Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга «Развитие в психоанализе»




страница8/18
Дата21.02.2017
Размер5.89 Mb.
ТипКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18

Фрейд относит формирование Супер-Эго пример­но к пятому году жизни, в то время как формирование Эго происходит в более раннем периоде (Эго уже су­ществует на второй оральной, нарциссической стадии, т. е. в раннем младенчестве). При такой схеме заметен разрыв в структурном развитии психики ребенка. Од­нако частые ссылки в работах Фрейда на ранние фено­мены интроекции и проекции говорят о другом. Это впервые было продемонстрировано наблюдениями Мелани Кляйн в анализах детей и подтверждено по­зднее несколькими аналитиками в работе со взрослы­ми. Вывод, согласующийся с принципом постепенной эволюции всех человеческих функций, состоит в том, что Супер-Эго, как оно описано Фрейдом, является конечным продуктом длительного процесса, который проходит различные стадии в тесной взаимосвязи с последующими фазами инстинктивного развития и раз­вития Эго.

Здесь, таким образом, скрывается ответ на проти­воречие в утверждении Фрейда о том, что Супер-Эго возникает из руин Эдипова комплекса и при этом яв­ляется инструментом его разрушения. С упадком Эди­пова комплекса формирование Супер-Эго достигает



1 Freud S. Inhibition, Symptoms and Anxiety, р. 167.

нового и очень важного уровня, в то время как ранние интроекции и проекции обеспечивают его основу.

Нет сомнений, что Фрейд придавал этим ранним интроекциям определенную роль в формировании Су­пер-Эго, поскольку он говорил об идентификации ре­бенка с родителями, что является результатом интро­екции, как о «возможно, давно имевшей место». Рассмотрев интроекцию как средство защиты в ситуа­ции потери объекта и указывая, что ребенок испытыва­ет такую потерю на спаде Эдипова комплекса, Фрейд отмечает: «...Для компенсации этой утраты объектов в его Я очень усиливаются, вероятно, давно имевшиеся идентификации с родителями»1.

Сегодня мы уже не можем сомневаться в факте ран­них идентификаций ребенка с родителями и в том, что они, как мы утверждаем, конституируют Супер-Эго на ранних стадиях, равно как и угасание Эдипова комп­лекса.

Интроекция и проекция принадлежат к самым ран­ним психическим механизмам. Но одни и те же меха­низмы, используемые на разных стадиях взросления, будут иметь разный эффект. Ранее интроецированные объекты сильно отличаются от позднего Супер-Эго, хотя они имеют некоторые общие с ним черты. Куль­минация процесса отличается от предшествующих ста­дий, но вместе они образуют единое целое. Существу­ет преемственность между страхами преследования (persecutory fears) младенца, первоначально порож­денными его каннибалистическими влечениями, тре­вогами латентного периода в связи с осуждающим внутренним голосом родителей и чувством вины, уг­рызениями совести взрослого, которому не удалось действовать в соответствии со своими идеалами.

Примитивные уровни Супер-Эго формируются в тот период, когда примитивные фантазии определяют



1 Продолжение лекций по введению в психоанализ, с. 339.

207




взаимоотношения младенца с его объектами. И, сле­довательно, его осознание родителей в большой степе­ни искажено. Интроекция начинается на стадии час­тичных объектов, с интроекции материнской груди, которую младенец наделяет исключительными сила­ми добра и зла, способностью приносить удовольствие и безопасность, боль и страдание. Постепенно эмоци­ональная и интеллектуальная орбита жизни младенца расширяется. Эти изменения происходят во взаимо­связи с общим смещением инстинктивных приорите­тов и отражают результат действия механизмов инт­роекции и проекции. Внутренние образы соответствуют до некоторой степени объектам ребенка во внешнем мире, хотя они и далеки от точных портретов реальных людей в его окружении. Младенец переходит от уров­ня частичных объектов к стадии целостных объектов, т. е. отдельных личностей, и прогресс в восприятии оз­начает также движение к более реалистическим общим представлениям. Этот процесс отражается в мире внут­ренних объектов ребенка, которые вначале представ­ляют собой чрезвычайно фантастические «части » (со­ответствующие его примитивным представлениям о родителях). Постепенно достигается все большее и большее сходство с реальными родителями, пока внут­ренние объекты не превращаются в образы, названные Фрейдом Супер-Эго. Такое Супер-Эго образует пик системы, которая развивается наравне и во взаимодей­ствии с развивающимся Эго. Супер-Эго генитальной стадии представляет собой большое продвижение впе­ред по отношению к ранним интроекциям. Это более зрелая формация, чем фантастические внутренние объекты примитивных периодов, более цельная и ус­тойчивая, более ориентированная на реалистичную со­циальную мораль.

Напряжения между Эго и Супер-Эго (интроецированными объектами) разнятся в зависимости от теку­щей стадии развития. Запреты и требования, исходя-

щие от Супер-Эго, соответствуют импульсам, доми­нирующим в данное время. Так, например, при полно­стью развитом, «классическом» Эдиповом комплексе, запреты направлены против страстного влечения к од­ному из родителей и жестокого соперничества с дру­гим, как впервые показал Фрейд. В анальной фазе анально-садистические, в оральной фазе орально-са­дистические влечения подвергаются запрету со сторо­ны наличного типа Супер-Эго. В этой связи можно вспомнить, что Абрахам привлек внимание к тормо­жению жадности в раннем младенчестве, и что Ференци выдвигал понятие «морали сфинктера».

Хотя Фрейд показал, что интроекция возникает в раннем младенчестве, то есть задолго до того времени, к которому он отнес Эдипов комплекс, и хотя он рас­познал структурные результаты этого механизма, он весьма определенно высказывался за причастность Су­пер-Эго к распаду Эдипова комплекса. Более того, он считал, что поздние интроекции родителей или роди­тели-заместители в основном влияют на характер Эго, но не Супер-Эго. Та точка зрения, что формирование и Эго, и Супер-Эго начинается в раннем младенчестве и продолжается во взаимной связи, отличается от взгля­дов Фрейда и поднимает новые проблемы. Если, как мы утверждаем, интроецированные в раннем детстве объекты строят как Эго, так и Супер-Эго ребенка, нам нужно найти фактор, который определяет последствия интроекции и проекции. Когда акт интроекции способ­ствует формированию Эго, а когда — Супер-Эго? Я бы предположила, что этот разделяющий фактор лежит в тех чертах интроецируемого родителя, которые наи­более важны для ребенка в настоящий момент. Эмоци­ональная ситуация, в которой ребенок выполняет акт интроекции, определяет его результат. Необходимо учитывать весь комплекс аффектов, инстинктивных побуждений и доминирующих элементов тревоги. Дру­гими словами, исход акта интроекции определяет до

209


минирующий мотив ребенка. Если его главный инте­рес при акте интроекции фокусируется на родительс­ком интеллекте, умении обращаться с вещами — фун­кциях, принадлежащих интеллектуальной и моторной сфере Эго — то интроецируемый объект в основном принимается в Эго ребенка1. Если ребенок интроецирует объект в ситуации конфликта любви и ненависти, и особенно озабочен этическими качествами объекта, интроецированный объект способствует формирова­нию Супер-Эго. Ребенок, интроецирующий мать в мо­мент, когда она выполняет какое-то действие (напри­мер, моет его), научается действовать самостоятельно, приобретает определенные навыки. Здесь мы имеем пример интроекции, стимулирующий развитие Эго.

Процесс купания, однако, в бессознательной фан­тазии может иметь некое моральное значение, как, например, исправление вреда, нанесенного объекту загрязнением. Если такое значение становится до­минирующим, интроекция матери во время купания ребенка существенно усиливает систему Супер-Эго. Анализируя таким образом конкретные случаи инт­роекции, можно заметить тесную связь между форми­рованием Эго и Супер-Эго, несовместимую со слиш­ком резким разграничением между ними. В этом пункте мы также согласны с точкой зрения Фрейда, что эти три системы, сохраняя известную независимость и ин­дивидуальность, не являются самодостаточными и мо-



1 Мы, конечно не утверждаем, что Эго не включает в себя ничего, кроме интеллектуальных и моторных функций. Следует иметь в виду, что в этой главе системы Эго и Супер-Эго не рас­сматриваются в их тотальности, а лишь в связи с проблемой интроекции и проекции. Также хотелось бы подчеркнуть, что описание влияния интроецированных объектов на формирова­ние Супер-Эго отнюдь не исчерпывает вопроса о метаморфозах интроецированных объектов. В этой книге затрагиваются раз­личные аспекты данной темы, например, в разделе «Внутренний и внешний мир».

гут переходить одна в другую. Внутренне дифферен­цированная психика образует единое целое. Эго и Су­пер-Эго суть отделившиеся части Ид.

Более широкое понятие о Супер-Эго, вытекающее из концепции М. Кляйн, также более адекватно объяс­няет те аспекты системы Супер-Эго, в которых защита и положительные стимулы превалируют над страхом и запретами. Если не ограничиваться пониманием Супер-Эго как сформированного интроекцией родителей пе­риода развитого Эдипова комплекса, а рассматривать его как структуру, формирующуюся на протяжении всего детства, начиная с интроекции кормящей матери (груди), то становятся понятны условия (нормальные и патологические), при которых отношения Эго/Супер-Эго складываются по типу мать/ребенок. Проясняют­ся и ситуации, в которых сфера Эго расширяется, а его функции стимулируются. Супер-Эго («материнские» внутренние объекты) стимулирует развитие Эго и спо­собствует расширению Эго не в меньшей степени, чем угрожающее Супер-Эго (строгий внутренний отец) тор­мозит его развитие запретами. Во многих случаях ре­бенок рискует предпринять нечто новое при поддерж­ке родителей, и его уверенность в себе растет, чем больше он им доверят. Подобный опыт также интернализуется и влияет на формирование Супер-Эго. Более того, если это имеет место впервые, происходящая ин­троекция уже в наличной ситуации придает ребенку смелость. Когда же «мягкое» Супер-Эго провоцирует экспансию Эго, причиной является то, что во внутрен­нем мире индивида по-прежнему сохраняются отно­шения к добрым родителям, т. е. Эго ассимилирует хо­рошие объекты и растет благодаря такой ассимиляции1.

