Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга «Развитие в психоанализе»




страница5/18
Дата21.02.2017
Размер5.89 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
(1 год и 8 ме­сяцев) с плохо развитой речью, увидела туфлю матери с оторванной и болтающейся подошвой. Ребенок пришел в ужас и плакал. Почти целую неделю девочка убегала и плакала, если видела мать в любых туфлях, и принимала ее только в ярких домашних тапочках. Несколько меся­цев мать не могла носить туфли, вызвавшие первую ре­акцию. Постепенно девочка забыла о страхе и разреши­ла матери носить любые туфли. В 2 года и 11 месяцев, однако (спустя 15 месяцев), она вдруг сказала матери испуганным голосом: «Где поломанные туфли мамы?». Мать осторожно сказала, опасаясь нового приступа пла­ча, что она отослала их обратно, а девочка ответила: «Они могли бы съесть меня целиком».

«Просящую каши » туфлю ребенок видел как угро­жающий рот. Девочка реагировала таким образом в возрасте одного года и восьми месяцев, хотя фантазия могла быть переведена в слова лишь более, чем год спу­стя. Здесь мы имеем самое очевидное из возможных доказательств, что фантазия чувствуется и пережива­ется как реальность задолго до того, как она может быть выражена словами.



Фантазии и сенсорный опыт

Слова, следовательно, являются поздно возника­ющими средствами выражения внутреннего мира на­ших фантазий. В то время, когда ребенок может ис­пользовать слова (даже примитивные слова вроде «Беби о-о-о-о!»), он уже прошел длинный и сложный путь психических переживаний.

Первое исполнение желания в фантазии, первая «галлюцинация» связана с ощущением. Определенные приятные ощущения (удовольствие органов) должны иметь место, если ребенок выживает. Если, например, первый сосательный импульс не привел к приятному удовлетворению, у младенца развивается острая тре­вога. Сосательный импульс может в последующем по­давляться или стать менее координированным. В край­них случаях может иметь место полное подавление кормления, в менее драматических примерах «худо­ба» и замедленное развитие. Если, напротив, благода­ря естественной общности ритмов матери и ребенка или умелому решению возникающих проблем младенец получает приятное удовлетворение от груди, развива­ется хорошая координация сосательного процесса, ко­торая поддерживается автоматически и способствует жизни и здоровью1.

Изменения в температуре контактной поверхнос­ти, сильные звуковые и световые раздражители и т. д.,



1 М.М. Миддлмор. Мать и дитя (1941).
151





очевидно, ощущаются как болезненные. Внутренние раздражители голода и желания контакта с материнс­ким телом также болезненны. Но ощущения тепла, желаемого контакта, удовлетворения от сосания, сво­боды от внешних раздражителей и т. п. вскоре прино­сят приятные переживания удовлетворения. Во-пер­вых, вся масса желаний и фантазий порождается ощущениями и аффектами. Голодный, желающий теп­ла или напуганный ребенок чувствует реальные ощу­щения во рту, в конечностях и во внутренностях. Для него это означает, что с ним нечто делают, или что он сам делает то-то и то-то, чего он хотел бы или боялся. Он чувствует, как будто он делает что-то — дотра­гивается, сосет или кусает грудь, которая в настоя­щий момент недостижима. В другое время он может чувствовать, что его насильно и болезненно лишили груди, или же, что она его кусает. Вначале, по-види­мому, все это происходит без визуальных и пласти­ческих образов.

Интересный материал по этому вопросу предостав­лен М.М. Миддлмор1. Речь идет об анализе девочки 2 лет и 9 месяцев, которая проходила лечение по поводу тяжелых нарушений питания. В ее играх, как дома, так и во время анализа, она все время кусалась. «Среди про­чих игрушек она предпочитала кусающуюся собаку, крокодила, льва, ножницы, которые могли резать чаш­ки, дробильную машину и машину для размалывания цемента». Ее бессознательные фантазии и сознатель­ные игры были на удивление деструктивного харак­тера. В действительности, она с самого рождения от­казывалась сосать грудь, и мать вынуждена была отказаться от попыток кормить ребенка грудью в свя­зи с совершенным отсутствием реакций. Когда ее при­вели к аналитику, она ела очень мало и только после предварительных уговоров. У девочки не было ни опы-



1 Там же, р. 189—190.

та реальной «атаки » на грудь, ни даже опыта сосания, только укусы, как у тех животных, жестокие нападе­ния которых она воспроизводила в своих играх. М.М. Миддлмор предположила, что телесные ощуще­ния, т. е. муки голода, которые беспокоили ребенка, были источником этих фантазий о кусании кого-то и ее самой1 (Прим. 4.).

В последующем самые ранние фантазии, растущие из телесных импульсов, «спаиваются » с телесными ощу­щениями и аффектами. Они прежде всего выражают внутреннюю и субъективную реальность, но с самого начала связаны с настоящим, хотя и ограниченным су­женным, переживанием объективной реальности.

Первые телесные переживания выстраивают первые воспоминания, а внешняя реальность все сильнее вплетается в ткань фантазии. Проходит до-



1 В 1943 г. во время дискуссии Британского психоаналити­ческого общества У.К.М. Скотт заметил, что взгляд взрослых на тело и психику как на раздельные виды опыта не является оче­видным для младенца. Для взрослых легче наблюдать сосание, чем вспомнить или понять, чем является сосание для младенца, для которого не существует дихотомии «психика—тело», но есть единое, недифференцированное переживание сосания и фанта­зирования. Даже те виды психических переживаний, которые впоследствии мы различаем как «(ощущения» и «чувства*, не могут быть разделены в раннем возрасте. Ощущения и чувства как таковые возникают путем развития из первичной целостно­сти переживания, которым является ощущение-чувство-фанта­зирование. Это целостное переживание постепенно дифферен­цируется, разделяясь на различные аспекты: движения тела, ощу­щения, воображение, знание и т. д.

Вспомним, что, согласно Фрейду, «Эго вначале и прежде все­го — телесное Эго» (The Ego and the Id (1923), р. 31). Как сказал др. Скотт, мы должны лучше понять, что означает «тело» в бес­сознательных фантазиях и учитывать различные исследования «схемы тела», проведенные неврологами и психологами. По его мнению, бессознательная схема тела или «фантазия о теле» иг­рает большую роль во многих неврозах и во всех психозах, осо­бенно в различных формах ипохондрии.


