Ночи он уже проводил дома. Ещё реже в палате появлялся Сашка. Во время обходов он постоянно напоминал Ларисе Михайловне, что давно уже здоров и делать ему уже здесь нечего. В деревне же, где жила его бабушка, дел было невпроворот.

-Урожай надо собрать, заготовки на зиму сделать, дров припасти. Одной бабушке с этим не справиться,- жаловался Сашка.- Выписывайте меня отсюда или я сам уеду.

-Да никто тебя здесь и дня лишнего держать не будет,- спокойно отвечала Лариса Михайловна.- Вот сделаем посев, убедимся, что ты не опасен для окружающих и поезжай к своей бабушке. А пока надо немного потерпеть, по матерински, ласково уговаривала доктор.

Шпильский, как и я , большую часть времени проводил в палате. Дружба со вчерашними зэками у него не ладилась. Они, может и беззлобно. но в открытую называли его культяпым, грубо, унизительно подшучивали. Во мне же Василий, видимо, обнаружил приятного собеседника. Оказалось, у нас много общих знакомых. Василий долгое время был личным шофёром Кочубея- председателя знаменитого на всю область колхоза. А потому знал в лицо всё районное начальство, председателей и специалистов окрестных хозяйств. С теми же людьми по долгу службы был знаком и я.

- С вашим Кочубеем мы не раз дегустировали вина в колхозном подвале. В округе, пожалуй, не было лучших вин, поделился я своими воспоминаниями.

- А как же, согласился Василий,- председатель пригласил в винцех специалиста из Грузии. А может знали такого- Цхеидзе. Виноматериалы нашего колхоза поставлялись даже на одесский завод шампанских вин. Сам Кочубей тоже знал толк в виноградарстве и виноделии. Но ещё большим специалистом был по части женщин. Бывало скажет: «Сегодня, Василь, придётся вечерком поработать. Ко мне тут приехали специалисты из института виноделия, надо порешать кое-какие важные вопросы. В кабинете такие дела не делаются. Так что дуй на виноделку, наточи канистрочку «Каберне» и подъезжай к конторе». Специалистами института были обычно женщины. Я отвозил их на берег моря, туда, где сроду никто не отдыхал. Там и решались важные вопросы. Председатель с дамами уходили на пляж. Я оставался в машине. Видно дела были такие важные, что решение их затягивалось иногда до ночи. С берега только смех да визг иногда доносится. Прибежит бывало ко мне полуголая девица. На теле только тесёмочки одни вместо купальника. И давай меня тормошить, мол, айда с нами купаться. Говорю, у председателя своя работа, а у меня своя. Тогда я за рулём не позволял себе ни грамма.

Шпильсеий замолчал, нервно зашагал по палате. Когда Василий останавливался против окна, я имел возможность лучше рассмотреть его. Рост повыше среднего, красиво посаженная голова с ещё вьющимися волосами, правильные, приятные черты лица наводили на мысль, что в юности Шпильский был красавцем. Я прямо спросил его об этом, мол, наверное, не одна дивчина когда-то мечтала стать его подружкой.

- Да, было дело, отозвался Шпильский.- Был я неплохим баянистом. Как-никак семь классов музыкальной школы. Лет с пятнадцати стал играть на свадьбах. В нашем большом селе без меня, пожалуй, не обходилась ни одна свадьба. За мной даже на машинах приезжали, чем я очень гордился. Наверное, я был неплохим музыкантом. На слух знал все застольные песни. Бывало только затянет кто-нибудь: «Ой на гори тай жныйцы жнуть...» я тут же подыграю. А уж сколько этих танцев, плясок знал. И русские, и украинские, молдавские и болгарские, даже еврейские. Бывало в самый разгар веселья выскочит из круга какая-нибудь молодуха, чмокнет меня прямо в губы, взъерошит кудрявую голову и скажет: «Эх кому же такой гарный хлопец достанется?». А я-то знал кому достанусь. Классом помладше училась в нашей школе дочка учительницы- Диана. Мы с ней с класса девятого начали записками обмениваться. Настоящая украиночка. Брови тонкие, чёрные, будто нарисованы, глаза бойкие, румянец во всю щёку и роскошные чёрные волосы, заплетённые в тугую косу. Ну и я тогда был не последний парень на селе.