Эти стороны Супер-Эго, его доброжелательные, материнские компоненты, не легко уживаются с Су-



1 См. П. Хайманн. Сублимация и ее отношение к процессам интернализации.

211



пер-Эго в изображении Фрейда. В его концепции стро­гость отца выступает главной составляющей Супер-Эго, за исключением (видимо, единственным) эссе «О юморе», в котором Фрейд пространно описывает доброту и уступчивость Супер-Эго, заявляя, что эти черты полностью согласуются с его происхождением из интроекции родителей.

Можно задать вопрос, не правильнее ли будет, с учетом указанных нюансов, закрепить фрейдовский термин «Супер-Эго» за интроекцией родителей на нисходящей стадии Эдипова комплекса? Подобное ре­шение может быть, по всей видимости, принято лишь на основе всестороннего исследования, тем более сложного, что в приведенном выше эссе формулиров­ки самого Фрейда неоднозначны. К тому же, распро­страненным явлением в психоанализе выступает рас­ширение содержания понятий по мере накопления знаний — ярким примером здесь может служить эво­люция понятия «сексуальность» после ранних работ Фрейда. Лучшим путем к ясности будет сохранение единого термина для внутренне сходных, генетичес­ки взаимосвязанных процессов. А именно таково от­ношение между ранними интроекциями и теми, что имеют место на исходе Эдиповой фазы. В то же вре­мя иногда более точно говорить о «внутренних объек­тах», а не о «Супер-Эго».

Часть 2

Ранние объектные отношения



(а) Понятие о примитивных объектах

Основная цель этого раздела — показать, как интроекция и проекция влияют на отношение ребенка, в первую очередь, к матери и отцу.

К проблеме инфантильных объектных отношений обращались многие психоаналитики, но консенсуса

здесь достигнуть не удалось1. Фрейдовские утвержде­ния на сей счет неопределенны и открыты различным интерпретациям. В своих ранних работах Фрейд концен­трируется почти исключительно на либидинозных со­ставляющих инфантильного опыта и описывает свои наблюдения скорее в терминах движения либидо, чем в терминах чувств и фантазий младенца. Он подчеркивал первостепенное значение либидинозного отношения младенца к своему первому объекту — материнской гру­ди, хотя еще и не входил в анализ его содержания, эмо­ций и фантазий, включенных в эти ранние переживания. Действительно, масса фрейдовских текстов подтвер­ждает, что Фрейд, несмотря на редкие намеки на про­тивоположное, не думал, что младенец формирует объектные отношения в раннем возрасте. Он описывал идентификацию с объектом как самую раннюю форму связи, но отличал ее от отношения к объекту. С другой стороны, Фрейд часто связывал идентификацию с уста­новлением объекта внутри Эго (интроекцией).

Следующий отрывок из «Энциклопедических ста­тей» (1922) иллюстрирует взгляды Фрейда на либидинозный процесс в раннем младенчестве (р. 119):

«Первоначально оральный частичный инстинкт нахо­дит удовлетворение, «анаклитически» привязывая себя к удовлетворению желания насытиться; и его объектом является материнская грудь. Затем он отделяет себя, становится независимым и аутоэротичным, то есть, на-

' Ференци и венгерская психоаналитическая школа призна­вали наличие ранних инфантильных объектных отношений. Яр­кое изложение этой позиции можно найти в IJPA XXX, 1949, 4 {«номер Ференци»} с работами Ференци, А. и М. Балинтов, Э. Пе­те (см. также соответствующую библиографию, данную автора­ми). Статья М. Балинта «Ранние стадии развития Эго. Первич­ная любовь к объекту» выдвигает ряд аргументов против предположения о безобъектной первичной нарциссической ста­дии, что совпадает с позицией авторов настоящей книги. Суще­ствуют однако, определенные различия между подходами Ба­линта и нашим в оценке деструктивных влечений и роли проекции и интроекции в раннем младенчестве.

213



ходит объект в собственном теле ребенка. Другие час­тичные инстинкты также становятся аутоэротичными и только позднее переключаются на внешний объект...».

Таким образом, Фрейд в большей степени подчер­кивает аутоэротический, чем аутоэротический аспект ранней жизни младенца. С другой стороны, работа Мелани Кляйн широко затрагивала ранние объектные отношения; ее исследования и работы ее сотрудников показывают аутоэротизм в другом свете.

В соответствии с теорией либидо Фрейда, сексуаль­ная жизнь младенца начинается с аутоэротизма и нар­циссизма (в таком порядке); на этих фазах либидо мла­денца направлено на его собственное тело. Подтекст этой точки зрения предполагает, что младенец не знает другого либидинозного объекта, кроме себя. В то вре­мя, когда была сформулирована теория либидо, дест­руктивные импульсы рассматривались как частичные инстинкты либидо, а не как представители первичного инстинкта. Таким образом, либидинозная привязан­ность к объекту и объектное отношение тогда были си­нонимами, и теория о том, что младенец не имеет объекта для своего либидо, равносильна отрицанию любого вида инфантильных объектных отношений.

Перед тем, как более подробно рассмотреть аутоэ­ротизм и нарциссизм, я коротко опишу те взгляды на младенческие объектные отношения, которых придер­живаются авторы этой книги.

Любая способность или функция развивается в те­чение нескольких ступеней, хотя индивидуальные ста­дии могут демонстрировать большие различия. Имен­но в этом смысле, как указала Сюзн Айзекс1, принцип генетической непрерывности служит «инструментом познания». Прогресс и изменения в любой отдельной способности обязаны оказывать влияние на всю лич­ность. Эти принципы особенно важны, когда мы рас­суждаем о ранних фазах развития.

1 Глава 3.

Способность к объектным отношениям также под­лежит процессу развития, и, в соответствии с отноше­нием ребенка к другим людям, значительно варьиру­ется на разных стадиях. Начнем с того, что его отношение к своим объектам полностью определяется его физическими потребностями, его влечениями и фантазиями. Младенец познает свой объект преиму­щественно посредством ощущений, и чувственный опыт формирует матрицу как для бессознательных фантазий, так и для сознательных ощущений1. По­скольку простейшие категории чувственного опыта либо приятны, либо болезненны, эти же ощущения яв­ляются первичными характеристиками объектных от­ношений младенца.

Требуется долгий путь эмоционального и умственно­го развития, прежде чем человек достигнет зрелых объек­тных отношений, когда за объектом будет признано пра­во на индивидуальность и он будет принят как существо, чьи свойства не зависят от желаний и потребностей субъекта. Многие люди так и не достигают этой «объек­тивной» оценки другой личности, или не достигают ее в эмоционально значимых отношениях; другие теряют ее в состоянии эмоционального напряжения. Развитие чув­ства реальности в межличностных отношениях происхо­дит во взаимозависимости с ростом Эго, что, в свою оче­редь, зависит от зрелости инстинктивных влечений.

У нас нет надежды понять ранние объектные от­ношения без самой полной оценки того, какую роль фантазии играют в умственной жизни. Кроме того, необходимо учитывать принцип генетической непре­рывности, а, также тот факт, что в то время, как при исследовании мы анализируем какой-либо отдельный фрагмент, в реальности психическая жизнь представ­ляет собой целостную, сложную структуру, единство и взаимодействие подобных фрагментов, хотя ни в коей мере и не предустановленную гармонию.



1 Указ. соч. См. также выше, часть 1. Психическая структура.
215


Существенное различие между инфантильным и взрослым отношением к объекту заключается в том, что взрослый воспринимает объект как независимо су­ществующий, а для ребенка он всегда связан так или иначе с ним самим1. Объект существует исключитель­но в силу своей функциональной значимости для ре­бенка, и только в границах его собственного опыта. Если в реальности ребенок совершенно беспомощен и в сво­ем жизнеобеспечении полностью зависим от матери (или «замещающего » ее лица), в фантазиях он занима­ет по отношению к своим объектам позицию всемогу­щества: они принадлежат ему, являются частью его, живут через него и для него — продолжается пренатальное единство ребенка с матерью.

Поскольку в начале жизни оральные инстинкты до­минируют над другими инстинктивными потребностя­ми (примат оральности), ребенок рассматривает объек­ты, прежде всего как нечто, относящееся к его рту. Иначе говоря, объект для ребенка — это нечто приятное на вкус и при глотании, и следовательно, хорошее, или, на­оборот, противное, причина неприятных ощущений во рту и глотке, то, что нельзя проглотить, взять в рот (то, что фрустрирует)2, и, значит, плохое. Если объект



1 Здесь можно упомянуть «идеи референтности» (бред от­ношения), наблюдающиеся в препсихотических и психотических состояниях, т. е. в связи с глубокой регрессией, нарушением чув­ства реальности и параноидальными тенденциями.

2 Фрустрацию и удовлетворение можно определить в терми­нах разделения и единства. Элементарная структура удовлетворе­ния — это единство «голодный рот»/«кормящая грудь», стерео­тип опыта, не предполагающий четкой дифференциации субъекта и объекта. Такое понятие фрустрации как переживания отдален­ности от объекта, удовлетворяющего потребности субъекта, имп­лицитно присутствует во многих аспектах человеческого разви­тия. В психоаналитической интерпретации первичная фрустрация заключена в «родовой травме», в библейской мифологии — изгна­нии из рая. Ясно, что с этой точки зрения фрустрация — важней­ший фактор развития. Необходимость приспосабливаться к ситу­ации разделенности ведет к развитию способностей и поведения, адекватных реальности и независимости.