153



вольно много времени, прежде чем фантазии ребен­ка приобретают способность выражаться в пласти­ческих образах или ощущениях: визуальных, слу­ховых, кинестетических, прикосновении, запахе, вкусе и т. д. И эти пластические образы, и драмати­ческие выражения фантазий постепенно развивают­ся вместе с артикулированным восприятием внеш­него мира.

Однако фантазии не происходят из артикулиро­ванного знания внешнего мира, их источник находится внутри, в инстинктивных импульсах. Например, тор­можение питания, иногда появляющееся у совсем ма­леньких детей и очень часто у детей после отнятия от груди на втором году жизни, оказывается (в процессе последующего анализа), проистекает из тревоги, свя­занной с первичными оральными желаниями алчной любви и ненависти: страха уничтожения (посредством разбивания на куски и поедания) единственного объек­та любви — груди, которая ценится так высоко и же­лается так страстно1.

Иногда полагают, что бессознательные фантазии, такие как «разбить на куски», не могут возникнуть в душе ребенка до тех пор, пока он не поймет, что раз­бить на куски человека значит убить его или ее. Такой взгляд неуместен. Здесь не учитывается тот факт, что такое знание является унаследованным в телесных импульсах как двигатель инстинкта, 6 цели инстинкта, в возбуждении органа (в данном случае, рта).

Фантазия о том, что страстные желания разрушат грудь, не требуют, чтобы ребенок действительно видел объекты, которые поедаются и уничтожаются, а затем пришел к выводу, что он тоже может сделать нечто по­добное. Эта цель, т. е. связь с объектом, является на-



1 Целью оральной любви является инкорпорация или пожи­рание, «это вид любви, соединяющийся с прекращением отдель­ного существования объекта». См.: Фрейд. Влечения и их судьба (1915), с. 123.

следственной по характеру и направленности импуль­са и связанного с ним аффекта.

Возьмем другой пример: проблемы ребенка, свя­занные с мочеиспусканием, общеизвестны. Постоян­ный энурез — частый симптом даже у детей среднего возраста. Из анализа детей и взрослых известно, что эти проблемы возникают из особенно мощных фан­тазий, касающихся деструктивного воздействия мочи и опасностей, связанных с актом мочеиспускания. (Эти фантазии обнаруживаются и у здоровых людей, но по некоторым причинам они особенно активны у несдержанных детей.) Проблемы в контроле за моче­испусканием мы связываем теперь с фантазиями о том, что моча представляет собой могущественное зло. Тревога эта, в свою очередь, берет начало в дест­руктивных импульсах. Прежде всего потому, что ре­бенок хочет, чтобы его моча была такой опасной, он и приходит к выводу о том, что она в действительности является таковой. Этот вывод изначально не связан с тем, что мать подходит к кровати каждый раз, когда он обмочился, или с тем, что он убедился в реальной опасности своей мочи, или с сознательным понима­нием, что во внешней реальности люди и в самом деле могут утонуть и обжечься.

Ситуация возвращает нас к раннему детству. В фан­тазии: «Я хочу утопить и обжечь мать своей мочой » мы сталкиваемся с выражением агрессии и бешенства ре­бенка, желанием атаковать и уничтожить мать с помо­щью мочи, отчасти связанным с вызываемой ею фруст­рацией. Он хочет затопить ее мочой в жгучем гневе. «Жгучий» является определением как его телесных ощущений, так и силы его агрессии. «Затопление » так­же обозначает ощущение силы переживаемой им не­нависти и его всемогущества, когда он наводняет халат матери. Младенец чувствует: «Я должен уничтожить плохую мать». Он преодолевает чувство беспомощно­сти могущественной фантазией: «Я могу и уничтожу


155



ее» — всеми доступными ему средствами1. И когда уринарный садизм достигает своего пика, он чувству­ет, что все, что он может сделать, это обжечь мать своей мочой. Несомненно, «обжигать» и «топить» от­носится к тому, как его захватывает и наводняет бес­помощная ненависть, в которой он сгорает. Весь мир наполнен его гневом, и он сам будет уничтожен им, если не сумеет выплеснуть гнев на мать, разряжаясь на ней своей мочой. Вода, прорвавшая плотину, реву­щий огонь, разлившаяся река или штормовое море, наблюдаемые как внешняя реальность, связываются в его психике с ранними телесными переживаниями, инстинктивными целями и фантазиями. Когда он дает имена этим явлениям, он может иногда перевести эти фантазии в слова.

Точно так же обстоит дело с экскрементами ребен­ка, которые он рассматривает как хорошие вещи и хо­чет преподнести в подарок матери. Б определенных случаях и при определенном настроении ребенок чув­ствует, что его кал и моча — это то, чего хочет мать, и дарение их является выражением его любви и благо­дарности к ней. Такие фантазии о кале и моче как бла­гах, несомненно, усиливаются тем фактом, что мать радуется, если он испражняется в соответствующем месте и в соответствующее время. Но его наблюдение за удовлетворением матери не является первичной при­чиной восприятия их как хороших. Источник лежит в его желании дать их как хорошие, т. е. накормить мать так же, как она кормит его, доставить ей удовольствие и сделать то, чего она хочет; а также в его чувстве цен­ности (goodness) своих органов и всего тела в целом, когда он любит мать и чувствует ее хорошее располо­жение к себе (feeling her good to him). Его моча и кал становятся таким образом инструментом его способ-



1 Часто хватание, касание, взгляд и другие действия также воспринимаются как чрезвычайно опасные.

ности к любви, так же, как голос и улыбка. Поскольку в распоряжении у ребенка так мало ресурсов для вы­ражения как любви, так и ненависти, он должен исполь­зовать все функции своего тела и его выделения для выражения глубоких и ошеломляющих желаний и чувств. Его моча и кал могут быть плохими и хороши­ми, в соответствии с его желаниями в момент испраж­нения и способом (включая время и место), которым они продуцируются.