Ещё пацаном я решил, в доску разобьюсь, но куплю себе машину «Жигули». Они тогда только-только стали появляться на наших дорогах. Вот почему и не отказывался никогда лишний раз подработать на свадьбе. Пить-то не пил, но брал деньгами. Так научил меня отец. Играть мог часами напролёт. А летом, когда в колхозе начиналась жатва, работал вместе с отцом, помощником комбайнёра. При хорошем урожае за сезон мы могли заработать столько, сколько рядовой механизатор за целый год. Мы-то с отцом назывались механизаторами широкого профиля. Хорошие у меня были руки. И на баяне играть, и всякой техникой управлять, и по дому любую работу делать. Хорошие были руки. А теперь, тьфу, ширинку не способен застегнуть.

Позвали на ужин. Василий всеми силами старался управиться без посторонней помощи. Он зажимал края миски

культями и через край выпивал жидкость. Потом каким-то образом приспосабливал ложку между обрубком большого пальца и ладонью и подгребал гущину. После ужина мы вернулись в палату.

- Извини, Василий Фёдорович, не моё это дело, конечно, но я не замечал чтобы тебя кто-то навестил из родственников.

- Какие родственники? У меня нет никаких родственников. Они, конечно, где-то есть, но уже не родственники.

- Как же так?

- Жена отреклась от меня, а сын полностью поддерживает её этом.

Наша беседа с Василием вскоре прервалась. У него случился очередной приступ кашля. Это был даже и не кашель. Василий судорожно хватал воздух открытым ртом и тут же резкими толчками выдыхал его. При этом бронхи Шпильского шипели и свистели, как рассохшиеся мехи баяна.

- На, глотни,- протянул я Шпильскому бутылку с чаем, на травах наваренный.

Тот только замахал культями, мол, не поможет.

-Водочки бы теперь,- прохрипел Василий.

Кашель не прекращался.

- До утра бы дожить,- не то шутя, не то всерьёз прошипел Шпильский.

Зашла дежурная сестра, дала Василию какую-то таблетку и вскоре мы смогли продолжить наш разговор. Я давно собирался спросить Шпильского как он потерял руки.

- Долгая история, едва отдышавшись отозвался Шпильский.- Но делать нам всё равно нечего, слушайте.

Не вдаваясь в подробности, попытаюсь воспроизвести те события, которые так нелепо изменили судьбу молодого человека. Василий был личным шофёром председателя одного из крупнейших на Одесщине колхозов. Однако время от времени ему поручали работу по перевозке наиболее ответственных грузов. В этот раз председатель поручил доставить очередную партию виноматериалов на Николаевский винзавод. Дело было перед самым Новым годом. Василий торопился. Праздник непременно планировал встретить дома. Разгрузившись, не мешкая, отправился в обратный путь. Ещё в Николаеве заметил, как резко изменилась погода. Налетел бора, так на черноморском побережье издавна называют северо-восточный ветер. С ним, как правило, приходят морозы и мощные снежные заряды. Такое случается очень редко, поэтому к встрече боры особо никто не готовится.

Василий уже подъезжал к Одессе, когда на ветровом стекле начали налипать первые хлопья мокрого снега. На выезде из города, возле вышки КПП его тормознул гаишник.

-Слышь, хлопец, Одесса объявила штормовое предупреждение. Нас накрывает снежный фронт. Ты видишь, что творится. Если так будет валить, через час по трассе не проедешь. А до Аккермана тебе ещё о-го-го сколько.

- А какое сегодня число, командир?