«хороший», его глотают; если плохой — выплевывают1. Бессознательная фантазия — динамический процесс. Оральный объект не только держат во рту, но либо гло­тают, поглощают, либо выплевывают, исторгают, а ме­ханизмы интроекции и проекции связаны с ощущения­ми и фантазиями, пережитыми при контакте с объектом. С учетом этих механизмов, объект ребенка можно да­лее определить как внутренний или внешний по отно­шению к его телу. Однако даже находясь вовне, объект является частью его Эго, соотнесен с ним, т. к. «вне» есть результат экскреции, «выплевывания ». Так грани­цы тела оказываются размытыми. Другими словами, по­скольку объект вне тела «выплюнут», все еще сохраня­ет отношение к телу ребенка, нет резкой грани между его телом и внешним миром.

Два основных принципа вытекают из действия инт­роекции и проекции в ранних объектных отношениях, и их взаимодействие ведет к неопределенным, неустой­чивым ситуациям.

1. Отношение ребенка к объектам существенным образом зависит от их определения как «хороших» или «плохих», «внутренних» или «внешних» (а оно тесно связано с ощущениями ребенка).

2. В контексте единства между Эго и объектом ребе­нок склонен узурпировать «хорошие», т. е. приносящие удовольствие, качества объекта, считая их принадлежно­стью Эго, а также дистанцироваться от «плохих », причи­няющих страдание, качеств, приписывая их объекту. Иначе говоря, существует тенденция к интроекции носителя удо­вольствия и к отчуждению, проекции причины страдания. Связь между проекцией и отрицательными качествами особенно важна для понимания детской тревоги2.

1 Фрейд 3. Влечения и их судьба, 1915, с. 123; а также: Отри­цание, 1925, с. 367.

2 См. Гл. V и VIII, а также часть 1. Отношение к психической структуре, выше; также в главе 3 пример маленького мальчика, который, наблюдая как мать кормит грудью его маленькую сест­ру, говорит матери: «Вот чем ты меня укусила».
217

Инфантильные объектные отношения подвижны, колеблются между крайностями. Налицо тенденция к кумулятивным реакциям. Ощущения либо целиком по­ложительные, либо целиком отрицательные, таков для ребенка и сам объект. Промежуточные оттенки отсут­ствуют. То, что фактически является лишь отдельным аспектом объекта, воспринимается в тот или иной мо­мент как целое, и этот выделенный момент соответствует доминирующей потребности ребенка. Объект рассмат­ривается одновременно и как внутреннее «я», и как внешнее «не-я », а если даже и внешнее, то значимое для «я » и зависящее от него. Но точно так же, как бессозна­тельная фантазия, вообще говоря, является предвест­ником логического мышления, так и это произвольное, фантастическое отношение к объектам выступает осно­вой для реалистических, зрелых объектных отношений; это один из типов объектного отношения.

На этом первичном фундаменте, долгое время до­минирующем, развивается способность дифференци­ации, тенденция к смягчению интенсивных эмоциональ­ных реакций, что является важным шагом к более ясному мышлению. Мы склонны видеть одну из при­чин универсального явления детской амнезии в том факте, что раннее инфантильное ощущение-мышление весьма запутанно, а свет сознания присутствует лишь моментами — части развивающего Эго проваливают­ся в бездну Ид1.

Анализируя состояния глубокой депрессии (кото­рые, как известно, предполагают регрессию к ораль­ной стадии), можно увидеть, как фантазии по поводу интроецированного объекта все еще сохраняют части­цу «я », и насколько подвижно ощущение того, что есть «я» и что есть объект. Анализ подобных состояний дает, в действительности, весьма впечатляющей кар­тину «осцилляции» между «селф» и объектами, внут-

1 См. часть 1. Отношение к психической структуре, выше.

ренними и внешними. Следует отметить двойствен­ность таких ранних объектных отношений: объект и воспринимается, и игнорируется, признается и отри­цается. Этот двойственный процесс протекает либо синхронно, либо при очень быстрой, почти синхрон­ной, последовательной смене моментов. (Мы здесь не касаемся весьма темной проблемы раннего понятия о времени.) Данный организм может быть также описан в терминах ограничений со стороны физиологических и психологических факторов: ребенок частично вооб­ще не узнает объекты, т. к. перцептивная способность развивается постепенно, но отчасти он отрицает вос­принятое по психологическим мотивам, посредством всемогущества и магии.



(б) Аутоэротизм, нарциссизм и ранняя форма отношения к объектам

Тот факт, что ребенок получает удовольствие от сосания пальца или другой части тела, конечно же, из­вестен с незапамятных времен. Однако именно Фрейд1, отталкиваясь от выводов Линднера, указал на след­ствия из этого факта и вписал его систематически в сложный процесс сексуального развития. На анализе детского поведения была построена фрейдовская тео­рия либидо, и на какое-то время явления аутоэротизма выдвинулись в психоаналитической теории на пер­вый план. Дальнейшие наблюдения за взрослыми, потерявшими сексуальный интерес к другим, либо пол­ностью (в некоторых формах шизофрении), либо вре­менно (при невротической ипохондрии и органических заболеваниях), привели Фрейда к выводу, что нарцис­сизм является закономерным элементом сексуально­го развития2. Нарциссизм — это состояние, при кото­ром Эго направляет собственное либидо на самое себя.



1 Три очерка по теории сексуальности (1905). 1 О нарциссизме: Введение (1914).

219



Различие между аутоэротизмом и нарциссизмом зак­лючается, по Фрейду, в том, что при первом Эго еще от­сутствует (еще только должно сформироваться), аутоэротические импульсы предваряют формирование Эго, Очевидно однако, что поскольку формирование Эго — постепенный процесс, обе фазы неизбежно сливаются.

В теории либидо Фрейда, следовательно, аутоэротизм и нарциссизм представляют наиболее ранние фор­мы либидо и предшествуют объектно-либидинозным фазам. С дальнейшим развитием психоанализа эта точ­ка зрения подверглась пересмотру.

Анализируя аутоэротическое сосание у ребенка, Фрейд заметил, что оно базируется на опыте обраще­ния с объектом — материнской грудью — впервые по­знакомившим ребенка с удовольствием, которое он впоследствии воспроизводит аутоэротически. Перво­начально, по Фрейду, детское либидо привязано к объекту и слито с процессом питания; позднее оно ди­станцируется и от объекта, и от функции самосохране­ния. Фрейд не затрагивает здесь вопроса о том, что про­исходит в психике ребенка в момент отказа от объекта.

В другой связи Фрейд показал, что следует за остав­лением объекта: покинутый объект укореняется внутри «селф», интроецируется. Фрейд полагал, что такая интроекция, возможно, — «единственное условие, на кото­ром ребенок отказывается от объекта »1, и связывал интроекцию с идентификацией, т. е. процессом, когда одно Эго «становится таким же », как другое. Он также указал на оральную каннибалистическую инкорпорацию как на один из элементов идентификации этого типа.

Фрейд не связывал свои открытия, касающиеся ме­таморфоз утраченного объекта, с первым примером та­кого опыта, т. е. с развитием у ребенка аутоэротическо-

1 Печаль и меланхолия (1917), The Ego and the Id (1923), Про­должение лекций по введению в психоанализ (1933) и другие работы.

го удовлетворения. На этой стадии он выделил роль па­мяти в подобных процессах, утверждая, что в акте аутоэротического сосания ребенок вспоминает материнскую грудь. Работы М. Кляйн расширили наше понимание детских воспоминаний этого рода в связи с фантазиями ребенка и эффектами интроекции и проекции.

Когда взрослый обращается к воспоминаниям, ища утешения от неудовлетворительной реальности, он осознает наличие прошлого опыта внутри себя. Когда ребенок в акте сосания пальца «вспоминает » прошлые удовольствия от кормления у материнской груди, он не отдает себе отчета в процессе воспоминания, т. е. в актуализации элементов памяти в себе, но ощущает себя в действительном контакте с желанной грудью, хотя на самом деле всего лишь сосет собственный па­лец. Его фантазии об инкорпорации груди, как части своих оральных влечений и опыта, ведут к тому, что он отождествляет палец с инкорпорированной грудью. Ребенок может независимо достигать удовлетворения, т. к. в его фантазиях часть собственного тела репре­зентирует недостающий объект. В своей аутоэротической активности он обращен к интернализованной «хо­рошей» груди, и удовольствие в органе связано с удовлетворением от воображаемого объекта.

Принимая во внимание все эти факторы, нельзя ут­верждать, что аутоэротическая активность лишена объекта. Внешний источник удовлетворения отсутству­ет, но одновременно, в фантазиях существует внутрен­ний удовлетворяющий объект, который позволяет об­ходиться без внешнего или отказаться от него.

Описывая инфантильные типы психических функ­ций, Фрейд полагал, что в условиях верховенства прин­ципа удовольствия «желанное выдвигалось просто в виде галлюцинации»1. Фрейд сформулировал понятие

1 Положение о двух принципах психической деятельности (1911), с. 83; см. также главу 9.