Эти чувства и страхи, связанные с продуктами соб­ственного тела, соотносятся с так называемыми «тео­риями детской сексуальности». Фрейд первый обра­тил внимание на тот факт, который впоследствии широко наблюдался, что маленькие дети сознательно и бессознательно создают собственные спонтанные те­ории о происхождении детей и природе сексуальных отношений родителей, основанные на их собственных телесных возможностях. Например, они могут быть убеждены, что дети делаются из еды, а отношения ро­дителей заключаются во взаимном кормлении и поеда­нии. Отец кладет хорошую еду в мать, он кормит ее своими гениталиями, а она взамен кормит его своей гру­дью, а после этого у нее внутри появляются дети. Или они возникают из кала. Отец вкладывает кал внутрь матери, и до той степени, до которой ребенок любит и способен переносить любовь родителей друг к другу, он может чувствовать, что это хорошо, и что это по­рождает жизнь внутри матери. В другое время, когда он чувствует ненависть и ревность, и совершенно не может переносить взаимоотношений между родителя­ми, он жаждет, чтобы отец вложил плохой кал внутрь матери — опасное, взрывчатое вещество, которое уничтожит ее изнутри, или помочится на нее таким об­разом, чтобы навредить ей. Совершенно очевидно, что эти инфантильные сексуальные теории не выводятся из наблюдения внешних событий. Ребенок никогда не наблюдал, чтобы дети делались из пищи или кала, ни-

157




когда не видел отца, который мочится на мать. Его пред­ставления о взаимоотношениях между родителями основаны на его собственных телесных ощущениях, возникающих под воздействием мощных чувств. Его фантазии выражают его желания и страсти, используя телесные импульсы, ощущения и процессы в их мате­риальном выражении (Прим. 5).

Разнообразные содержания ранних фантазий, спо­собы их переживания ребенком и формы выражения находятся в соответствии с его телесным развитием и его способностью чувствовать и знать. Они являются частью его развития, расширяются и усложняются с ростом его телесных и психологических ресурсов, на­ходятся под влиянием его медленно созревающего Эго и оказывают обратное влияние на него.



Связь ранних фантазий с первичным процессом,

Самые ранние и рудиментарные фантазии, связан­ные с сенсорными переживаниями и являющиеся по сути, аффективными интерпретациями телесных ощу­щений, характеризуются теми качествами, которые Фрейд описал как относящиеся к «первичному процес­су »: отсутствие координации влечения, отсутствие чув­ства времени, противоречия и отрицания. Далее, на этом уровне не существует ограничений внешней ре­альности. Переживания сводятся к реакциям «все или ничего», и отсутствие удовлетворения переживается как позитивное зло. Потеря, неудовлетворенность или лишения ощущаются как позитивное, болезненное пе­реживание.

Мы все знакомы с ощущением «быть наполненным пустотой». Пустота является позитивной в ощущении, точно так же, как и темнота является реальным явле­нием, а не просто отсутствием света, какими бы ни были наши представления. Темнота падает как занавес или штора. Когда приходит свет, он прогоняет темноту, и так далее.

Так, когда мы говорим (обоснованно), что ребенок чувствует мать, которая не устраняет источник боли, «плохой » матерью, мы не имеем в виду, что у него есть ясное представление о негативном факте — матери, ко­торая не устраняет источник боли. Это более поздняя версия. Боль сама по себе позитивна, «плохая мать» является позитивным переживанием, вначале неотли­чимым от боли. Когда в возрасте приблизительно 6 ме­сяцев ребенок садится и видит, что его мать как вне­шний объект не приходит, когда он этого хочет, он может установить связь между тем, что он видит (она не приходит) и болью или неудовлетворением, кото­рые он испытывает1.

Когда ребенку не хватает матери и он ведет себя так, «как будто он никогда не увидит ее вновь», это не означает, что у него есть понятие об ограничиваю­щем времени. Скорее, это свидетельствует о том, что его боль потери носит абсолютный характер, обла­дая отчетливым признаком «никогда», до тех пор, пока психическое развитие и переживание време­ни — как медленно созидающаяся внешняя реаль­ность — не привнесут конечность в восприятие и во­ображение.

Однако первичный процесс не следует рассматри­вать как занимающий все психическое пространство ребенка в некий период времени. Он может играть ве­дущую роль в первые дни жизни, но мы не должны про­пускать первых попыток приспособления младенца к внешней среде, а также факта, что удовлетворение и фрустрация переживаются с самого момента рожде­ния. Прогрессирующее изменение реакций младенца в первые несколько недель и далее показывает, что уже к возрасту двух месяцев имеется довольно высокая



1 Это очень упрощенное описание сложного процесса, ко­торый более полно разработан Паулой Хайманн и Мелани Кляйн в последующих главах.

159





степень интеграции восприятия и поведения, с первы­ми признаками памяти и предвидения.

С этого времени ребенок проводит все увеличиваю­щееся количество времени в исследовательских играх, которые являются одновременно и попыткой приспо­собления к реальности, и активным средством выра­жения фантазии (осуществлением желания и защитой от боли и тревоги).

В действительности «первичный процесс » являет­ся ограниченным понятием. Как писал Фрейд: «На­сколько мы знаем, не существует психического аппа­рата, обладающего лишь первичным процессом, и в этом смысле это теоретическая фикция» (Прим. 6). Позже он говорил о «запаздывающем появлении» вторичного процесса, что выглядит как противоречие. Противоречие разрешается, если мы будем говорить о «запаздывающем появлении» не как о моменте воз­никновения первых рудиментарных признаков, а как о полном становлении вторичного процесса. Такой взгляд лучше всего соответствует тому, что мы наблю­даем в реальном развитии детей, их приспособлении к реальности, контроле и интеграции.

Инстинкт, фантазия и механизм

Теперь мы должны рассмотреть другой важный ас­пект нашей проблемы — связь между инстинктами, фантазией и механизмами защиты. Изрядные трудно­сти и определенные неясности по этому вопросу воз­никают в процессе многочисленных дискуссий. Одна из целей этого раздела — прояснить связи между раз­личными концепциями.

Различия между, например, фантазией инкорпора­ции и механизмом интроекции не всегда отчетливо на­блюдаются. В дискуссиях о конкретных оральных фан­тазиях поедания или, другими словами, инкорпорации конкретного объекта, мы часто сталкиваемся с выра­жением: «Он интроецировал объект». Иногда люди

говорят об «интроецированной груди», снова смеши­вая конкретную телесную фантазию с общим психи­ческим процессом. Особенно это касается механизмов интроекции и проекции, хотя проблема связи между инстинктами, фантазией и механизмами защиты мо­жет быть решена более общим способом с учетом все­го разнообразия психических механизмов.