- Тридцать первое, не знаешь что-ли?

- Вот-вот, Новый год я хочу встретить дома. Тут каких-нибудь три часа езды.

- Ну, как знаешь, дурья башка. Встанешь на трассе, никто к тебе не пробьётся. У нас и техники-то такой нет. Вернулся бы в Одессу, переждал ночь,- посоветовал гаишник.

Но Василий уже не слышал этих слов. Он спешно вскочил в кабину и резко рванул вперёд. Какое-то время «зилок» бежал резво и Шпильский мысленно похвалил себя за то, что не послушался слишком осторожного гаишника.

Но где-то через полчаса перед автомобилем будто стена встала. В десяти шагах невозможно было различить где дорога, а где обочина. Включив фары и сбросив скорость, Василий продолжал пробиваться сквозь непроглядную пургу. Эту дорогу от областного центра он знал до мельчайших подробностей. Слева тянулась железная дорога, справа — лесополоса. Сбиться с пути было просто невозможно. И всё же за пеленой снегопада Шпильский не заметил, как на каких-нибудь два-три метра отклонился от осевой линии и оказался в кювете.

Первое, что в таких случаях приходит в голову любого шофёра, сдать назад. Василий переключил рычаг на заднюю и нажал на газ. Но грузовик и с места не тронулся. Как опытный водитель, Шпильский пытался выбраться разными способами: внатяжку, враскачку, рывками вперёд, но никакие хитрости не помогали. Так прошло с полчаса. Сумерки сгущались, а снег всё валил и валил. А тут ещё заглох мотор. Шпильский глянул на прибор и с ужасом обнаружил- в баке ни капли горючего.

Торопясь засветло проскочить в Одессу, он не хотел тратить время на заправку. Благо, на пути стоял Овидиополь, там и планировал заправиться Василий. Но до спасительной заправки Шпильский не дотянул каких-нибудь пятнадцати километров.

Василий бросил грустный взгляд на канистру, которую во все времена возил с собой. Когда заправок вдоль дорог ещё не было, канистра не раз выручала предусмотрительного водителя. Теперь же она была пуста.

Впереди, метрах в тридцати, показался бледный проблеск фар. Схватив канистру, Шпильский быстро выбрался через правую дверку и замахал рукой. Но, натужно урча мотором, мимо него медленно проползла полноприводная «Нива». Видно, её водитель, трезво оценив свои возможности, просто не рискнул остановиться.

Василий стоял по щиколотку в снегу, чувствовал как тот уже начинал таять в его лёгких не по сезону туфлях. Когда выезжал из дома, на дворе стояла обычная для этих мест, хотя и сырая, но ещё тёплая погода. С пустой канистрой Шпильский вскарабкался в кабину и только теперь осознал на сколько плохи его дела. Помощи ждать больше неоткуда, да и обогреться нечем.

- Наши уральские шофера, прервал я рассказ Шпильского,- в таких случаях снимают резину и поджигают её. Так и коротают время у костра. А там, смотришь, кто-нибудь и набредёт на огонёк. Бывало, всю резину сожжёт бедолага, потом за деревянные борта возьмётся, но жизнь свою спасёт.

- А у меня-то и ни спичек, ни зажигалки не было,- прервал мои рассуждения Шпильский. Оставалось только сидеть в кабине и замерзать.

Быстро стемнело. Мороз крепчал. Надо было выпустить воду из радиатора и тем самым похоронить последнюю надежду на спасение. «Теперь-то уж точно,- думал он,- меня не найдут. Отгоняя мрачные мысли, попытался думать о чём-нибудь приятном. Представил дом. В просторном зале до самого потолка высится нарядная, сверкающая всеми цветами радуги, ёлка. Рядом накрыт праздничный стол, но за ним нет ни Дианы, ни Феди- его единственного и любимого сына. Названного в честь дедушки. Жена, наверное, теперь обзванивает всё колхозное начальство с расспросами о пропавшем супруге. Вспомнилось и то, как нынешней осенью он собрал первый урожай лидии, надавил виноградного соку и залил в двадцативедёрную бочку. Доброе будет вино к Новому году. Через сорок дней, когда вино окончательно высветлилось, разлил его по бутылкам из-под шампанского и заложил в погреб до самого праздника. Собирался на Новый год собрать друзей, родню и угостить вином нового сорта. Один только букет лидии чего стоил. А уж на вкус, тут и сравнивать не с чем.