221



«галлюцинаторного удовлетворения». Воспоминания и галлюцинации взаимосвязаны: в обоих состояниях используется ранее пережитая ситуация. Согласно Фрейду, галлюцинация — это результат катексиса, полностью перенесенного из системы памяти в систе­му восприятия1. Другими словами, реактивация вспо­минаемой ситуации не переживается сама по себе как галлюцинация, но как восприятие некоторого факта па­мяти. Это и понятно, ведь первоначально восприятие идет рука об руку с инкорпоративными фантазиями, и воспринимаемый объект ощущается как лежащий в границах тела. При галлюцинаторном удовлетворении ребенок использует свои инкорпоративные фантазии. Поскольку он располагает «хорошей >> грудью внутри себя, последняя находится в его полном распоряже­нии, ею можно как угодно манипулировать, игнорируя актуальную ситуацию страдания и фрустрации. Внут­ренний «хороший» объект обладает столь сильной пси­хической реальностью, что потребность в кормящей груди на время может угаснуть, ее можно преодолеть, успешно игнорировать и проецировать вовне, тогда как часть тела, которую сосет ребенок, отождествляется с интроецированной грудью, желанным объектом. Интроекция и проекция обеспечивают независимость ре­бенка в его аутоэротизме.

Можно сказать, что, вообще говоря, явление гал­люцинации во многом теряет «экзотический» харак­тер, если рассматривать его в связи с интроекцией и проекцией. Галлюцинирующий индивид регрессировал к примитивному типу восприятия, который предпола­гает интроекцию, и, используя ряд примитивных меха­низмов (магия, всемогущество, отрицание), он создает образ интернализованного объекта, проецирует объект в окружающий мир. В его сознательном убеждении, следовательно, объект физически реален, и эта убеж-



1 The Ego and the Id (1923).

денность может послужить защитой от фрустрации. Содержанием галлюцинации может быть зрительный или слуховой образ, телесное ощущение, в зависимос­ти от того, какие элементы отношения к внутреннему объекту доминируют в данное время. Эффективность такой защиты против фрустрации варьирует; галлю­цинацией может быть удовлетворяющий призрак по­терянного любимого человека или внушающего ужас преследователя. (Даже в последнем случае налицо не­который выигрыш, поскольку защищаться легче от внешнего врага, нежели от внутреннего1.)

Еще раз подчеркнем: с нашей точки зрения, аутоэротизм основан на фантазиях, касающихся внутрен­ней удовлетворяющей, «хорошей» груди (соска, мате­ри), которая проецирована на часть тела ребенка (представлена ею). Этот процесс, так сказать, встреча­ет на полпути эрогенные качества органов ребенка и пластичный характер его либидо. Благодаря такой гиб­кости, один вид удовольствия (сосание) может заме­щать другой, недостающий (питание). В этом случае удовольствие в области рта дополнено приятным ощу­щением в пальце, репрезентирующем кормящую грудь. Интроективные и проективные механизмы служат здесь в качестве защиты от фрустрации и предохраня­ют от всплеска гнева и агрессии. Ребенок в результате способен воспринять реальную, внешнюю грудь, когда

! Например, мой пациент, входя ко мне в комнату, был уве­рен, что видит в углу лужу крови, и избегал смотреть в этом направлении. Он думал, что я стала жертвой предыдущего паци­ента. В ходе аналитического сеанса оказалось, что он сам испы­тывал смертельную ярость и ревность, ожидая своей очереди. Проецируя свое желание убийства на предшествующего паци­ента — ненавистного соперника, он убедил себя, что тот убил меня, что и вызвало видение лужи крови. Данный инцидент имп­лицирует множество факторов, которые мы здесь обсуждать не будем: он иллюстрирует, каким образом проекция внутренних процессов ведет к галлюцинации.

223



она появится вновь. Фантазии относительно внутрен­него объекта, таким образом, открывают путь к внеш­нему объекту, и наоборот, внешний объект дает чув­ственный материал для конструирования внутреннего объекта. Так, внутренний объект осуществляет жиз­ненно важную функцию в качестве центрального мо­мента роста и развития объектных отношений. Подоб­ные суждения дают новую формулировку исходной теории аутоэротизма. Учитывая колебания ребенка между внутренним и внешним объектом (материнской грудью), мы уже не можем рассматривать аутоэротизм как определенную «стадию развития», занимающую определенный период времени. Мы считаем аутоэро­тизм скорее модусом поведения, наряду с аллоэротической активностью, или же переходящим состоянием в рамках периода, насыщенного опытом контактов с объектами. И не только потому, что аутоэротизм свя­зан с фантазиями по поводу внутреннего объекта, но и потому, что актуальное отношение к груди (и дру­гим объектам) носит прогрессивный характер. Корм­ление у материнской груди, на протяжении этой аутоэротической фазы, — это объект- либидинозный опыт высшего порядка. Фрейд называл его «недостижимым прообразом любого более позднего сексуального удовлетворения »1. Можно также напомнить, что нор­мальный прием пищи никогда — в течение всей взрос­лой жизни — не теряет либидинозного компонента. И окончательная теория Фрейда о первичных инстин­ктах в полной мере учитывает этот факт, тесно сбли­жая сексуальные импульсы и импульсы самосохра­нения в качестве носителей основного инстинкта жизни.

Несмотря на то, что ребенок способен к интенсив­ному аутоэротическому удовлетворению, он, в то же



1 Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции (1916—1917), с. 200.

время, сохраняет и даже усиливает эротическое отно­шение к внешним объектам. Колебания между аутоэротическим и объект-эротическим опытом являются сложным процессом, характерным для ранней эмоци­ональной жизни.

Как отмечалось выше, мы полагаем, что между аутоэротизмом и нарциссизмом нет четко очерченной границы. С другой стороны, так как нарциссизм счита­ется несколько более поздним явлением, он совпадает с более развитым Эго, так что два вышеупомянутых состояния различаются относительно стадии личност­ного развития. Следовательно, нарциссическая фаза восприятия является более развитой, а принцип реаль­ности более действенным. Это особенно важно, когда речь идет о внутренней реальности, например, фруст­рации, исходящей от внутренних источников. Небла­гоприятные внутренние стимулы не могут быть столь же легко отвергнуты и проецированы вовне, как на бо­лее ранней стадии. Способность к галлюцинаторному удовлетворению снижается и фрустрация ощутима острее, чем ранее, когда механизмы галлюцинации включались легче. Это, как я думаю, подкрепляет мне­ние о различии между аутоэротизмом и нарциссизмом, а также позволяет объяснить наблюдающуюся более высокую агрессивность нарциссических состояний по сравнению с аутоэротическими.

Тот факт, что по мере формирования Эго чувствен­ное восприятие совершенствуется, а галлюцинаторное удовлетворение достигается труднее, не может повли­ять на отношение ребенка к опыту фрустрации и на рас­пределение либидинозных и агрессивных тенденций. Поскольку ребенок более подвержен фрустрации (из-за ослабления защитных галлюцинаций), возникает враждебность к объекту, воспринимаемому как при­чина болезненного состояния; и когда ребенок обра­щается к внутреннему объекту, он делает это под дав­лением неприятия внешнего объекта. Можно сказать,

225


что в этом отношении различие между простым аутоэротическим удовлетворением и нарциссическим пове­дением состоит в том, что в первом случае обращение к «хорошему» внутреннему объекту и есть определяю­щая эмоция, а во втором — это уход от «плохого » внеш­него объекта. Это подтверждается рядом наблюдений; в первом случае возврат к внешнему объекту происхо­дит легче, нежели во втором1. Данный подход может также объяснить трудности анализа нарциссических пациентов. Фрейд говорил о пределах аналитического воздействия, обусловленных, по-видимому, нарцисси­ческим поведением2.

Понимание взаимосвязи между внутренними и вне­шними объектами, сложного эмоционального отноше­ния ненависти и беспокойства к внешнему объекту и неустойчивого отношения к внутреннему, когда оно проистекает по преимуществу из ненависти к внешне­му, открывает подходы к анализу нарциссических со­стояний.

Важно, что при нарциссизме отношение к внутрен­нему объекту вторично. Как отмечалось выше, при нар­циссизме движение к внутреннему объекту (кормящей груди) — это, в принципе, движение от внешнего объек­та. Поскольку, однако, механизмы отрицания и рас­щепления менее эффективны на этой стадии более раз­витого Эго и чувства реальности, ненависть и страх, порожденные фрустрацией от внешнего объекта, час­тично переносится на отношение к внутреннему, и ини­циируют компенсационные процессы относительно внешнего — реактивное усиление либидинозного катексиса.

Для иллюстрации этой точки зрения рассмотрим дискуссию о нарциссизме у взрослых, исходя из дан-



1 Имеются примеры явного отказа детей младше одного года воспринимать мать после ее возвращения.

2 Фрейд 3. О нарциссизме: Введение (1914).

ных анализа. В ипохондрических состояниях все инте­ресы пациента направлены на заботу о той или иной части тела. В наиболее тяжелых случаях пациент не в состоянии выполнять ролевые функции в семье и вести нормальную повседневную жизнь. Его интерес к окру­жающему миру подчинен телесным процессам, и со­бытия имеют значение лишь постольку, поскольку ка­саются органа (органов), пораженных воображаемой болезнью. Отношение к этой части тела весьма слож­ное. Интенсивное внимание к органическим ощущени­ям говорит аналитику о сильном либидинозном эле­менте и удовольствии от своего состояния, полностью бессознательном, тогда как сознание фиксирует боль, беспокойство, озабоченность. Так же двойственно от­ношение и к врачам (а их всегда несколько): пациент одновременно и не доверяет им, жалуется, что они не могут помочь, и все же постоянно обращается к их ав­торитету. Итак, отношение к людям во внешнем мире и вера в их добродетель не отброшены окончательно; с другой стороны, пациент отвергает обычные интересы и занятия из-за интереса к своему телу и его проявле­ниям. Он упорно цепляется за свои симптомы. Пове­дение взрослого ипохондрика представляет собой тип нарциссизма, при котором внутренний объект, пред­ставленный той частью тела, которой озабочен паци­ент, главенствует над внешними, и выступает, таким образом, предметом любви. Но поскольку этот внут­ренний объект ощущается как ущербный, а значит, не приносит удовлетворения, он также притягивает к себе ненависть и страх, требуя по этой причине внимания к себе, заботливого наблюдения, несвободного, впрочем, от постоянной подозрительности.