Рассмотрим, в частности, «интроекцию» и «проек­цию»: это абстрактные термины, названия определен­ных фундаментальных механизмов или методов фун­кционирования психической жизни. Они касаются таких явлений, когда определенные идеи, впечатления и влияния принимаются внутрь личности и становятся ее частью. Или же того, что некоторые аспекты или эле­менты личности отторгаются и приписываются друго­му человеку, группе людей или части окружающего мира. Эти общие психические процессы, вполне разли­чимые как у детей, так и взрослых, в обычной жизни и в кабинете врача, являются «механизмами», т. е. опре­деленными способами, с помощью которых реализу­ется психическая жизнь, средством контроля над внут­ренним напряжением и конфликтами.

Эти психические механизмы тесно связаны с опре­деленными мощными фантазиями. Фантазии инкорпо­рации (поедания, абсорбции и т. д.) любимых и ненави­стных объектов, личностей и их частей внутрь нас самих находятся среди наиболее ранних и наиболее глубо­ких бессознательных фантазий, целиком оральных по своему характеру, поскольку они являются психичес­кими представителями оральных импульсов. Некото­рые из этих оральных фантазий были описаны выше, например: «Я хочу принять и я принимаю ее (мать или грудь) внутрь меня». Следует четко представлять раз­личие между фантазией инкорпорации и общим пси­хологическим механизмом интроекции. Последний имеет гораздо более широкое значение, чем первая, хотя и тесно связан с ней. Для понимания отношения

161




между фантазией и механизмом мы должны более тщательно рассмотреть отношения их обоих к инстин­кту. По нашему мнению, фантазия является переда­точным звеном между инстинктом и Эго-механизмом.

Инстинкт понимается как пограничный психосоматический процесс. Он имеет телесную цель, направ­ленную на конкретный внешний объект. Он имеет пред­ставителя в психике, который называется «фантазией». Человеческая активность произрастает из инстинктив­ных потребностей. Только с помощью фантазии, кото­рая должна удовлетворить наши инстинктивные по­требности, мы способны попытаться реализовать их во внешней реальности (Прим. 7).

Будучи психическими явлениями, фантазии, тем не менее, касаются прежде всего телесных целей, боли и удовольствия, направленных на какой-либо объект. Противопоставленные внешним или телесным реаль­ностям, фантазии, подобно другим психическим про­цессам, являются фикцией, поскольку их нельзя по­трогать руками или увидеть. Однако они являются реальностью в переживании субъекта. Это настоящая психическая функция, и она имеет реальные эффекты не только во внутреннем мире психики, но также и во внешнем мире телесного развития субъекта и его пове­дения, а также в душах и телах других людей.

Мы уже вскользь коснулись примеров конкретных фантазий; например, у маленьких детей с ними связаны такие проблемы, как фобии и трудности, связанные с кормлением и испражнениями. К этому можно доба­вить так называемые плохие привычки, тики, отрицание авторитетов, лживость и воровство и т. д. Мы говорили также об истерических конверсионных симптомах у людей всех возрастов как о выражении фантазий1.



1 Фрейд. Продолжение лекций по введению в психоанализ (1932), с. 375: «Истерические симптомы есть плод фантазий, а не реальных событий*.

Следующим примером могут служить трудности с питанием и пищеварением, головные боли, подвержен­ность простудам, дисменоррея и многие другие психо­соматические симптомы. Даже обычные телесные ха­рактеристики, не имеющие отношения к заболеваниям, как например, тон голоса во время разговора, пантомимика, походка, характер рукопожатия, выражение лица, почерк и общие манеры прямо или косвенно на­ходятся под влиянием конкретных фантазий. Эти пос­ледние обычно очень сложны, связаны как с внутрен­ним, так и с внешним миром, а также с психологической историей индивида.

Примечательно, насколько часто и до какой сте­пени подобные телесные выражения индивидуальных фантазий могут изменяться, временно или постоян­но, в процессе анализа. В момент депрессии, напри­мер, манера ходить и держать тело, выражение лица и голос, телесный ответ пациента на окружающий мир и других людей будет сильно отличаться от ответа во время возбуждения, отрицания, поражения или по­пыток контролировать тревогу и т. д. Эти изменения в процессе анализа иногда выглядят довольно драма­тично.

Во внешней жизни люди могут иметь периоды час­тых ошибочных действий и тенденции к несчастным случаям: падениям, переломам, спотыканиям, потерям вещей1.

Нужно только посмотреть на людей в обычной жиз­ни, в метро, автобусе, или ресторане, или семейной жизни, чтобы увидеть бесконечное разнообразие те­лесных характеров, в частности, манер, индивидуаль-

1 «Предрасположенность к несчастным случаям» давно об­наружена промышленными психологами. Хорошо известная пословица, гласящая, «если вы разбили одну вещь, будьте увере­ны, что разобьете еще три, прежде чем закончите», является весомым подтверждением того, что такие тенденции имеют кор­ни в фантазиях.

163





ных предпочтений в одежде и речи, и т. д., через кото­рые выражаются доминирующие фантазии и эмоцио­нальные состояния, связанные с ними.

Аналитическая работа дает возможность понять, что означают эти разнообразные детали, какие именно меняющиеся наборы фантазий действуют в психике пациента: о его собственном теле и о других людях, о его телесных или социальных связях с ними, сейчас или в прошлом. Многие из таких телесных черт изменяют­ся, иногда очень заметно, после анализа стоящих за ними фантазий.

Точно так же более широкое социальное выраже­ние характера и личности демонстрирует силу фанта­зий. К примеру, отношение людей к таким вещам, как время, деньги или собственность, к опозданиям и пун­ктуальности, возможности давать или брать, лидерству или подчиняемости, пребыванию «на острие событий » или работе в коллективе и так далее и тому подобное, всегда в процессе анализа оказывается связанным с каким-либо набором фантазий. Развитие этих фанта­зий может быть прослежено через их различные за­щитные функции в связи с конкретными ситуациями, назад к их истокам в первичных инстинктивных про­цессах.