Василий очнулся от какого-то неясного шума. Глянул сквозь стекло- невдалеке цепочкой расплывчатых огней бежала пригородная электричка. Перед тем, наверное, Шпильский задремал и теперь не сразу сообразил, где он и что с ним. С удивлением почувствовал, что его руки и ноги будто задервенели. «Так и окочуриться можно,- встревожился Шпильский.- Что ж, так вот сидеть и замерзать?».

Последний огонёк электрички скрылся в непроглядной снежной мути. Василий вспомнил, что где-то здесь недалеко охраняемый железнодорожный переезд. Там всегда есть дежурный. Шпильский с трудом разогнул ноги, негнущимися руками отворил дверцу и выбрался из кабины. Теперь надо было как-то добраться до железной дороги и идти вслед за прошедшей электричкой до ближайшего переезда. Василий не помнит сколько прошло времени, когда впереди мелькнул заветный огонёк железнодорожной будки. У него ещё хватило сил преодолеть несколько десятков метров и постучать в дверь. Дежурный по переезду мигом вскипятил чайник, вылил кипяток в таз, разбавил его холодной водой и заставил Василия опустить туда ноги и руки. Страшная ломота сдавила кисти.

- Терпи, казак,- успокаивал будочник, - Раз боль чувствуешь, значит целы руки.

По своей связи будочник достучался до дежурного по станции Белгород-Днестровский (Аккерман). Тот в свою очередь разыскал председателя колхоза и сообщил о случившемся. Кочубей дал распоряжение доставить Василия первой же электричкой в железнодорожную больницу. Вот так его и вытащили оттуда.

-Врачи пытались спасти мои руки,- вспоминает Шпильский. Но пальцы начали чернеть. Тогда и решили ампутировать их.

Выписали меня из больницы. Привезли домой. На руках бинты, как боксёрские перчатки. Я знал, что пальцев у меня нет, а боль их чувствовал. Жена кормила с ложечки. Теперь для меня одеться, обуться и даже сходить в туалет — всё превратилось в сплошную пытку. И я запил.

Виноградного вина в том году заготовил тонны полторы. Сам-то пил мало. Бывало, когда возил председателя, и ночами приходилось работать. Я не мог себе позволить сесть за руль даже с похмелья. Вино делал в основном на продажу. Самых разных сортов. Запой начал с лидии, которую ещё с осени разлил по бутылкам. Спущусь в подвал, обниму культями бутылку, а пробку зубами выверну. Так и приноровился. Жена первое время не особенно сдерживала меня. Понимала, как мне тяжело. Никому не узнать, что дано испытать человеку, который лишился рук. Я всё думал, лучше бы ноги потерять. Даже слепому, глухому жилось бы легче, но только с руками. Не знаю, за что Бог меня так покарал.

- Покарал? Бог не карает человека, а даёт ему испытание. И если человек чего-то стоит, то Господь помогает ему преодолеть любые испытания. Только надо верить в это.

- А если я не верю?

- Ну, это уже твои проблемы. И пенять тут не на кого. Расскажу тебе одну притчу. То ли читал, то ли слышал от кого, но расскажу, как запомнил. Или во сне, или наяву встретил неверующий человек Бога и честно ему в этом признался. Вот, говорит он Всевышнему, если бы я попал в безвыходное положение, а ты бы меня выручил, спас, тогда бы я поверил. Ничего не ответил господь. Так они и разошлись.