Осознание пациентом того, что из-за своей болез­ни он не может работать, общаться с людьми, оказыва­ется, при аналитическом исследовании, весьма слож­ной психологической структурой. Здесь присутствует враждебность по отношению к близким (родителям
227


или тем, кто их заменяет), что является серьезной при­чиной для завышенных требований и неудовлетворен­ности любой работой. Эта враждебность подавляется и трансформируется в особые органические ощуще­ния, поглощающие внимание пациента. Такие ощуще­ния, кроме того, красноречиво рассказывают о специ­фических фантазиях пациента, об отвергаемых им объектах, и, исходя из этого, за фасадом телесных ощу­щений открываются отношения с людьми, играющими важную роль в его жизни. Отсутствие осознанной вины за уклонение от работы, за обременительное для се­мьи существование объясняется тем, что вина также трансформируется, выливаясь в осознанное страдание, озабоченность и депрессию, вызванные «болезнью» органа. С другой стороны, вина за бессознательные импульсы ненависти по отношению к ближайшим объектам, обычно членам семьи, смягчается страдани­ем от ощущений в «больном» органе. Известно, что бессознательное чувство вины может проявляться по­требностью в наказании, и эта потребность действи­тельно удовлетворяется благодаря переживаниям в связи ипохондрическими страхами. Таким образом, сознательная концентрация на собственном организ­ме и демонстративное отсутствие обычных интересов и привязанностей скрывает бессознательное отноше­ние к внешним объектам, содержательно богатое, ко­торые трансформируются во внутренние, и проявля­ются в телесных реакциях пациента. Дальнейший анализ показывает, что бессознательная агрессия па­циента связана с фрустрациями, их источником он счи­тает внешние объекты, а весь ипохондрический синд­ром, по-видимому, вытекает из таких фрустраций, к которым больной не смог адаптироваться.

Данное обобщенное описание основано на анали­тических наблюдениях над взрослыми пациентами. Вопрос в том, можно ли эти явления считать точными аналогами инфантильного нарциссизма, являются ли

они модификациями первоначального состояния. Если последнее верно, то какие черты относятся к первич­ным, а какие — к более поздним стадиям?

Когда мы анализируем другие психические забо­левания, например, паранойю и навязчивое поведение, вроде навязчивой ревности, то снова находим подоб­ное взаимопереплетение отношений к реальным окру­жающим людям и к внутренним, иллюзорным объек­там, хотя в других аспектах психический материал совершенно различен. Представляется оправданным рассматривать общие элементы различных психичес­ких заболеваний как производные первичных инфан­тильных стадий психической жизни, которых достига­ет регрессия, а различия определяются неодинаковой степенью развития Эго.

Данное утверждение верно для всех душевных бо­лезней, всегда, как заметил Фрейд, сопровождающих­ся регрессией. Однако вклад в заболевание дисфунк­ции развитого Эго до сих пор недостаточно исследован. Однако в любом случае можно предположить, что глав­ные черты «взрослых » состояний — те же самые, что и у «детских», а все «дополнения», созданные последу­ющей эволюцией Эго, касаются скорее второстепен­ных аспектов, вариантов одной и той же матрицы, воз­никающих вследствие влияния наличных условий.

Последовательность такова: фрустрация из-за внешнего объекта (материнской груди), реального или воображаемого, а чаще всего, того и другого вместе; ненависть, страх перед предметом фрустрации и, сле­довательно, угрожающий объект; уход от него и поиск источников наслаждения внутри организма — в этом, на наш взгляд, заключается корень ипохондрических состояний. Можно сделать вывод, что в инфантильных состояниях существует некий эквивалент болезненных ощущений органа, типичных для взрослой ипохондрии, т.е. имеются «ограничители» получаемого удоволь­ствия. Это, как мы полагаем, ведет к компенсаторному

229


гиперкатексису либидо на органе (внутреннем объек­те) и преувеличенному отторжению внешнего объекта.

«Хорошие» качества внутреннего объекта (рас­сматриваемого как «мое» и представленного опреде­ленной частью тела субъекта) подпитываются, так ска­зать, «плохими » характеристиками внешнего объекта. Другими словами, чтобы считать «я» хорошим, а интернализованный объект, сливающийся с «я», «дру­жественным» и надежным, субъект в нарциссическом состоянии ненавидит и отвергает объект внешнего мира. Таким образом, ненависть и отторжение обра­зуют важный фактор защиты от фрустрации, основан­ный на технике расщепления чувств любви и ненавис­ти, и раздвоении объекта на «внутреннее/хорошее» и «внешнее/плохое ». Упорство, с которым пациент-ипо­хондрик цепляется за свои симптомы, продолжая кон­сультироваться у врачей и отвергая их, демонстрирует эту технику расщепления и разделения, которая в сложных ситуациях взрослой жизни может приобре­тать весьма запутанные формы.

В этой связи хотелось бы кратко рассмотреть дру­гую взрослую патологию, при которой пациент исполь­зует механизм раздвоения для собственной уверенно­сти в том, что сам он — хороший, тогда как другой человек — плохой. Навязчивые состояния паранои­дального типа ясно показывают, какую роль играет от­клонение. Хорошо известно, что навязчивая ревность и страх преследования основаны на явлениях отклоне­ния и проекции. Оказывается, что в таких состояниях именно чувство вины является для пациента невыно­симым и именно против него пускаются в ход защит­ные механизмы отклонения, расщепления и проекции. Не затрагивая здесь очень сложной проблемы вины1, хотелось бы подчеркнуть, что нетерпимость личности к чувству вины — это, в сущности, невозможность при-

1 См. гл. 8.

знать, нечто «плохое» в себе самом, т. е. представле­ние о том, что во мне есть нечто «плохое », от чего нельзя освободиться, инородное тело внутри собственного организма. Результатом техники навязчивой проекции становится страх преследования со стороны лица, из­бранного для такой проекции и убеждение в «хорошем я». Можно сказать, что индивид платит ценой страха преследования за снисходительность к самому себе.

Гипотеза, следовательно, состоит в том, что в нар­циссическом состоянии внешний объект ненавидим и отвергаем, так что некто любит внутренний объект, слитый со своим «я» и получает от него удовлетворе­ние (см. Примечание в конце главы). Внешний объект и его внутренний «заместитель», созданный с помощью интроекции, таким образом, разделены. Однако тех­ника расщепления объекта исходит из фундаменталь­ной предпосылки, что где-то в перспективе эти части составляют одно целое. Подобная техника эффектив­на лишь отчасти, и удовольствие при нарциссизме зна­чительно менее полно, нежели в случае простого заме­щающего аутоэротизма. (То, что в какой-то момент времени ребенок все же замечает неудовлетворенность воображаемой внутренней грудью, имеет жизненно важное значение, поскольку это заставляет ребенка опять обратиться к реальной груди внешнего мира.)

Аутоэротизм и нарциссизм — способы борьбы детского Эго с фрустрацией (снова достигаемые рег­рессивно при некоторых психопатологических состо­яниях в более позднем возрасте). В их основе лежат механизмы интроекции и проекции, благодаря кото­рым детское Эго приобретает «хороший » объект в гра­ницах собственного тела, в виде какой-либо его части. Оба механизма связаны с фантазиями, первоначально пережитыми в контакте с объектом.

Воображаемый объект, избранный ребенком, ме­няет свой характер в зависимости от стадии развития Эго. На ранней стадии, отмеченной первичной удовлет-
231


воряющей аутоэротической активностью, объект при­нимает форму частичного объекта, тогда как на после­дующих стадиях, с увеличением роли нарциссических состояний, объекты уже осознаются как индивиды (ста­дия целостного объекта)1. В этой связи надо рассмот­реть экономический фактор. По-видимому, будет правильно утверждать, что галлюцинаторное удов­летворение достигается легче, если объект является частью, к примеру, соском, чем когда он является ин­дивидом; поскольку память, дающая почву для галлю­цинации, если дело касается соска, связана с пол­ноценными ощущениями контакта сосок /рот: сосок действительно побывал «внутри» ребенка, в окруже­нии его губ, десен, языка. Возможно, на ранней стадии частичного объектного отношения на объекте сконцен­трировано большее количество либидо, чем на поздней­ших стадиях, в то время как ощущения и эмоции менее ярко выражены, если объект ощущается как индивид.

(в) Внутренний мир и внешний мир

Интроекция инициирует процессы, захватывающие все сферы психической жизни, а часто существенно влияющие и на жизнь физическую. Пожалуй, менее чем какой-либо другой механизм развития, интроекция выступает завершенным событием, ограниченным стро­гими временными рамками. В дело вступает внутрен­ний мир. Ребенок чувствует, что существуют объекты, люди, части их тел, находящиеся внутри него самого, они живут и действуют, влияют на него и, в свою оче­редь, испытывают обратное влияние. Этот внутренний мир жизни и событий — продукт бессознательной фан­тазии ребенка, его личная копия объектов окружаю­щего мира. Таким образом, этот мир участвует в фор­мировании отношения ребенка к окружающей среде, и сам ребенок подвержен влиянию чувств, поступков,



1 См. раздел «Психическая структура».

настроений, придуманных им самим, ничуть не мень­ше, чем со стороны реальных людей во внешнем для себя мире. Чувства, ощущения, способы поведения в огромной степени определяются такими фантазиями о людях и событиях — элементах внутреннего мира. Последние отражают внешний мир в искусственном и искаженном свете, и все же могут заставить внешний мир выглядеть так, будто он является их отражением. Все чувства, на которые способен ребенок, он пережи­вает и по отношению к своим внутренним объектам, и все его психические функции, эмоциональные и интел­лектуальные, его отношения к людям и вещам, решаю­щим образом зависят от этого комплекса фантазий. Он может чувствовать себя защищенным или преследуе­мым, испытывать подъем или депрессию благодаря сво­им внутренним объектам, или же ощущать себя их по­кровителем или палачом.