В своем исследовании исключений Фрейд рассмат­ривал удивительные примеры характеров людей, счи­тающих или провозглашающих себя исключительны­ми1. Такие люди ведут себя так, будто находятся вне всяких требований других людей, членов семьи или врача, внешнего мира в целом. Фрейд обратился к шек­спировскому Ричарду III, как крайнему примеру этого явления, и связал некоторые из фантазий, лежащие за внешне простым вызывающим поведением Ричарда с его уродством, Фрейд предполагал, что монолог Ри-



1 Некоторые типы характера из психоаналитической прак­тики (1915).

чарда1 — не просто вызов, но бессознательный довод (который мы можем назвать фантазией): «Природа нанесла мне вред, отказав в красоте формы, которая завоевывает любовь людей. Жизнь предоставляет мне возмещение за это, и я получу его. У меня есть право быть исключением, переступить через те связи, кото­рыми другие позволяют себя связать. Я могу делать неправильные вещи потому, что со мной поступили не­правильно».

Я могу привести пример из собственного аналити­ческого опыта. Подросток приступил к терапии в свя­зи с серьезными трудностями дома и в школьной жиз­ни, таких как очевидное вранье, которое, несомненно, будет раскрыто, агрессивное поведение, дикая нео­прятность в одежде. В целом, поведение этого шест­надцатилетнего мальчика шло совершенно вразрез с традициями его семьи. Это было поведение социаль­ного изгнанника. Даже когда анализ принес существен­ное улучшение, так что он смог поступить на службу в Воздушные Силы вскоре после начала войны, он не мог следовать нормальному для его социальных обстоя­тельств ходу событий. Он отлично работал в армии и
1 «Один я — не для нежных создан шуток!

Не мне с любовью в зеркало глядеться:

Я видом груб, в величии любви

Не мне порхать пред нимфою беспутной;

И ростом я и стройностью обижен, Обезображен лживою природой;

Не кончен, искривлен и раньше срока

Я выброшен в волнующийся мир — Наполовину недоделок я.

И вышел я таким хромым и гадким,

Что, взвидевши меня, собаки лают!

Вот почему, надежды не имея

В любовниках дни эти коротать,

Я проклял ваши праздные забавы

И бросился в злодейские дела...».


165




заслужил прекрасную репутацию, но отказывался при­нять офицерский чин. В начале анализа он был одинок и несчастен, совершенно не имел друзей. Позже он мог поддерживать прочную дружбу, его очень любили в сержантской столовой, но он был совершенно не в со­стоянии жить в соответствии с общественными тради­циями своей семьи, в которой было много известных офицеров.

Заболевание этого мальчика, как всегда, опреде­лялось многими сложными причинами — внешними обстоятельствами и внутренними реакциями. У него была богатая фантазийная жизнь, но доминировала в ней фантазия, в которой единственным способом пре­одоления ненависти к младшему брату (в конечном счете, к отцу) представлялся отказ от всех амбиций в их пользу. Он чувствовал, что для них обоих — него и брата (нормального, одаренного и счастливого чело­века) — невозможно быть любимым матерью и отцом. В телесных терминах, для них обоих, него и младше­го брата (а в конечном счете, отца), было невозможно иметь потенцию. Это мнение родилось в глубинах его души из ранних фантазий об инкорпорации отцовс­ких гениталий. Он чувствовал, что если он всосет ге­ниталии отца от своей матери, проглотит их и будет обладать ими, то хорошие гениталии будут уничто­жены, его младший брат не получит их, никогда не вырастет, никогда не станет потентным, любимым или мудрым, никогда не будет существовать! Выбирая от­каз от всего в пользу младшего брата (отца), мальчик изменил и смог контролировать агрессивные импуль­сы по отношению к родителям, а также и свой страх перед ними.

У этого мальчика многие вспомогательные внутрен­ние процессы и внешние обстоятельства привели к тому, что эта фантазия стала доминировать в его жиз­ни. Утвердилось мнение, что существует только один вид объектов: эта хорошая грудь, эта хорошая мать,

этот хороший пенис отца. И если кто-то обладает этим идеальным объектом, другой должен страдать от его потери, становясь таким образом опасным для обла­дателя. Эта фантазия широко обнаруживается, хотя у большинства людей она видоизменяется и уравнове­шивается в процессе развития, играя менее значимую роль в жизни.

Фрейд также подчеркивает, что провозглашенное Ричардом чувство собственной исключительности пе­реживается всеми нами, хотя у большинства людей происходит его видоизменение, коррекция или пере­крытие. Фрейд пишет: «Ричард являет собой гигантс­кое преувеличение того, что мы все можем обнару­жить в себе» (Прим. 8). Наш взгляд на базовую и постоянную роль фантазии не только в невротичес­ких симптомах, но также и в нормальном характере и личности находится в соответствии с фрейдовскими комментариями.

Возвратимся к проблеме фантазии инкорпорации. Психический процесс бессознательной фантазии ин­корпорации описывается в абстрактных терминах как процесс интроекции. Мы видели, что каким бы ни было название явления, оно вызывает реальные психичес­кие эффекты. Это не есть настоящее поедание и гло­тание, но оно приводит к настоящим изменениям Эго. Эти «простые» убеждения в отношении внутренних объектов: «У меня внутри есть хорошая грудь» или, возможно, «У меня внутри кусающаяся, мучающая меня плохая грудь — я должен убить ее и освободить­ся » и тому подобные, — приводят к реальным эффек­там: глубоким чувствам, реальному поведению в от­ношении других людей, глубоким изменениям Эго, характера и личности, развитию симптомов, вытесне­ний и способностей.

Фрейд рассматривает связь между такими ораль­ными фантазиями и ранними процессами интроекции в своем эссе «Отрицание». Здесь он утверждает, что не


167


только интеллектуальные функции суждения и про­верки реальности «рождаются из взаимодействия пер­вичных инстинктивных импульсов» (курсив мой. — С.А.), покоясь на фундаменте механизма интроекции (момент, который мы вкратце рассмотрим); он также показывает роль, которую играют в этом порождении фантазии. Описывая тот аспект суждения, который предполагает или отрицает определенное свойство предмета, Фрейд пишет: «В переводе на язык древней­ших, оральных инстинктивных импульсов суждение гласит: «Вот это я хочу съесть, а это вот — выплюнуть », в перенесении на более общий план — «Вот это я хочу ввести в себя, а это вот — из себя исключить». То есть: «Это должно быть во мне » или «Это должно быть вне меня»1. Желание, сформулированное таким образом, является тем же, что и фантазия.