Через какое-то время человек плыл по морю и тут случилось кораблекрушение. И корабль, и все плывшие на нём потонули. Только один человек остался посреди моря. Плывёт он сам не зная куда. Вдруг видит лодка невдалеке.

- Тебе помочь?- кричит лодочник.

Нет, плыви себе дальше, мне Бог поможет.

Исчезла лодка. А утопающий продолжает барахтаться в воде. И снова прямо рядом возникла лодка. Лодочник протягивает весло. Держись, мол, помогу.

- Нет, - отвечает. - Плыви себе, меня Бог спасёт.

Снова исчезла лодка. А утопающий лишился уже последних сил, лёг на спину и думает, почему же Бог не спасает его? Думал, думал, да так и утонул. А вскоре попал на небо. Встретил там Бога и спрашивает:

- Почему же ты не спас меня, когда я тонул?

- Я дважды посылал тебе лодку, но ты сам отказался.

- Ну и что вы этим хотите сказать?

- Да то, Василий Федорович, что ты свои две лодки сам отверг. Первый раз, когда не тормознул у заправки и даже канистру не потрудился наполнить. Второй раз, когда не послушал гаишника. Господь всегда даёт человеку выбор. И если ты сам, своим собственным разумом принимаешь решение, не смотря ни на какие предостережения, себя и вини.

Уверен, был у тебя выбор и тогда, когда ты лишился рук. Нынешняя медицина делает протезы даже тем людям, которые полностью потеряли руки до самых плеч. Такими протезами человек способен выполнять несложную работу: есть, пить и даже писать. Наверное было бы гораздо проще сделать протезы кистей, а ты запил.

- Это правда. Когда я осознал полную свою непригодность, хотел даже вздёрнуться. Но даже петлю не сумел завязать. Решил загубить себя пьянством. И вскоре втянулся так, что и ночами стал просыпаться, чтобы выпить. А однажды, дело было зимой, так приложился, что не смог выбраться из подвала, там и уснул. Вот тогда-то и прихватил воспаление лёгких. В больницу, конечно, не пошёл. А тут как-то в село приехала передвижная флюорография Обследовали всех поголовно. Ну, и меня жинка потащила. Обнаружили туберкулёз в открытой форме. Вот тогда я и попал первый раз сюда. Но как только выписали, опять принялся пить. И тогда Диана сказала: «Или ты пьёшь, Вася, или я ухожу». Отказаться от выпивки я не смог. Перебрался жить к сестре. А жена с сыном продали квартиру и уехали в Одессу. Я вот смотрю, ваша жинка ещё ни одного дня не пропустила, чтоб не навестить вас. Моя Диана так бы не смогла, а может не захотела. Я нисколько не виню её.


Каталог: wp-content -> uploads
uploads -> Музей А. С. Пушкина. ( обобщающий урок по теме «Великие русские писатели» )
uploads -> «Тосненские генералы -герои Отечественной войны 1812 года»
uploads -> Методическая разработка применение инновационных педагогических технологий при изучении отдельных тем по литературе в старших классах
uploads -> Программа для поступающих в магистратуру ргу имени С. А. Есенина Направление подготовки
uploads -> Организация самостоятельной работы учащихся
uploads -> Работа ученицы 9 класса мбоу оош с. Метевбаш Зиганшиной Розалии
uploads -> И. Д. Лельчицкий Д38 Детское кино детям Дебют
uploads -> Пояснительная записка настоящий тематический план рассчитан на изучение литературы на базовом уровне и составлен на основе Государственного стандарта общего образования
uploads -> Краткая биография м. К. Янгеля янгель михаил Кузьмич (25. 10. 1911, дер. Зырянова Иркутской губ. – 25. 10. 1971). Главный конструктор, руководитель и организатор работ в области ракетно-космической техники
uploads -> Учебная программа по учебному предмету «русская литература
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11