Следует иметь в виду, что любое описание наибо­лее примитивных психических процессов, этих бессоз­нательных фантазий — это не более, чем приближен­ное описание. В каком-то смысле все наши описания искусственны, поскольку мы вынуждены использовать слова для выражения опыта, находящегося на более примитивном уровне, предшествующем вербализации (которая, вероятно, предполагает прогрессирующую модификацию). Наиболее примитивные психические процессы связаны с ощущениями. Первичный опыт, содержание которого мы можем передать лишь слова­ми, безусловно, находится в форме ощущения, и для начала следует заметить, что у ребенка есть в распоря­жении лишь собственное тело, посредством которого он выражает свои психические процессы. Аналитичес­кая процедура раскрывает эти бессознательные со­держания как базисные психические образования, и в рамках ситуации анализа слова, по-видимому, пред­ставляют достаточное средство для понимания. Од­нако, когда эти фантазии выражаются спонтанно, ска-
233



жем, сумасшедшим или поэтом, то ясно, что со слова­ми в данном случае обращаются как с материалом — носителем чувственных качеств. В первом случае на­блюдается процесс глубокой депрессии и деградации, во втором — специфическая творческая активность, и в то же время их объединяет чувственная, материаль­ная сторона языка.

Фантазии по поводу внутреннего мира неотделимы от отношения ребенка к внешнему миру, реальным людям. Только из-за ограниченности наших описатель­ных средств возникает видимость двух совершенно разных сущностей, влияющих одна на другую, вместо единого, целостного, многостороннего опыта.

Аналогичным образом разделение инстинктивных импульсов и бессознательных фантазий также явля­ется описательным артефактом1. Необходимо учиты­вать, что мы исследуем лишь иной аспект единого опы­та, когда речь заходит об инстинктивных импульсах.

Как полагал Фрейд, либидо ребенка носит «поли­морфно-извращенный» характер до момента конституирования генитальной фазы, объединяющей разнонаправленные тенденции и подчиняющей их генитальной ориентации2. Полученные в дальнейшем знания о пер­воисточнике деструктивных влечений приводят к рас­ширению теории либидо и оказывают влияние на наше понимание превратностей фантазии. Детское фантази­рование отражает незрелую, полиморфную, либидинозную и деструктивную природу инфантильных инстинк­тивных влечений. Фантазии об интернализованных объектах некоординированы, полны противоречий и легко переходят от одной эмоциональной крайности к другой, крайне нестабильны. Опыт общения с внешним миром, реальными людьми возникает и развивается, отчасти с большими искажениями, под действием ин-



1 См. Сюзн Айзекс, гл. 3.

2 Три очерка по теории сексуальности (1905).

стинктивных потребностей. В согласии с модификаци­ей инстинктивных целей, реализующей инстинктивное развитие и взаимодействующей с прогрессивной орга­низацией Эго, детские фантазии о своих внутренних объектах также претерпевают изменения. Данный про­цесс можно описать в терминах унификации, совмес­тимости, стабильности; постепенно «внутренние объекты» обретают абстрактный характер. Фантазии о живых существах в границах «я» трансформируют­ся в мысли и психическую работу с понятиями — про­цесс, начинающийся у совсем маленьких детей. На пике зрелости эта система фантазий приводит к формиро­ванию целостного Эго и универсального Супер-Эго. То, что достигнуто, однако, имеет различную степень и может разрушаться под действием перенапряжения. Такое возвращение к примитивным фантазиям явля­ется для аналитика рутинным фактом1.

В аутоэротизме именно внутреннюю, «хорошую» материнскую грудь малыш использует как убежище, если реальная «внешняя» грудь является причиной фрустрации. Но эта победа духа над телом, фантазии наслаждения над ранящей реальностью кратковременна: реальность вновь утверждает себя. Вероятно, ког­да это происходит, когда удовлетворяющая фантазия (галлюцинация) иссякает и Эго сталкивается с причи­няющей страдание внутренней потребностью, возни­кают угрожающие фантазии (галлюцинации). Иначе говоря, в детском переживании «внутренняя» кормя­щая грудь из «хорошей» становится «плохой», из лю­бящей — враждебной, из несущей удовольствие — опасной; и ребенок в разочаровании обращается к внеш­нему миру, ища и востребуя «хорошую» грудь там. «Хорошая» и «плохая» грудь, грудь, богатая наслаж­дениями (объективно или субъективно) и причина фру-

1 М. Кляйн. К психогенезу маниакально-депрессивных со­стояний (1935).
235


страции — такова на этой самой примитивной стадии единственная забота ребенка, и на этой основе строят­ся его объектные отношения1.

Быстрые переходы от положительных чувств и объектов к отрицательным чувствам и объектам, при абсолютном значении тех и других, по-видимому, спе­цифичны для раннего возраста, однако переход от «пло­хого» внутреннего к «хорошему» внешнему не может быть быстрым. Наше знание об этих ранних процессах еще неполно, но, вероятно, способность принять удов­летворяющий объект после фрустрации частично зави­сит от благоприятной комбинации проекции и интроек­ции: Эго изгоняет «плохой» внутренний объект и инкорпорирует «хороший » объект извне. Эффективное развертывание механизмов проекции и интроекции у ребенка, предполагающее любовь и поддержку окру­жающих, возможно, лежит в основе уверенности чело­века, что все «плохое» уступает место «хорошему».

Этот благоприятный фактор, при котором чувство враждебной «внутренней» груди стимулирует жела­ние изгнать ее и взять «хорошую» грудь, способствует контакту ребенка с внешним миром. Однако такого рода ситуация превалирует не всегда. Существуют со­стояния, в которых ребенок ощущает свое тело пере­полненным «плохими » внутренними объектами, слиш­ком могущественными, чтобы с ними справиться, и это может задержать механизм проекции и, следователь­но, помешать интроекции. (Поскольку задержка про­екции представляет неспособность направить агрессию вовне для самозащиты, то можно предположить ко­нечное поражение инстинкта жизни в его внутренней борьбе с инстинктом смерти.)

Опять-таки, страх, что все внутри «плохо», несет угрозу, может вести к отчаянию найти «хорошее » где-



1 М. Кляйн. Скорбь и ее отношение к маниакально-депрес­сивным состояниям (1940).

либо вообще, а если оно где-то и существует, то его нельзя принять, т. к. оно превратилось бы в «плохое» при контакте с мощными «плохими » объектами, внут­ренними силами. Подобные фантазии создают пороч­ный круг; внутренняя ситуация ухудшается, т. к. ее нельзя облегчить за счет интроекции «хорошего» объекта, но чем хуже она становится, тем глубже тор­мозится интроекция. Нарастает ситуация внутреннего беспокойства и отчаяния.

Другой тип нарушения интроекции и проекции выз­ван неспособностью к проекции «хороших качеств», подготавливающей интроекцию «хорошего» из объек­та; такая проекция могла бы укрепить доверие к дан­ному объекту.

Процессы такого рода, сбои в использовании ме­ханизмов интроекции и проекции создают почву для ранних невротических симптомов: фобий, трудностей кормления (слабое, автоматическое сосание, неспо­собность держать сосок, отторжение груди, преуве­личенная реакция на небольшие препятствия)1, нару­шение сна, трудности экскреции и т. д.

Может случиться, что подобные нарушения проте­кают почти непрерывно и без изменений, затрагивая всю психическую жизнь ребенка. Экстремальный слу­чай этого типа описан Мелани Кляйн2. У этого ребенка наблюдалась серьезная задержка эмоционального и умственного развития, вызванная сильными наруше­ниями в функционировании интроекции и проекции. Впервые они проявились в весьма необычном отноше­нии ребенка к материнской груди (и пище), а позднее сохранились в контакте с людьми вплоть до обраще­ния к аналитику, когда ребенку было 4 года.

Как уже говорилось выше, объекты, по меньшей мере, не существуют независимо от ребенка, но всегда



1 См. М.М. Миддлмор. Заботящаяся пара, а также гл. 8.

2 Значение символообразования в развитии Эго.
237


так или иначе соотнесены с его «я ». И наоборот, он пе­реносит на объекты собственный опыт, так что внут­ренние процессы ощущаются во взаимосвязи с объек­тами. Пока фантазии ребенка концентрируются на единственном объекте, груди матери, он приписывает любое страдание враждебным проявлениям этой гру­ди, т. е. грудь его кусает, отравляет, морит голодом; когда же он испытывает удовольствие и комфорт, она его кормит и о нем заботится. Такое отношение являет собой ранний пример анимистического мышления, ко­торое Фрейд считал типичным для первобытного чело­века и ребенка1. Есть важная связь между анимизмом, с одной стороны, и идеализацией и преследованием, с другой. Мы ежедневно встречаем реликты этих явле­ний в суевериях и маниакальных ритуалах.

Можно предположить, что источниками других примитивных верований также являются инфантиль­ные объектные отношения, например, убежденность во всемогуществе эмоций, мыслей, желаний, а также в принципе внутренней реальности.

Фантазии об укоренившихся внутри объектах ве­дут к отождествлению внутренних, психических про­цессов и деятельности во внешнем мире. Объекты, «по­селенные» внутри, воспринимаются как столь же отзывчивые на чувства субъекта, его желания и мысли, что и люди в мире внешнем — на слова и поступки. Сле­довательно, в рамках субъективного опыта чувства по­истине всемогущи. Например, враждебные импульсы представляются «нападением» на внутренний объект, которое должно быть «наказано »2. Возмездие внутрен­него объекта вытекает также из характера детского

1 Totem and Taboo (1912—1913), р. 75.

7 Возможно, именно такое убеждение является загадочной причиной смерти первобытных людей, чувствовавших, что со­вершили страшное преступление, но не наказанных внешней инстанцией.