То, что Фрейд образно назвал здесь «языком ораль­ного импульса >>, в другом месте он обозначил как «пси­хическое выражение» инстинкта, т. е. фантазии, кото­рые являются психическим выражением телесной цели. В этом примере Фрейд показывает, что фантазия яв­ляется психологическим эквивалентом инстинкта. Но в то же время он формулирует субъективный ас­пект механизма интроекции (проекции). Фантазия яв­ляется связью между импульсом Ид и механизмом Эго, средством, которое одно преобразует в другое. «Я хочу съесть это, следовательно, я уже съел это » — является фантазией, которая представляет импульс Ид в психической жизни. В то же время это субъективное переживание механизма (или функции) интроекции.

Проблема лучшего понимания процесса интроек­ции, связанного с фантазией инкорпорации, часто ре­шается таким образом: интроецируется «образ» или «имаго». Это суждение действительно правильно, но слишком формально и требует привлечения сложных

1 Отрицание (1925), с. 367.

феноменов для объяснения всех фактов. Оно описы­вает только предсознательный процесс, но не бессоз­нательный.

Как может кто-либо, будь то психолог или любой другой человек, понять это отличие: то, что он «прини­мает в себя», его внутренний объект, является на са­мом деле образом, а не материальным объектом? Пу­тем длительного и сложного развития. Такое развитие, среди прочего, должно включать следующие шаги.

а) Ранние фантазии строятся в основном на основе оральных влечений, связанных со вкусом, обонянием, прикосновением (губ и рта), кинестетических, висце­ральных и других соматических ощущениях. Эти фан­тазии очень тесно связаны с переживанием «принятия объектов внутрь» (сосание и глотание). Визуальные элементы относительно незначительны.

б) Эти ощущения (и образы) являются телесными переживаниями и вначале не связываются с внешними, пространственными объектами. (Кинестетические, генитальные или висцеральные элементы обычно имеют такую связь). Они дают фантазии конкретное телесное качество «яйности » («me-ness»), которое переживает­ся в теле. На этом уровне образы едва ли отличимы от настоящих ощущений и внешних восприятий. Кожа еще не воспринимается как граница между внутренней и внешней реальностью.

в) Визуальные элементы в восприятии постепенно нарастают, сливаясь с тактильными переживаниями и пространственно дифференцируясь. Эти ранние зри­тельные образы в большой степени остаются «эйдети­ческими » — возможно, до трех-четырех лет. Они очень живые, конкретные и часто путаются с восприятием. Более того, они еще долго остаются в тесной связи с соматическими реакциями: они переплетены с эмоци­ями и требуют немедленного действия. (Многие дета­ли, относящиеся к этой теме, хорошо разработаны пси­хологами.)


169




г) В процессе развития, когда зрительные элементы в восприятии (и соответствующих образах) начинают доминировать над телесными, становясь дифференци­рованными и пространственно интегрированными, что, в свою очередь, делает более ощутимыми различия между внутренним и внешним миром, конкретные те­лесные элементы в общем переживании восприятия (и фантазирования) большей частью подвергаются вы­теснению. Визуальные, обращенные вовне элементы фантазии становятся относительно деэмоционализированными, десексуализированными, независимыми в сознании от телесных пут. Они становятся «образа­ми» в более узком смысле, представителями (representation) внешних объектов «в психике » (но не их осоз­нанными телесными инкорпорациями). Приходит «понимание» того, что объекты находятся снаружи психики, а их образы — внутри нее.

д) Такие образы обладают энергией, воздействую­щей на психику, находясь «в ней»; т. е. они влияют на чувства, поведение, характер и личность, основываясь, в свою очередь, на вытесненных соматических ассоциа­циях в бессознательном мире желаний и эмоций, кото­рые составляют связь с Ид и которые в бессознатель­ных фантазиях означают, что объекты, к которым они относятся, находятся внутри тела, инкорпорированы.

В психоаналитической дискуссии мы слышим боль­ше об «имаго», чем об образах. Различие между «има-20» и «образом» можно свести к следующему: а) «има­го» описывает бессознательный образ; б) «имаго» обычно относится к человеку или его части, ранним объектам, в то время как «образ» может быть любым объектом или ситуацией, человеком или наоборот; в) «имаго» включает все соматические и эмоциональ­ные элементы субъективного отношения к воображае­мой фигуре, телесные связи с Ид в бессознательной фантазии, фантазию инкорпорации, которая лежит в основе процесса интроекции, в то время как в «образе »

соматические и большая часть эмоциональных элемен­тов вытеснены.

Если мы рассмотрим детали того, как другие психи­ческие механизмы действуют в психике наших пациентов, каждый механизм окажется связанным с конкретной фан­тазией или видом фантазий. Они всегда переживаются как фантазии. Например, механизм отрицания выража­ется в психике субъекта приблизительно так: «Если я не буду замечать его (болезненный факт), он не будет суще­ствовать». Или: «Если я не буду замечать этого, никто не будет знать, что оно существует на самом деле ». В конеч­ном счете этот аргумент может быть прослежен в приме­нении к телесным импульсам или фантазиям, например: «Если нечто не выходит из моего рта, это означает, что у меня внутри его нет», или «Я могу не допустить, чтобы кто-нибудь знал, что нечто находится у меня внутри». Или: «Хорошо, если оно выйдет из моего заднего прохода как газы или кал, но оно не должно выйти изо рта как слова ». Механизм скотомизации переживается как: «Чего я не вижу, в то не обязательно верить » или «Чего я не вижу, не видят и другие, оно не существует».

Механизм навязчивой исповеди (который исполь­зуют многие пациенты) предполагает следующий бес­сознательный аргумент: «Если я скажу это, больше этого не скажет никто» или «Я могу восторжествовать над ними, говоря это первым, или получить их любовь, по крайней мере, имея вид хорошего мальчика»].

В общем, можно сказать, что Эго-механизмы про­исходят в конечном счете из инстинктов и врожденных телесных реакций. «Эго является дифференцирован­ной частью Ид» (Прим. 9).

1 В анализе за «ценностью» (goodness) таких навязчивых ис­поведей может быть открыто сильное желание восторжество­вать над аналитиком, унизить его.

«Он засунул в рот свой палец,

и стянул сливу,

и сказал: «Какой я хороший мальчик*.