объектного отношения, слитности «я» и внутреннего объекта. Так как ребенок проецирует свои влечения на объекты (неважно внутренние или внешние), он ожи­дает, что и объекты воздействуют на него способом, адекватным его действиям (реальным или воображае­мым). Внутренний объект, будучи «атакованным» и «поврежденным» агрессивным желанием, немедлен­но отражает атаку. Далее, страх возмездия от внут­реннего объекта возвращается (проецируется) на вне­шний объект, на реальных людей во внешнем мире. Мы часто наблюдаем в анализе, что пациент не может из­бавиться от враждебного отношения, скажем, стрем­ления доминировать над другими, поскольку убежден, что, как только он перестанет править членами семьи, то сразу станет их рабом. Это убеждение — «или я, или другие должны стоять у власти » — игнорирует ин­дивидуальность объекта и выдает инфантильное вос­приятие другого в образе своего «я» (проекция). Такая личность не может допустить, что другая личность об­ладает самостоятельным, независимым от нее бытием.



(д) Интроекция и проекция 6 отношении к целос­тным объектам

С прогрессом психических функций Эго (перцеп­ции, памяти, синтеза и т. д.), ведущим к отношению типа «целостного объекта », эмоциональная жизнь ребенка значительно усложняется. На предыдущей стадии, из-за невысоких интеллектуальных возможностей и ис­пользования примитивных приемов вроде магии, от­вержения, всемогущества и расщепления1, ребенок воспринимает свои объекты (или частичные объекты) просто и однозначно: когда он удовлетворен, его объект любим и «хорош », когда фрустрирован, тот же объект «плох » и ненавидим; ребенок не осознавая, что обращался с различными сторонами одного и того же



1 См. гл. 9.
239


объекта как будто они суть два разных, независимых объекта. Когда же, в результате развития, эта техника диссоциации или расщепления становится недоступ­ной, ребенок оказывается перед лицом амбивалентно­сти, одновременности чувств любви и ненависти, при­вязанности и отвращения по отношению к одному и тому же объекту, и этот конфликт ведет к ситуациям обеспокоенности.

Хотя ребенок любит «хороший » частичный объект, его любовь к матери как личности — опыт более цен­ный, глубокий и богатый. Перипетии его любовных чувств теперь для него более значимы, чем на стадии примитивной любви к материнской груди. В то же вре­мя прежние страхи повреждения «хорошей» груди и преследования со стороны «плохой» развиваются в гораздо более сложное чувство вины (обеспокоенность в связи с уничтожением и потерей любимой матери, вызывающее критическое состояние, открытое Мелани Кляйн и названное «детским депрессивным состоя­нием»).

Б этой ситуации интроекция и проекция, бывшие ранее, на аутоэротической и нарциссической стадиях, главной защитой против фрустрации и утраты объек­та, приводят к сильнейшей неуверенности. Поскольку инстинктивная жизнь ребенка все еще находится под влиянием примата оральности, инкорпоративные и экспульсивные фантазии очень сильны. Рот, главный ин­струмент ранней любви, имеющий целью поглотить ее объект, также выступает основным органом выраже­ния агрессивных, враждебных импульсов и отторже­ния объекта. С угасанием механизмов расщепления угрожающие качества оральной активности ощущают­ся наряду с влечениями любви. Так возникает страх нанесения вреда любимой матери в самом процессе выражения любви к ней, страх потерять ее в результа­те действий, нацеленных на устойчивое обладание ею. Эти страхи усугубляются реальностью объекта люб-

ви, что является результатом возросшей монолитнос­ти, целостности Эго, т. к. теперь любимая и несущая удовольствие мать превращается также в опасную, фрустрирующую личность. Уступить желанию и ин­корпорировать «хороший » объект теперь чревато опас­ностью принять и все «плохое» в нем, и наоборот, из­гнание «плохого » внутреннего объекта грозит утратой «хорошего ». Тупик, в который заводят подобные чув­ства и фантазии, проявляется в припадках агрессии у ребенка старшего возраста, при которых, из-за одно­временной жажды любви и невозможности принять ее, не имеют успеха попытки как-то его успокоить. В ана­литической практике трансферные кризисы повторя­ют это психическое состояние. Как реакция на страхи такого рода у ребенка может возникнуть «торможе­ние» в развертывании механизмов проекции и интро­екции и отставании в развитии (о чем речь шла выше в этой главе). Или же возможно резкое чередование ин­троекции и проекции, паническое принятие и отторже­ние объектов, ведущее к неустойчивости, капризности и неспособности привязаться к предмету.

С другой стороны, подобные страхи могут спрово­цировать потерю достигнутого — ибо нарастающее страдание невыносимо — и регрессию к ранней, более примитивной стадии (параноидно-шизоидное состоя­ние)1. Здесь мы сталкиваемся с проблемой негативных сторон прогресса, обсуждаемых далее в следующей главе. Можно заметить, что такой дуализм не ограни­чивается механизмами проекции и интроекции.

Вообще говоря, вероятно, что психический процесс, снимающий те или иные конфликты и страхи, порож­дает другие, так что достигается лишь относительная свобода от беспокойства, относительный покой души. Такова психическая жизнь; затишье не может длиться долго, особенно в период роста и развития. Спокой-



1 См. гл. 8.

241



ствие, привилегия старых и мудрых, часто идет рука об руку с остановкой прогресса. Даже удовлетворение влечения, часто считающееся лучшей защитой от на­пряженности, приносит лишь временный успех; то и дело оно вообще ведет к провалу и само по себе высту­пает источником сильнейшего конфликта.

(е) Происхождение Эдипова комплекса

Прогресс личностных функций, результатом кото­рого является способность к узнаванию отдельных лич­ностей, коренным образом расширяет мир ребенка. Когда ребенок открывает соединение многочисленных впечатлений, ранее во многом изолированных и рых­лых, в понятии личности, он фактически встречает двух человек, мать и отца, и данная ситуация включает их взаимоотношения. Поле его эмоционального опыта не только расширяется количественно, но также изменя­ется качественно, поскольку он вступает в треуголь­ник объектных отношений, как известно, имеющий осо­бо важное значение.

В этом первичном треугольнике лежит источник Эдипова комплекса. Он отличен от развитого (теперь часто именуемого «классическим») Эдипова комп­лекса во всех аспектах, обусловленных примитивным характером психического состояния ребенка на этой стадии.

В то время, как узнавание людей открывает больше каналов для удовлетворения, а отец играет все боль­шую роль в его жизни и представляет объект любви, интереса и удовольствия, ребенок должен теперь справ­ляться со всеми стимулами, соблазнами и конфликта­ми, внутренне присущими отношениям в «треугольни­ке» личностей.

Новый и самый важный фактор, представляющий для ребенка проблему номер один, — это взаимоотно­шения родителей. Ребенок догадывается о физической близости между ними, и так познает реальность; но он

осознает эту близость в терминах собственных влече­ний, другими словами, его представления определяют­ся проекцией и, таким образом, значительно искажа­ют эту реальность. Родители делают Друг с другом то, что он хотел бы делать сам.

На этой примитивной стадии, у истоков Эдипова комплекса, инстинктивные влечения ребенка «поли­морфно извращены». Оральные, уретральные, аналь­ные и генитальные импульсы сосуществуют и состав­ляют в целом хаотический, взаимно пересекающийся, беспорядочный «узор»— условие конфликтующих требований, по своей сути фрустрирующих и испыты­вающих фрустрацию от внешнего мира.

Либидинозные цели смешиваются с деструктивны­ми и тенденция враждебности набирает силу благода­ря фрустрации и ревности. Беспомощность и всемогу­щество, преобладание фантазии над реальностью ведут к перемешиванию влечений и объектов. То, чего ребе­нок желает или боится, принимается им как реально происходящее, а страх и фрустрация ощущаются как преследование со стороны объектов.

В инфантильном мышлении-ощущении инстинк­тивные влечения реализуются в целом ряде специфи­ческих проявлений. Так, оральные влечения сопровож­даются фантазиями сосания, сжимания, кусания, разрывания, резания, опустошения и исчерпания, гло­тания, съедания, поглощения объекта; уретрально-анальные цели связаны со сжиганием, затоплением, по­гружением в воду, исторжением и взрывом, а также сидением и овладением объектом.

Благодаря бессознательному отождествлению различных органов и объектов, различие между ними может стираться; каждый орган может ощущаться как средство получения желаемого объекта или аг­рессивного нападения. Цели сжимания и особенно вы­резания локализованны в оральной, а также в уретоанальной области, объект может быть уничтожен и

243

посредством съедания1, и путем экскреции. Стремле­ние к отравлению или пачканию объекта занимает как бы промежуточное положение между оральными и уретро-анальными ориентациями.

На эти прегенитальные цели накладываются генитальные побуждения, так что вначале подлинно генитальные стремления проникновения или абсорбции, связанные с желанием произвести на свет и иметь де­тей, должны бороться с влиянием до-генитальных фан­тазий, в которых нет устойчивой границы между либидинозным и деструктивным и которые порождают интенсивные страхи.

Это сложное состояние собственных инстинктив­ных влечений ребенка и его фантазий представляет собой материал, резервуар, который он использует, обращаясь к отношениям между родителями. В ре­зультате у ребенка формируются представления о чем-то крайне опасном и угрожающем; эта «первич­ная сцена» (Фрейд) укоренена в детских фантазиях, действующих у истоков Эдипова комплекса.

Другой аспект комплексного состояния раннего ин­фантильного Эдипова комплекса связан с инкорпоративными фантазиями. Хотя инстинктивные побуждения из всех телесных источников конкурируют друг с дру­гом, как показано выше, оральные импульсы и механиз­мы доминируют на правах primus inter pares (примат оральности). Это значит, что инкорпоративные фанта­зии превалируют не только в отношении отдельных ин­дивидов, но и связывают их в образе «комбинированной родительской фигуры»2, чья угрожающая активность развертывается внутри детского Эго и тела ребенка. Все страхи внутреннего преследования, относимые на пре-



1 Одно из ранних открытий Фрейда, приведшее его к наибо­лее важным выводам, касается наличия каннибалистических импульсов на ранней стадии развития.

2 М. Кляйн. Психоанализ детей (1932).

дыдущей стадии к «частичным» объектам, теперь акти­вируются и усиливаются, будучи обращены к «комби­нированным» отцу и матери.

Инкорпорация проникает в фантазии ребенка об интимных отношениях родителей, так что, считает он, они инкорпорируют друг друга и друг от друга. По-видимому, именно эти представления ответственны за нетерпимость ребенка к родительскому союзу, при которой каннибалистический вариант «первичной сце­ны» порождает боязнь смерти родителей, которая оз­начала бы его собственную смерть. За этим главным страхом следуют другие либидинозные и враждебные фантазии, из которых здесь упомянем лишь одну. Она проистекает из желаний ребенка относительно гени­талий отца.

Как ребенок приобретает представление об отцов­ском пенисе, может все еще считаться открытым воп­росом. Необходимо учитывать как онто-, так и фило­генетические факторы, а среди первых — собственные генитальные побуждения ребенка. Здесь достаточно заметить, что желания и фантазии в связи с пенисом отца встречаются у детей обоего пола, и пенис, по край­ней мере, во многом тождественен материнской груди; в конце концов, доминирующие влечения носят в этом случае оральный характер (сосание, съедание, инкор­порация).

Перенося свои собственные импульсы на родите­лей (проекция), ребенок воображает, что в их сексу­альном союзе мать инкорпорирует пенис отца и носит его скрытым в своем теле (и что отец делает то же са­мое с материнской грудью)1. Эта мать с внутренним

1 Полное описание раннего инфантильного Эдипова комп­лекса должно было бы включать множество других чувств и фан­тазий, активных в этот период, к примеру, тех, что касаются материнских гениталий и тех, которые производны от экскре­торных ощущений и образов у ребенка. Вышесказанное отража­ет лишь некоторые аспекты крайне сложного процесса.
245


пенисом играет огромную роль в детских фантазиях. Она, кажется, обладает всем, чего желает ребенок, она отдает слишком мало и является его соперником по отношению к отцу. Обида усиливается по мере пере­хода от материнского молока к другому типу питания. Фрустрация, зависть и гнев стимулируют насильствен­ные импульсы вроде вторжения в тело матери и лише­ния ее того, что она скрывает.

В этом плане мать со скрытым внутренним пенисом можно считать предшественницей «фаллической жен­щины», женского персонажа с мужскими гениталия­ми. Согласно Фрейду, этот образ возникает на «фал­лической стадии» развития ребенка и, в сущности, представляет собой защиту против страха кастрации. Работа Мелани Кляйн открыла источник «фалличес­кой женщины » в матери периода зарождения Эдипова комплекса, когда, в соответствии с приматом ораль­ных инстинктов, инкорпоративные фантазии преобла­дают и ведут к представлению о внутреннем пенисе, который мать удерживает внутри тела.

В то время как мальчик в своем генитальном опы­те переживает мужские пенетративные импульсы по отношению к матери (непосредственный Эдипов комплекс), он также ощущает ее как соперницу в контексте собственных женственных рецептивных побуждений, направленных и на отца, и на мать с от­цовским пенисом. Таким образом, «женственная позиция» ребенка1, возникающая из оральных ин-корпоративных влечений, вступает в конфликт с его развивающейся мужественностью; обращенный Эдипов комплекс играет важную роль в хаотичес­ком полиморфном состоянии у истоков этого эле­ментарного конфликта. Идентификация с первым объектом любви, матерью, проистекающая из интроекции, усиливает гетеросексуальность девочки и

! М. Кляйн. Психоанализ детей.

гомосексуальные компоненты врожденной бисексу­альности мальчика.

Многие из желаний ребенка изначально неосуще­ствимы. К индивидуальным факторам внешней среды, причиняющим фрустрацию, добавляются общие при­чины фрустрации, вытекающие из неутомимого стрем­ления ребенка к либидинозному удовлетворению и де­структивных компонентов инстинктивных влечений. Таким образом, есть множество причин для ненависти ребенка к родителям, и эта ненависть фокусируется, в особенности, на их союзе. Ненависть предопределяет характер восприятия объекта. Ранние представления о физической близости родителей изобилуют враждеб­ными и деструктивными элементами, некоторые из них достигают позднее сферы сознательного. Понятие о половом акте как изнасиловании, при котором женщи­на является жертвой мужского насилия, или обоюдно отвратительном и деструктивном действии, представ­ление о женщине-вампире, высасывающей жизнь из партнера; чудовища фольклорные и мифологические, соединяющие мужское и женское начало или полу­люди, полу-звери — вот несколько примеров, свиде­тельствующих о страхе — продукте наиболее глубо­ких и ранних фантазий о родительском союзе.

Постепенно способность ребенка к реалистическо­му восприятию развивается, и параллельно он прогрес­сирует к конституированию генитальной зоны. Данный процесс предполагает преодоление догенитальных вле­чений, дифференциацию многих понятий, например, осознание отличий между разными частями тела и фун­кциями, укрощение деструктивных импульсов. Из ха­отической картины инстинктивных потребностей ран­него детского Эдипова комплекса кристаллизуется гетеросексуальный выбор объектов и стремление к лю­бовным генитальным контактам, включая желание «да­вать» и «принимать» ребенка (больше не отождеств­ляемого с пищей или фекалиями) вместе с родителями


247


противоположного пола, тогда как ненависть-сопер­ничество с родителями своего пола ограничены генитальной сферой.

В этом процессе роста, унификации и кристаллиза­ции, охватывающем первые детские годы, интроекция и проекция вносят важный вклад в изменение внутрен­него и внешнего мира, в смягчение агрессии и ее двой­ника, идеализации. Ребенок все больше теряет свою беспомощность и всемогущество, а родители — образ богов или монстров. Это происходит наряду с измене­ниями в фантазиях ребенка о своих внутренних объек­тах. Он все меньше ощущает их как физические объек­ты в границах своего тела и все более — как идеи и принципы, призванные направлять и предостерегать его во взаимоотношениях с миром. Так из примитивных представлений об инкорпорированных частях и инди­видах шаг за шагом строится система Супер-Эго.



Примечание

Термин «нарциссизм» восходит к древнегреческому миру о Нарциссе, влюбившемся в свое отражение в фон­тане. Это событие следует однако рассматривать в пол­ном контексте данной истории. Миф (который передают в нескольких вариантах) гласит, в основном, следующее. Одна нимфа (позднее увековеченная именем Эхо — тон­кость состоит в том, что оно совмещает награду с нака­занием, ведь она была чересчур болтлива) влюбилась в Нарцисса, но он отверг ее. Она умоляла Афродиту ото­мстить за нее, и Афродита ответила на ее мольбы тем, что заставила Нарцисса принять свое отражение в воде за морскую нимфу. Он отчаянно влюбился в прекрасное создание, увиденное в воде, и попытался обнять его. Ра­зочарование (фрустрация) от неудачных попыток при­близиться к любимой, пережитое Нарциссом, отрази­лось на увиденном им лице. Нарцисс подумал по ошибке, что его возлюбленная в отчаянии, и это пробудило в нем желание спасти ее, помочь ей, он страдал не только от

неудовлетворенных эротических желаний, но и от не­возможности избавить от страданий объект любви. В конце концов, он зачах от тоски и умер. Нарцисс был превращен в цветок, который носит его имя.

Согласно этому мифу, древние греки не верили в любовь к себе как первичное условие, а видели причи­ну в сложном характере объектной любви. Действи­тельно, именно тот факт, что Нарцисс пережил все эмо­ции, присущие объектной любви (от эротического желания до заботы о страдающем объекте и стремле­ния помочь, вернуть последнему счастье), и составля­ет его наказание за причиненную Эхо боль неразделен­ной любви. В то время как объективно он любил самого себя (свое отражение), субъективно он любил другого человека. Как следствие вины за отвергнутую Эхо, он был обречен скорбеть о недостижимом (потерянном) объекте и впасть в суицидальную депрессию.

Не пытаясь полностью проанализировать этот миф, добавим еще одно замечание касательно деталей опи­санной картины: Нарцисс, смотрит в воду и созерцает свое отражение, которое он воспринимает как объект. Более глубокий смысл открывается здесь, если приме­нить известное правило интерпретации, выводя проти­воположное из сказанного. Нарцисс смотрит в окру­жающий мир, в воду, но бессознательный смысл противоположен: он смотрит внутрь себя. Здесь, сле­довательно, описывается бессознательная фантазия об объекте (любви) внутри субъекта, и это является осно­вой для идентификации субъекта с объектом, представ­ленной в «явном » содержании мифа образом зеркаль­ного отражения субъекта, принятого по ошибке за объект. То, что Нарцисс был сыном Нимфы, придает его переживаниям дополнительную остроту.

Следует заметить, что древнегреческое понимание нарциссизма близко к выводам Мелани Кляйн, к кото­рым она пришла эмпирически, исследуя детские фан­тазии в процессе анализа.


249


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18