171

Фантазии, образы памяти и реальность

Цитируя фрейдовское «Отрицание», мы отметили, что интеллектуальные функции суждения и проверки реальности «происходят из первичных инстинктивных импульсов». Если фантазия является языком этих пер­вичных инстинктивных импульсов, можно предполо­жить, что фантазия включена в самое раннее развитие Эго в его отношении к реальности, поддерживает разви­тие проверки реальности и знания об окружающем мире.

Мы уже убедились в том, что ранние фантазии свя­заны с ощущениями и аффектами. Эти ощущения, вне зависимости от того, насколько они усиливаются аф­фектами, приводят переживающую психику в контакт с внешней реальностью, а также выражают импульсы и желания1.

Внешний мир рано привлекает к себе внимание ре­бенка и тем или иным способом удерживает его посто­янно. Первые психические переживания возникают в результате массивных, разнообразных раздражителей, в том числе взятия и отталкивания груди во время пер­вого кормления. Это значимое переживание в первые 24 часа жизни должно вызывать первую психическую активность и предоставить материал как для памяти, так и для фантазий. Фантазия и проверка реальности на самом деле присутствуют с первых дней жизни2.



1 Ср. главу 2.

2 Понимание того, что такие внешние факты, как способ кормления и ухода в самом начале жизни, позднейшее эмоцио­нальное отношение и поведение обоих родителей, актуальные переживания потери и перемен, приобретают значение для ре­бенка в контексте его фантазийной жизни, придает больший вес реальным переживаниям, чем считают те, кто не знаком с их фантазийной ценностью. Эти ранние переживания на заре жиз­ни имеют сильнейшее влияние на характер фантазий ребенка, а следовательно, и на формирование его личности вообще, его социальных отношений, интеллектуальной одаренности или от­ставания, невротических симптомов и т. д.

Внешнее восприятие начинает воздействовать на психические процессы с определенного момента (с мо­мента рождения, хотя вначале оно не воспринимается как внешнее). Сначала психика обрабатывает большин­ство внешних стимулов точно так же, как и инстинк­тивные: посредством примитивных механизмов проек­ции и интроекции. Наблюдение за детьми в первые недели жизни показало, что если внешний мир не удов­летворяет желаний или фрустрирует нас, он сразу же становится ненавистным и отвергается. Мы боимся его, наблюдаем за ним и приближаемся к нему для того, чтобы защититься от него; но до тех пор, пока он не будет наделен определенной порцией либидо через связь с оральным удовлетворением и таким образом не получит определенную порцию любви, мы не станем с ним играть, изучать его и понимать.

Вместе с Фрейдом мы утверждаем, что разочарова­ние в галлюцинаторном удовлетворении есть первый рывок к некоторой степени приспособления к реаль­ности. Голод не удовлетворяется галлюцинированием груди, будет ли это внешний или внутренний объект, хотя ожидание удовлетворения становится более пе­реносимым с помощью фантазии. Рано или поздно гал­люцинации рассыпаются и начинается приспособление к реальным условиям (например, требования к внеш­нему миру с помощью плача, поисковых движений, принятия определенной позы и совершения нужных движений при приближении соска). Здесь лежит нача­ло адаптации к реальности и развития соответствую­щих навыков и восприятия окружающего мира. Разо­чарование может быть первым стимулом в адаптивном принятии реальности, но откладывание удовлетворе­ния, необходимое для усложняющегося обучения и мышления о внешней реальности, может быть перене­сено ребенком в том случае, когда последние также удовлетворяют инстинктивные потребности, представ­ленные в фантазиях. Обучение зависит от интереса, а

173



интерес происходит из желания, любопытства и стра­ха — особенно, желания и любопытства.

Б своих развитых формах фантазийное мышление и реальное мышление являются различными психичес­кими процессами, различными способами достижения удовлетворения. То, что они имеют различный харак­тер на момент полного развития, не предполагает, что реально мышление действует независимо от бессоз­нательных фантазий. Они не просто «смешиваются и переплетаются»1, их отношения немного более интен­сивны. По нашему мнению, реальное мышление не мо­жет работать без сосуществующих и поддержива­ющих его фантазий2, т. е. мы продолжаем «принимать вещи в себя» нашими ушами, «поедать» глазами, «чи­тать, отмечать и переваривать» всю свою жизнь.

Эти сознательные метафоры представляют бессоз­нательную психическую реальность. Известно, что все раннее обучение построено на оральных импульсах. Первый поиск и захват груди постепенно переносится на другие объекты, рука и глаз лишь со временем полу­чают независимость от рта как инструменты исследо­вания и познания внешнего мира.

В течение средней части первого года жизни рука младенца тянется ко всему, что он видит, чтобы поло­жить это в рот, вначале чтобы съесть это, или, по край­ней мере, пожевать и пососать, а позже — чтобы по­чувствовать и исследовать нечто. Это означает, что



1 М. Брайерли однажды заметила: «фантазийное мышление ... и реальное мышление постоянно смешиваются и переплета­ются в паттернах текущей психической активности — у взрос­лых и у детей».

В. Штерн также пространно пишет (хотя и в отношении со­знательных фантазий ребенка) об этом «взаимном, близком сме­шении реальности и воображения, которое, согласно его выра­жению, является «фундаментальным фактом» («Психология раннего детства», с. 277).



2 Ср. глава 4.

объекты, к которым ребенок прикасается, которыми манипулирует, на которые смотрит и которые изучает, наделены оральным либидо. Он не интересовался бы ими, если бы это было не так. Если бы на любой стадии он был полностью аутоэротичен, он никогда бы ничему не научился. Инстинктивное стремление принимать предметы в душу через глаза и пальцы (и уши также), стремление к рассматриванию, прикосновению и ис­следованию удовлетворяет некоторые оральные жела­ния, фрустрированные первичным объектом. Воспри­ятие и интеллект развиваются из этого источника либидо. Рука и глаз сохраняют оральное значение всю оставшуюся жизнь в бессознательных фантазиях и ча­сто, как мы видели, в сознательных метафорах.

В своих статьях «Анализ младенцев» и «Значение символообразования в развитии Эго» Мелани Кляйн принимает взгляд Ференци, что (первичная) идентифи­кация, являющаяся предшественником символизма, «возникает из попытки ребенка обнаружить в каждом объекте собственные органы и их функции», и мнение Эрнеста Джонса1, что принцип удовольствия делает возможным уравнять два различных объекта вслед­ствие аффективного интереса. С помощью клиничес­кого материала она показала, как первичная символи­ческая функция внешнего объекта позволяет Эго совершенствовать фантазию, развивает сублимацию в процессе игры и манипуляции, строит мост от внутрен­него мира к интересному внешнему миру, познанию физических объектов и событий. В игре ребенка трех-четырех месяцев ясно виден его благожелательный интерес к миру, его эксперименты и открытия в этом направлении, В этой игре он демонстрирует (наряду с другими механизмами) процесс символического обра­зования, связанный с теми фантазиями, которые, как мы позднее обнаруживаем в процессе анализа, актив-

1 Теория символизма (1916).

175






ны в это время. Внешний физический мир наделяется значительным количеством либидо благодаря про­цессу символообразования (symbol-formation).

Почти каждый час свободных ассоциаций в анали­тической работе открывает нам что-то из фантазий, ко­торые породили (в основном, через символическое об­разование) и поддерживали развитие интереса к внутреннему и внешнему миру, процесс обучения ему, из которых черпалась энергия для поиска и системати­зации знаний о нем. Известно, что, с определенной точ­ки зрения, каждый пример столкновения с реальнос­тью, практической или теоретической, также является сублимацией1.

Это, в свою очередь, означает, pari passu опре­деленная мера «синтетической функции» использует­ся с самого начала жизни на основе инстинктивных по­требностей. Ребенок не мог бы учиться, не мог бы приспособиться к внешнему миру (человеку) без опре­деленного вида и степени контроля и вытеснения, а так­же удовлетворения инстинктивных потребностей, по­степенно развивающихся с момента рождения.

Если, следовательно, интеллектуальные функции развиваются из взаимодействия первичных инстинктив­ных импульсов, для понимания как фантазий, так и про­верки реальности и интеллекта, мы должны рассматри­вать психическую жизнь в целом и видеть взаимосвязи между этими различными функциями в целостном про­цессе развития. Если мы разделим их и скажем: «Это восприятие и знание, а это — нечто совершенно другое и отдельное, это «просто» фантазии», — мы упустим роль этих функций в развитии (Прим. 10).

Определенные аспекты сплетения между мыслями и фантазиями были обсуждены в моей работе «Интел-

1 См. например, Э.Ф. Шарп: Сходные и различные бессозна­тельные детерминанты, лежащие в основе сублимации чистого искусства и чистой науки.

лектуальный рост маленьких детей»1. Прямые записи спонтанных игр в группе детей от двух до семи лет по­зволили продемонстрировать, как такие игры, берущие начало из бессознательных фантазий, желаний и тре­вог, создают практические ситуации, которые требуют знания внешнего мира. Эти ситуации часто создаются ради них самих, как проблемы познания и понимания, приводя таким образом к открытию фактов реальнос­ти или к вербальным суждениям и выводам. Это случа­ется не всегда — игра в течение некоторого времени может просто повторять саму себя, но в любой момент может возникнуть новая линия вопросов или аргумен­тов, и может быть предпринят новый шаг одним или всеми детьми, участвующими в игре.

Б частности, наблюдения позволили установить, что спонтанные игры создают и усиливают первые формы мышления «как будто» (as if). В таких играх ребенок из­бирательно воссоздает те элементы из прошлых ситуа­ций, которые могут вобрать его эмоциональные или ин­теллектуальные потребности настоящего момента, адаптируя детали, одну за другой, к текущей игровой си­туации. Способность восстанавливать прошлое в игре ка­жется тесно связанной с развитием способности воссоз­давать будущее в конструктивных гипотезах и развивать следствия «если ». Игра воображения ребенка имеет зна­чение не только для адаптивных и творческих интенций, которые, развитые в полной мере, отличают художника, романиста или поэта, но также и для чувства реальности, научного отношения и развития логического мышления.

Заключение

Теперь мы можем обобщить основные положения этой статьи.

1. Понятие фантазии в психоаналитической мыс­ли постепенно расширяется. Сейчас оно нуждается в

177




прояснении и расширении для интеграции всех имею­щихся фактов.

2. О взглядах, высказанных здесь:

а) фантазии являются первичным содержанием бессознательного психического процесса;

б) бессознательные фантазии прежде всего касают­ся тела и представляют инстинктивные цели по отно­шению к объектам;

в) фантазии в первом приближении являются пси­хическими представителями либидинозных и деструк­тивных инстинктов; в процессе раннего развития они разворачиваются также в защиты, равно как в испол­нение желаний и содержания тревоги;

г) постулированные Фрейдом галлюцинаторное «исполнение желаний», «интроекция и проекция» яв­ляются основой фантазийной жизни;

. д) через внешние переживания фантазии развива­ются и приобретают способность быть выраженными, но их существование не зависит от этих переживаний;

е) фантазии не зависят от слов, хотя при опреде­ленных обстоятельствах они приобретают способность выражаться в словах;

ж) самые ранние фантазии переживаются в ощу­щении, позже они принимают форму образов и драма­тических картин;

з) фантазии имеют психические и телесные эффек­ты, например, в конверсионных симптомах, телесных качествах, характере и личности, вытеснении и субли­мации;

и) бессознательные фантазии образуют действую­щую связь между инстинктами и психическими ме­ханизмами. Каждый Эго-механизм, исследуемый в деталях, может быть рассмотрен как произрастающий из особого вида фантазии, которые, в конечном счете берут начало из инстинктивных импульсов. «Эго явля­ется дифференцированной частью Ид». «Механизм» — это абстрактный термин, описывающий определенные

психические процессы, которые переживаются субъек­том как бессознательные фантазии;

к) приспособление к реальности и реальное мыш­ление требуют поддержки со стороны сосуществую­щих бессознательных фантазий. Наблюдение за путя­ми, которыми приобретается знание о внешнем мире, показывает вклад фантазий в обучение ребенка;

л) бессознательные фантазии реализуют свое вли­яние в течение всей жизни, как у нормальных людей, так и у невротиков. Различия заключаются в специфи­ческом характере доминирующих фантазий, связан­ных с ними желаний или тревоги, их взаимодействии друг с другом и с внешней реальностью.

Примечания к главе 3

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18